Наблюдатели. Сосуды наших душ

– Но почему именно несущая стена? Нельзя чего-нибудь попроще?!

Арчи посмотрел на Рейнольдса так, словно тот только что признался, что Маргарет, перебрав с алкоголем, купается голой в их фонтане в «Серебряных кедрах», напевая песни своей и Алана молодости. Даже Селеста отвлеклась от съемки и обернулась.

– Что я такого спросил? – не выдержал Рей их взглядов.

– Вы точно встречаетесь? – саркастически спросил друг. Никсон кивнул. – Лили рисует с детства и хотела сначала поступать на архитектора концертных залов в Скалистогорский институт архитектурной инженерии.

Арчи сделал паузу, видя, как вытянулось от удивления лицо Рейнольдса. Лили никогда ему об этом не говорила. Он даже не знал, что она рисует.

– Ну да… – подтвердила Селеста. – Вот только стоимость обучения там… – она присвистнула. – А конкурс на стипендию для одаренных Лили не прошла. А отчим денег не дал. Хотя про это, думаю, ты знаешь.

Рей в знак подтверждения кивнул.

– Так вот, – продолжил Арчи, отхлебнув кофе с коньяком. – После того как отчим фактически оставил ее без наследства покойной бабки, Лили начала искать варианты бесплатного обучения. А их, мягко скажем, немного. В Проценториуме нет ничего. В Валдарионе есть, но при условии получения гражданства. В Алмаранте нам делать нечего – студентов недружественной страны там вряд ли встретят с почестями. Вот и остается Арлюминер, в который единственный прямой билет – Смотрины. Четвертого не дано… – грязно-зеленые глаза Арчи на миг блеснули той мимолетной жалостью, которую испытывают прохожие, видя чужое несчастье.

Этот миг прошел быстро, и уже в следующую секунду Арчи широко улыбнулся, осушил термос и повернулся лицом к полю, рассказывая Рейнольдсу в красках, кто такой Максим Озерский. Рей слушал вполуха; его больше удивляло и расстраивало то, что девушка, которую он считал одним из самых близких людей, не рассказала ему ничего личного. Да, они встречались не долго – всего пару месяцев, но за это время можно было найти минуту! Он же рассказывал о себе! Может быть, тогда он смог бы ей помочь… Поговорил бы с Маргарет, оплатил обучение. Правда, для этого пришлось бы выразить свои намерения более серьезно, но это уже детали.

И вот из-за этой недосказанности Лили вынуждена терпеть издевательства. Рейнольдс почувствовал, как внутри нарастает раздражение, а зубы стискиваются все сильнее.

Лили, отпив воды, вытерла лицо рукавом, оставив грязную полосу на щеке. На ее тонких запястьях, там, где давили браслеты, уже виднелись синеватые пятна. С колен сочилась кровь. У Рейнольдса сердце сжалось. Но это была не жалость. Это было нечто более примитивное и яростное. Чувство собственности. Его Лили. Та, что светилась на вечеринках, чей смех был серебристым колокольчиком, чьи губы шептали ему «останься». Эту девушку, сейчас больше похожую на загнанного зверька, он не знал. И виноват в этом был этот выхоленный ублюдок в костюме.

Рейнольдс сжал кулаки. Его браслеты и лит-панели мигнули агрессивным красным сиянием. Всего на мгновение – так быстро, что никто не заметил.

Озерский что-то сказал Лили, указывая на центр поля. Та замотала головой, отступила. Он повторил приказ, и голос его стал острее. Она попыталась повернуться, чтобы уйти. И тогда он сделал резкое, отрывистое движение рукой. Не атаку. Нет. Просто жест «вернуться». Но вместе с жестом от поверхности поля к ногам Лили взметнулась низкая, широкая волна уплотненного грунта. Она ударила ее по лодыжкам – не больно, но оскорбительно точно, – заставив споткнуться и упасть плашмя в грязь, оставшуюся от его предыдущих упражнений. Земля смешалась с ее кровью и слезами.

Удар. Рей не осознавал, что выронил термос, пока горячая жидкость не обожгла ноги.

