Достойная любви. Сборник повестей

Знакомство

Для легкого времяпрепровождения у девушки Кати появилась приятельница. Она познакомилась с ней однажды на дискотеке.

Та стояла одиноко у колонны в зале, и Катя осмелилась позвать ее составить ей компанию. С тех пор девушки время от времени виделись на дискотеках. Катя, как правило, заходила за Таней, — так звали подругу, которая жила с мамой в квартире в пятиэтажке в соседнем микрорайоне. Мама не всегда легко отпускала дочь, но Таня старалась отпроситься, она тоже искала свою любовь.

«…Напротив общежития стоял дверец культуры. В один из осенних выходных мы с Таней в очередной раз пошли на дискотеку. Настроение было особенно приподнятым: в тот день пришло необычно много людей. Вскоре зазвучала медленная мелодия. Мы с Таней отошли в сторонку.

Вдруг ко мне подошел мужчина средних лет и, говоря с заметным акцентом, пригласил на танец. Культурно так. Мы потанцевали. Следом за этим предложил посидеть в кафе-баре, что располагался в соседнем от танцпола помещении. Там за столиком сидел его друг. Я позвала Таню с собой, но мои новые знакомые пришлись явно ей не по душе, и она быстро ретировалась.

На столе в баре — спиртное, сигареты. Я не курила. Немного выпила вина. Мой знакомый назвался Нуриттенем. Ну и имечко, зато не затертое. Сразу понятно, что из глубинки Турции приехал. Мы весело пообщались. Мое знание языка облегчило задачу. Он говорил по-английски лучше, чем по-русски.

У нас завязалось общение. Мой знакомый работал инженером по крыше на стройке, осуществляемой турецкой фирмой. Строили гостиницу. Стройка находилась недалеко от моего общежития…»

Через некоторое время Нурритен позвал Катю к себе в гости на съемную квартиру, где проживал один. Квартира располагалась в центре города, в трех остановках от университетского общежития.

С тех пор девушка часто приходила туда, и через некоторое время и вовсе переехала к Нурритену.

Вечерний страж

Несмотря на то, что квартира располагалась на седьмом этаже, она была мрачноватая и угрюмая. И находиться в ней одной было неуютно даже днем. А Кате часто приходилось ждать прихода друга до двенадцати и порой до часа ночи.

По мере приближения сумерек квартира начинала наполняться странными паутинообразными нитями, расходившимися во все стороны. Эти нити постепенно расширялись и уплотнялись. Они разбухали до такой степени, что заполняли собой все пространство квартиры. И Катя уже не ходила, а буквально продиралась сквозь них.

И как только начинало смеркаться, она включала свет везде: в прихожей, на кухне, в одной из комнат и даже в ванне и туалете. Свет защищал ее. Он не давал «неорганическим» существам материализовываться.

Оставались еще две, неосвещенные комнаты, и когда девушка проходила мимо них, то испытывала непреодолимое чувство, что стоит ей немного замешкать около них, как ее тут же поглотит тьма.

«…Мне еще повезло, за тот период времени, какой мы жили в квартире, ни разу не отключали свет.

Позже перегорела лампочка в прихожей. А прихожая была связующим центром квартиры. В нее выходили все три комнаты, кухня, санузел. И, чтобы хоть как-нибудь размыть нахлынувшую в нее темноту, включала свет в тех двух комнатах.

После одиннадцати часов вечера я прекращала всякое хождение по квартире. Забиралась в кресло или на диван в большой комнате, включала музыку, чтобы не давила тишина, и учила уроки или, говоря точнее, пыталась что-либо учить.

Иногда мой страх перед обитателями тьмы доходил до такой степени, что, кроме всего прочего, включала телевизор, надеясь, что это поможет остановить неудержимо нараставшую панику.

В какой-то момент у дверного косяка появлялась фигура «главного стража» квартиры. Он стоял, прислонившись к стене, загораживая проход больше, чем наполовину. Мной овладевал такой невыразимый ужас, что я начинала судорожно умолять его: «Только не показывайся мне! Я не хочу тебя видеть! Я не могу видеть тебя!» И уже чуть не плача: «Не показывайся, пожалуйста».

Страж стоял, не двигаясь, и только пристально за мной наблюдал. Его замораживающий взгляд пригвождал меня к месту, и я теряла всякую способность концентрироваться на какой-либо мысли.

Так мы и смотрели друг на друга. Я, боясь лицезреть его, была готова в любую минуту отдать концы. А он, питаясь моим страхом, потихоньку вытягивал из меня жизненные силы.

Это продолжалось до тех пор, пока в прихожей не раздавался звонок. Тогда я с отчаянной смелостью бросалась открывать дверь.

С приходом моего друга власть менялась. Он не признавал существование никаких духов, никаких альтернативных миров…»

Это делало Катиных мучителей бессильными. И они прекращали охотиться на нее и отступали…

Роковой портрет

«…Мой турецкий друг любил рисовать. Повсюду в квартире стояли картины, написанные маслом на холсте. Ряд из них не был закончен. А те, что были завершены, можно было бы отнести к неплохим работам. Некоторые мне очень понравились. То, что у моего друга был художественный вкус, стало очевидным, когда я принимала душ в ванной. Она имела общую стену с туалетной комнатой. Под потолком комнаты соединялись застекленным окном.

Занавески не наблюдалось в ванной. Моюсь я как-то. Вдруг, наклонившись за мылом, краем глаза захватила что-то в том окне. Я вздрогнула, испугавшись. Посмотрев на окно еще раз, увидела Нуриттена, во все глаза созерцавшего меня. Потом он мне объяснил, что у меня очень красивое тело, и он не мог не смотреть.

И пошло после этого. Мне приходилось позировать перед ним. То во время подготовки к семинарам мне нужно было замереть, то он не давал сойти с кровати, и приходилось лежать, не шевелясь, пока он не заканчивал набросок.

Это был самый романтичный период наших отношений. Дело шло к замужеству. Нуриттен все чаще поговаривал о поездке к родителям. Я боялась, хотя втайне лелеяла эту поездку.

Нуриттен не был красив и телом не очень вышел. Эти недостатки покрывала его любовь к музыке. Он слушал разных исполнителей, как то Стинга, Криса де Бурга, Робби Уильямса, Джо Кокера, но предпочтение отдавал песням Элтона Джона. Душа Нуриттена плакала под его пение.

Красивая лирическая музыка вошла в мою жизнь, о существовании которой ранее и не догадывалась. Нуриттен, сам того не зная, открыл для меня мир звуков и картин.

Однажды случайно, делая уборку в одной из комнат, наткнулась на портрет. На большом холсте формата «А1» я увидела себя…

О Боже, портрет показывал мне себя, да такую красивую. Немного в турецком стиле, с пунцовыми губами, пышными волосами, распущенными по плечам, в какой-то неизвестной мне кофте. Проникнув благодарностью к своему другу, решила ничего не говорить о своей находке. Подумала, когда наступит время, он сам покажет портрет, а пока не стоило лезть с расспросами.

С этим портретом вышла история.

У нас все шло хорошо, если бы не жуткий случай. У хорошего всегда есть оборотная, темная сторона. Эта сторона проявилась в его турецкой крови, а моя — в моем природном упрямстве.

Оговорюсь, не судите строго! Мало ли что у вас в жизни происходило или еще произойдет.

К Нуриттену как-то заявились гости: супружеская пара — турок и русская. Они засели на кухне. Нуриттен сказал мне сидеть в своей комнате и учить уроки и закрыл в комнату дверь.

Мне стало так обидно! Я села на кровать, не зная, как поступить в этой ситуации. Из кухни раздавался смех, громкий говор. Им явно было очень весело. И без меня!

Я пошла на кухню, желая стать частью веселья. Стол был накрыт яствами восточной кухни — гости привезли с собой. Нуриттен снова меня выпроводил, ссылаясь на то, что мне надо писать диплом, а они долго просидят. Он наложил мне в отдельную вазу фрукты и конфеты, я прихватила со стола нож для очистки плодов. Меня словно не замечали, будто я — пустое место.