– Эй, – настороженно сказал Арчи, видя его взгляд. – Рей, не надо. Это ее путь. Она сама выбрала.

Но он уже не слышал. Рей вскочил, несколькими прыжками спустился вниз, затем перемахнул через барьер последней трибуны, спрыгнув на бетонный проход. Высота была приличной; он приземлился неуклюже, подвернув ногу, но боль лишь подлила масла в огонь. Он заковылял, а потом побежал через поле к тому месту, где Лили, всхлипывая, пыталась подняться из грязи, а Озерский смотрел на нее с выражением брезгливого разочарования, как на испорченный инструмент.

– Хватит! – закричал Рей, еще не добежав. Его голос сорвался, прозвучав по-юношески тонко на фоне гула ретрансляторов.

Озерский медленно повернул голову. Его взгляд, светлый, почти бесцветный, скользнул по Рею – от грязных кроссовок до растрепанных волос. Ни удивления, ни гнева. Лишь ленивое, холодное любопытство.

– Лили, иди сюда, – сказал Рей, поравнявшись с ней. Он протянул руку, не глядя на Озерского.

Лили взглянула на него, и в ее глазах мелькнул целый калейдоскоп: стыд, облегчение, страх, надежда. Она потянулась к его руке.

– Мисс Стимс, – голос Озерского был тихим, но перекрывал гул. – Вы не сделали и половины подхода. Встаньте и вернитесь на позицию.

Его пальцы едва дрогнули. Грунт под ногами Лили снова ожил, обвивая ее лодыжки мягким, но неумолимым кольцом, удерживая на месте. Она вскрикнула от испуга и отдернула руку.

Рейнольдс взорвался.

– Я сказал, хватит! Ты что, не видишь, что она не может?! – Он шагнул вперед, между Лили и Озерским. Его браслеты и лит-панели замигали тревожным алым. – Отстань от нее!

– Рей, не стоит… – еле слышно сказала Лили.

Теперь на лице Озерского появилась эмоция. Легкая, ядовитая усмешка.

– А, – протянул он. – Никсон-младший. Я слышал, ты отказался от Смотрин.

Рейнольдс удивленно посмотрел на Лили. Она стыдливо отвела глаза, не желая встречаться с ним взглядом. Догадаться, кто рассказал Озерскому о его отказе, было нетрудно.

– Мудрое решение, – продолжал Максим. – Избавил всех от лишнего зрелища. А теперь избавь и меня от своего присутствия. У нас тут учебный процесс.

– Учебный процесс? – Рей фыркнул; его трясло от ярости. – Это выглядит как издевательство! Она падает, у нее синяки!

– А у тебя, я смотрю, ни синяков, ни мозолей, – парировал Озерский, рассматривая свои безупречные ногти. – Золотой мальчик, который руками сам ничего делать не умеет. Мальчишка, который дал деру, испугавшись Смотрин!

Удар был точен и болезнен. Рей почувствовал, как горит лицо.

– Я не убегал! Я сделал выбор!

– Выбор труса, – улыбнулся Озерский. – Ты боишься, что твоя жалкая сила, накачанная, прости, наследственными пилюлями и деньгами мамочки, рассыплется при первом же настоящем испытании. Ты – неудачник по умолчанию, Никсон. Даже посол тебе достался ущербный. Карл Розенберг? Живой труп на колесиках. И его протеже, эта… Сол. Чей максимум – каталогизировать чужие подвиги. Твоя карьера, будь ты хоть трижды архонтом, не уедет дальше пыльных полок. А у нее, – он кивнул на Лили, – есть шанс. Потому что ее тренирую я. И я выжму из нее все, даже если придется размозжить ее хрупкие косточки об эту землю. Потому что в Арлюминере ценят результат, а не нытье.

Каждое слово било, как молоток, вбивая гвозди в крышку его самооценки. Рей стоял, сжав кулаки, и ненавидел. Ненавидел этого человека, его холодную уверенность, его костюм, его силу. Ненавидел себя за то, что не может найти достойный ответ.

– Прекрати, – прошипел он.

– Или что? – Озерский приподнял бровь. – Ты вызовешь на дуэль? По кодексу Смотрин, кандидат имеет право вызвать посла, если считает методы неприемлемыми. Но для этого нужно быть кандидатом. А ты даже этого не выдержал. Отказался. Так что отойди в сторону, мальчик. Не мешай взрослым работать.

Это было последней каплей. Разум отключился. Осталась только белая, слепая ярость.

– Я НЕ ОТКАЗАЛСЯ! Я еще значусь в списках! – рявкнул Рейнольдс на весь стадион. – Я вызываю тебя на смотр!

Гул ретрансляторов будто стих на секунду. Арчи замер с открытым ртом. Озерский перестал улыбаться. Его лицо стало каменным.

– Ты серьезно?

– Абсолютно.

На лице архонта мелькнуло нечто вроде… интереса. Хищного, холодного.

– Ну что ж, – сказал он, расстегивая пуговицы на рукавах рубашки и закатывая их по локоть. – Раз ты настаиваешь на публичном унижении… Правила просты. Без летальных исходов. Без тяжелых увечий. Первый, кто не сможет продолжать или будет выброшен за пределы поля, – проиграл. Лили, – он даже не взглянул на нее, – отойди к своим друзьям. Это будет уроком для всех.

Кольцо земли, державшее ее, рассыпалось. Лили, всхлипывая, побежала к трибунам, где Арчи уже спустился вниз и принял ее, обняв. Селеста же, не сводя глаз с видоискателя, проговорила вполголоса, но так, что было слышно: «Начало смотра между кандидатом Никсоном и суперинтендантом Озерским».

Рей остался один на зеленом поле, под безжалостным светом прожекторов и дрожащим куполом. Против него стоял человек, чья сила была отточена годами реальной работы. Сердце колотилось где-то в горле. Страх был острым, металлическим.

Озерский не стал церемониться. Сделал шаг вперед и резко, рубяще, опустил руку. Его лит-панели и браслеты замерцали под нагрузкой.

Рей инстинктивно прыгнул в сторону. Там, где он стоял секунду назад, из газона вырвался и взметнулся вверх острый шип уплотненной земли высотой в человеческий рост. Если бы он замешкался, его бы пронзило насквозь.

Кажется, Озерский сказал «без тяжелых увечий»? Как же тогда расценивать эту атаку?

Рей не мог ответить, но понимал: бороться нужно всерьез, не жалея сил. Перед ним, на расстоянии вытянутой руки, из земли поднялась стена. Плотная, серая, высотой метра два. Он больно ударился об нее лбом, уходя от предыдущего удара. Перед глазами запрыгали мушки. Рей попытался ударить по стене сгустком пламени – его браслеты мигнули, выбросив короткую алую вспышку. Пламя ударило в стену, но не пробило ее. Земля поглотила жар, лишь раскалившись докрасна в точке удара.

– Огонь, – констатировал Озерский, уже с другой стороны стены. Его голос звучал отовсюду. – Эмоциональная, нестабильная стихия. Хороша для устрашения, для вспышек. И бесполезна против терпения и фундамента.

Стена рухнула внезапно, но не с глухим рокотом, а с сухим, звонким, хрустальным треском. Она не падала – она взорвалась внутрь, рассыпавшись лавиной осколков, каждый размером с кулак и с краем острее бритвы. Они посыпались на Рея каменным дождем. Он инстинктивно рванулся назад, но подошва скользнула. Неловкое, почти комичное падение – и резкий, точный удар в плечо. Сперва он почувствовал не боль, а глубокий, влажный холод, будто ему в мышцу вогнали сосульку. Лишь потом холод сменился жгучим жжением, а на ткани медленно и неумолимо расползлось алое пятно. Холодок боли пробежал по всему телу, заставив его застыть на земле.

Озерский появился в поле зрения, стоя в нескольких метрах. Он смотрел на Рея, как на лабораторный образец.

– Детский сад. Ты даже не понимаешь, как пользоваться своей силой. Огонь – это не только выстрелы. Это – энергия. Фазовый переход. Расширение. Нагрев, – вздохнул Озерский.