Я была взбешена. Какие уроки?!? И почему они должны там веселиться, а я тут одна сидеть!?! Мог хотя бы внятно объяснить, чем ему так дороги гости и почему хочет, чтобы он сидел там с ними один…

Обведя глазами комнату, мой взгляд упал на портрет. Вместе с ним еще несколько картин стояли там. Подоконник был просторным, окно высоким, и на нем хватало места для размещения около десятка холстов в багетах.

Я взяла нож и… порезала картину!

Раз… другой… третий…

Достаточно.

Мой гнев улетучился. Ох! Что я наделала?

Он же меня убьет!

Это картина — его творение, которое он создавал втайне, вероятно, имело высокое значение для него!

Что было дальше, лучше не описывать, все равно не поверите. Нуриттен почувствовал неладное. Унюхал.

Пришел. Увидел.

Набросился на меня.

Я забралась на подоконник.

— Если только тронешь меня, порежу все картины! — сказала я, выставив ноже перед собой.

Он кричал, как раненый зверь.

Гости прибежали на крик.

Он показал им на мою «работу». Художник стенал. Захотелось убежать прочь из квартиры и вернуться в общежитие. Его драгоценные гости позволили мне сойти с окна, выйти в коридор, и там они меня схватили.

Один бежал за веревкой. Другой держал. Третий связывал меня.

Мне связали руки и ноги и положили на пол прямо у входа, головой рядом с грязным ковриком.

Пока меня связывали, я кричала в истерике. Мне заткнули рот кляпом. Все произошло очень быстро.

Где они только веревки нашли? С собой привезли, что ли? Практикуют, наверное, такое обращение с людьми. Меня оставили лежать на полу в прихожей, а сами снова ушли на кухню. И закрыли там дверь.

Что я чувствовала, описывать, пожалуй, не нужно. Слезы, обиду на Нуриттена, сожаление о содеянном, злобу на гостей.

Через какое-то время Нуриттен подошел ко мне, достал кляп.

— Будешь еще так делать? — спрашивает.

— Нет, не буду… — проговорила я.

Но меня не развязали. Дали еще полежать. Примерно через час гости ушли. Тогда меня развязал мой будущий жених.

Я молча собрала вещи и ушла в общежитие. Это было лучше всего. Примерно через два дня нарисовался Нуриттен. Мы поговорили, все выяснили и даже посмеялись…»

Катя и Нуриттен простили друг другу все. Правда, Нуриттен больше не рисовал свою возлюбленную. От всего его творчества у Кати сохранилась только парочка набросков.

Турецкая невеста

«…Все обиды были позади.

Я ехала в Турцию.

Мой друг Нуриттен, как будущий муж, хотел показать меня своей семье.

Признаюсь, было страшновато: а вдруг не понравлюсь?

Надо сказать, что перед поездкой мы с Нуриттеном посетили моих родителей. Мама должна знать, с кем отпускать свою дочь. Нуриттен привез полный пакет продуктов, пакет фруктов. Он был вежлив и корректен. Мама и папа видели, что их дочь очень увлечена своим ухажером. Глаза сияют, у того вроде тоже…»

Несколько слов о родителях Кати. Это простые люди интеллигентных профессий. Мама всю жизнь проработала бухгалтером и экономистом. Добывала хлеб своим бесконечным трудом. Папа из каменщиков сделал себя специалистом-тренером по шахматам. «Сделал себя» означает, что сам научился играть в шахматы, получил высокий разряд, сам написал программу обучения подопечных, сам приложил усилия для открытия шахматного клуба в своем поселке.

Родители Кати, безусловно, были бы рады сложившейся жизни своей дочери, поэтому благословили Катю на поездку. И если опасения у них при этом и имелись, то Катя о них ничего не знала. Боялись, наверное, спугнуть «птицу счастья».

«…Его семья жила далеко в глубине страны, в обыкновенном провинциальном городе Газиантепе. И чтобы попасть туда из Стамбула, нужно было ехать всю ночь на автобусе (железной дороги, как известно, в Турции нет).