Он сделал движение, будто отшвыривая что-то. Земля под Реем вздыбилась, и его, вместе с камнями, отбросило на несколько метров, прямо к самому краю поля, к бетонному бортику. Удар выбил воздух из легких.

С трибун донесся крик Лили: «Остановитесь!»

Но остановки не было. Рей, кашляя, поднялся на локти. Унижение жгло сильнее ушибов. Он видел, как Арчи держит Лили, не давая ей броситься вниз. Видел холодный объектив камеры Селесты, направленный на него. Он был зрелищем. Посмешищем. Именно так, как и предсказывал Озерский.

Посол медленно шел к нему, не торопясь, наслаждаясь моментом.

– Все, мальчик? Или хочешь еще?

Рей встал. Его браслеты пылали не яростным алым, а ровным, горячим оранжевым светом. Он не смотрел на Озерского. Он смотрел на землю у своих ног. На трещину в старом асфальте, из которой пробивалась жесткая трава.

Он опустил руку, не для удара, а будто проверяя температуру. И потянул. Не огонь из себя. Тепло. Тепло от раскаленных камней, что валялись рядом. Тепло от своего собственного тела. Тепло от воздуха, который гудел от ретрансляторов. Он собрал его, не выпуская наружу, а сконцентрировав в ладони, в невидимый, пульсирующий шар. Точка перегрева.

Озерский, увидев отсутствие привычной атаки, нахмурился и решил закончить. Он резко ударил ногой в землю. От его ступни побежала волна, вздымая газон, как одеяло. Она неслась на Рея, чтобы сбить его с ног.

Никсон не стал уворачиваться. Он присел и воткнул сконцентрированное тепло в землю прямо перед собой, в ту самую трещину.

Эффект оказался не таким, как он ожидал.

Тепло, вместо того чтобы мягко спаять асфальт, встретилось с холодной, плотной массой земли, которую вел Озерский. Произошел мгновенный, жестокий термический шок. Земля, уплотненная волей архонта, была монолитной. Резкий нагрев в одной точке создал чудовищное напряжение.

Раздался низкий, гортанный треск, похожий на лед, ломающийся под тяжестью. От точки концентрации, через весь газон, от одного бортика поля до другого, метнулась глубокая, черная трещина. Она уходила вглубь, обнажая темную почву, дренажные трубы, старую бетонную подушку. Ширина ее в центре была уже с полметра.

Волна земли, посланная Озерским, наткнулась на эту пропасть, обрушилась в нее частью, потеряла силу и рассыпалась.

Максим, сделавший шаг вперед для финального толчка, оказался в самый неподходящий момент на краю внезапно возникшей трещины. Левый край поля под ним просел, земля осыпалась. Он потерял равновесие, махнул руками и, с лицом, искаженным чистой, неподдельной яростью и непониманием, рухнул в провал.

Рейнольдс, стоявший на противоположном краю, почувствовал, как грунт уходит из-под ног. Трещина расширялась, пожирая край поля. Он отпрыгнул назад, на более устойчивый участок, но под его правой ногой асфальт с грохотом обвалился. Он повис, уцепившись рукой за край, нога болталась над дырой, из которой несло сыростью и холодом. Где-то внизу, на промежуточном уступе разрыва, с глухим стуком приземлился Озерский. Судя по ругани – живой.

Рей пытался подтянуться, но единственная рабочая рука дрожала. Сил не хватало. Край асфальта крошился под его пальцами. Он слышал далекие, как во сне, крики с трибун. Перед глазами проплывали обрывки: насмешка Озерского, слезы Лили, холодные глаза Теи Сол.

В этот момент чистой, животной растерянности, его сознание, ища хоть какую-то опору, нащупало нечто знакомое. Вибрацию. Ту самую дрожь в воздухе от ретрансляторов. Гул, который он слышал все это время, но на который не обращал внимания. Энергию, которая лилась в столбах по углам поля и питала защитный купол.

Внешняя, чужеродная, мощная, структурированная сила.

Не думая, на чистом отчаянии и каком-то смутном воспоминании об отцовских лекциях о «резонансе» и «наведенных токах», он ухватился за этот гул. Не пытаясь его контролировать – это было выше его сил. Он просто… направил на него свое собственное, жалкое остаточное тепло. Как камертон, который подносят к струне.