Путешествие, занявшее более двенадцати часов, меня утомило так, что, когда мы достигли Газиантепа, хотелось одного — спать. Но впереди меня ждала встреча с семьей старшего брата Нуриттена — Мехмеда, и мое желание я положила в сундучок.

В доме брата — он встретил нас на автовокзале — Нуриттен представил меня Айше, жене Мехмеда, их одиннадцатилетней дочери Ниде и четырехлетнему сыну Мурату, которые мне сразу очень понравились. Когда прошли в гостиную, показалось, что я попала в музейную залу, в которой были выставлены позолоченные чаши и блюда на низких резных столиках, роскошный диван, величавые кресла и стулья с высокими спинками…

После завтрака, довольно приторного (я еще только начинала пробовать турецкую кухню, и многие блюда вызывали у меня, по меньшей мере, недоумение), Айша провела нас в комнату, в которой она по моей просьбе уже приготовила постель.

Турецкая постель явилась для меня полной неожиданностью. Она представляла собой широкую, высокую, мягкую и вместе с тем упругую перину, которая располагалась прямо на полу в центре комнаты. Никакой кровати, которая бы ее поддерживала. И я испытала огромное наслаждение, когда, наконец, после утомительной дороги и стрессового знакомства с родными моего дорогого турка, растянулась на ней.

Зайдя в ванную комнату, совмещенную с туалетом, мои чувства пришли в состояние тихого восторга. Она представляла собой просторную комнату, сверкающую чистотой. Оглядевшись, решила принять турецкий душ. Он отличался от привычного европейского тем, что его можно было принимать не только стоя, а также сидя и лежа на теплом кафельном полу.

Чуть позже сделала еще одно открытие. Оказалось, что в этой комнате можно, удобно расположившись в углу на унитазе, свободно разглядывать себя в висящее на противоположной стене большое зеркало и заодно думать о преходящих материальных ценностях этого мира.

Отдохнув с дороги и плотно пообедав, мы все вместе отправились к отцу Нуриттена, жившему со своей новой женой (мать Нуриттена умерла много лет назад) и дочерью Эссин, сестрой Нуриттена. Я дрожала как осиновый лист, когда мы подходили к дому Ахмеда, так звали отца. Лихорадочно пыталась вспомнить какое-нибудь приветствие на турецком языке. Пришлось бормотать русское «Здравствуйте». Мое волнение улеглось, когда вместо грозного главы семейства, каким описывал Нуриттен отца, увидела доброжелательное лицо старого человека.

Потом мы все сидели в гостиной, пили чай, ели фрукты и разговаривали. Вернее, разговаривали они, а я лишь изредка кратко отвечала на задаваемые мне вопросы (переводимые на русский Нуриттеном) и в общей беседе участия практически не принимала.

По окончании визита Нуриттен сообщил мне, что отец разрешает ему жениться на мне, и что я произвела на всех благоприятное впечатление.

На ночь мы вернулись в дом семьи брата.

Утром проснулась от того, что какой-то очень заунывный, но красивый звук проникал в комнату. Прислушалась: на улице кто-то протяжно пел на арабском языке. Лежа с закрытыми глазами, наслаждалась этим удивительно чистым и звенящим в предрассветной тишине пением. Мое воображение незаметно перенесло меня в древность, окутывая какой-то невысказанной тайной и одновременно напоминая о чем-то, до боли знакомом, но очень давно безвозвратно утерянном в веках. Позднее Нуриттен объяснил, что утром и вечером со всех минаретов поется ежедневная молитва, называемая «азан».

Нуриттен ушел по каким-то своим делам, а вечером мы пошли гулять по городу. Нуриттен показал мне и своим сестрам, которых мы позвали с собой, одно из таинственных местечек, в которых бывают только отчаянные влюбленные. Там, укрывшись от придирчивых глаз моралистов, за чашкой кофе или без него, встречаются парень и девушка, чтобы поговорить о своей любви…

Попив горький кофе и ничего не сказав о своей, мы вышли на улицу.

Когда мы уезжали, нас провожала вся семья Нуриттена. На прощанье все женщины, одна за другой, целовали меня. Айша даже всплакнула, и я готова была сама заплакать.

По прибытии в Стамбул Нуриттен захотел показать меня еще одним родственникам — семье родного брата отца Айхана, которого он очень любил. Нас встретили хозяйка, сам Айхан, бабушка, двое взрослых, статных сыновей и очень красивая шестнадцатилетняя дочь Факма. Все, кроме бабушки, владели в той или иной степени английским, и потому наш разговор здесь более походил на общение.

Побыв у них немного и попив турецкого чая, мы попрощались. Они же, провожая нас, предложили мне остаться у них жить, а их детям стать сестрой, что прозвучало весьма неожиданно и не могло не тронуть меня. Я тоже чувствовала, что все они как-то вдруг стали родными для меня…»

Мечты прошлого

Нуриттен работал в строительной компании с мировым именем, и по очередному контракту ему пришлось уехать в один из подмосковных химических городков строить совместный с Российским завод по производству женских прокладок.

А Катя оканчивала университет, мечтала о замужестве и пылала готовностью следовать за любимым, куда бы то ни было. Нуриттен звал ее к себе, говорил, что скучает безумно и ждет каждый день. Много ли нужно молодой влюбленной девушке, мнящей себя уже счастливой с человеком, с которым прожила почти год, полностью доверяя ему и ожидая от жизни больших перемен? И едва защитив диплом, не думая ни о чем и сжигая за собой все мосты, Катя устремилась на его зов.

«…В начале нашей совместной жизни мне ни о чем не приходилось жалеть, ведь на поверку все мои мечты стали реальностью.

Новое место жительства, муж без пяти минут, свободный «график» жизни. Это, как я сначала думала, значит, когда сам себе хозяин, ни перед кем не надо держать отчет за свои действия.

Спустя месяц Нуриттен предложил мне работать переводчиком в его фирме.

— Не хочу!

Мой отказ вызвал на его лице гримасу неудовольствия. Собственно этим он и ограничился, не сказав больше ни слова о работе. Рабочий день с восьми и до восьми с одним выходным в неделю, хотя бы и за доллары, меня совершенно не устраивал. И, несмотря на то, что это была возможность реализовать свои профессиональные умения, отсутствие свободного времени не входило в мое представление о семейной жизни.

Прошло полгода, и все эти мечты стали для меня мечтами прошлого. При ближайшем рассмотрении они казались весьма невзрачными. Эту невзрачность усиливало мое одиночество: работа моего «любимого» длилась от зари до зари при двух выходных днях в месяц. Кроме того, страшное экологическое состояние городка, где нам пришлось осесть: отравленный воздух, отравленная вода, чахлые деревца и такие же люди — порождали чувство утраты чего-то прекрасного и естественного. Мое одиночество и безделье давали мне возможность читать и думать.

Я искала пути познания мира и вселенной, желая проникнуть в тайны и глубины мира, о существовании которых обычный человек даже не подозревает. От этого желания у меня дрожало все внутри, и я, как натянутая струна, жаждала, чтобы на ней сыграли волшебную симфонию.

Я путешествовала по разным мирам вместе с Карлосом Кастанедой, он первый открыл для меня, что все окружающее нас есть лишь наше желание, наши представление, и мы не видим ничего дальше них. Тогда как на самом деле мир совершенно другой, намного ярче, богаче, он необозрим и бесконечен в своем проявлении.

Как-то мой друг мне сказал: «Ты не со мной. Ты со своим Кастанедой». И это была правда. Он умел улавливать мое внутреннее состояние и чувствовать мое отношение к нему очень тонко. Я же хотела быть с ним, звала его с собой, звала познавать незнаемое. Но мой друг меня не понимал, он самодовольно заявил:

— Я все уже знает, что следует знать, и нет ничего, что можно было бы еще узнавать.

И это стало концом, вернее, его началом.

Наши отношения начали стремительно разлагаться. Все, что нас объединяло, безвозвратно рушилось. Мои мысли, чувства, желания тянулись вверх робкими росточками. Его же — стлались низко к земле, мертвой петлей перетягивая мои тонкие всходы. Так создавались условия для моего побега.