Столбы энергии от ретрансляторов дрогнули. Их ровное свечение затрепетало. Часть энергии, крошечная, ничтожная доля, будто соскочила со своей траектории и, привлеченная его паническим «запросом», устремилась вниз, в трещину. Она пошла по краям разлома и… спеклась. Мгновенным, точечным, чудовищно точным импульсом жара, направленным не вглубь, а вдоль стенок разлома. Почва, асфальт, дренажные трубы – все на грани трещины на микроуровне оплавилось и слиплось, как стекло в печи. Процесс занял несколько секунд. Трещина перестала расползаться. Ее края, еще мгновение назад сыпучие, теперь были покрыты тонкой, блестящей, похожей на обсидиан коркой спекшегося грунта.

Земля под ногами Рея перестала осыпаться. Он смог найти упор, оттолкнуться и выкатиться на безопасное место, тяжело дыша. С другого края трещины, снизу, послышалось ругательство, затем шум – Озерский, видимо, карабкался по внезапно ставшим прочными стенкам.

Наступила тишина. Гул ретрансляторов вернулся к норме. Прожектора освещали поле, посеченное трещиной, которая теперь выглядела как шрам, частично затянутый черным стеклом.

Первым пришел в себя Арчи. Он спустился на поле, осторожно обходя трещину.

– Рей! Ты в порядке? Это было… это было нереально!

Селеста появилась с ним; она медленно опустила камеру. На ее обычно невозмутимом лице читался шок.

Лили вырвалась и побежала в другую сторону – к Озерскому. Тот с трудом вылез из трещины. Его безупречный костюм был в грязи и пыли, волосы растрепаны, на скуле красовалась ссадина. Он дышал тяжело, но не от усталости, а от ярости. Лили помогла ему встать и подойти к сидящему на земле Рею.

– Ты, – прошипел Озерский, и в его голосе кипела такая ненависть, что даже Арчи отступил на шаг. – Ты… бездарный, неуправляемый щенок! Ты чуть не обрушил стадион!

Рей поднял на него глаза. Внутри была пустота. Не было ни победного чувства, ни страха перед угрозами.

– Ты проиграл, – тупо сказал он.

– Что?! – рявкнул Озерский. – Это был несчастный случай, спровоцированный твоей безграмотностью! Ты опасен, Никсон! Опасен для себя и для окружающих!

Он резко повернулся к Лили.

– Стимс! Собирайся. Мы уезжаем. Ты сегодня еще отработаешь свой подход. На другом полигоне.

Лили посмотрела на Рея. В ее глазах была благодарность, страх, растерянность. И что-то еще – холодный, практичный расчет. Озерский был ее послом. Ее шансом. Рей… Рей был… чем? Героем одного дня, который только что навлек на себя гнев влиятельного человека.

– Лили… – начал Рей.

– Я же просила, Рей, – обиженно прошипела она, поджав губы.

Потом, не глядя на него, она развернулась и быстро засеменила за удаляющимся Озерским. Маленькая и жалкая на фоне огромного, изуродованного поля. Арчи и Селеста, извинившись перед Рейнольдсом и подбодрив его победой, последовали за ними.

– Я опубликую эту сенсацию! – перед уходом заявила Селеста. – Ты же не против, Рей?

Рей покачал головой, не в силах ничего сказать. Он смотрел, как они уходят. Боль, которая разлилась в груди, была острой и конкретной. Хуже, чем после унижения от Теи. Та боль была оскорблением гордости. Эта – была предательством.

Рей медленно поднялся на ноги. Плечо горело. Он не чувствовал себя победителем. Он чувствовал себя инструментом. Разбитой игрушкой в руках нелепой случайности. Он спас себя и того ублюдка? Случайно. Он «победил»? Нечаянно. А Лили все равно ушла не с ним.

Глава 8. Архонт и архивариус

«Привязка кандидата к Послу перехода, закрепленная в Реестре, является актом принятия полной ответственности за его жизнь, подготовку и честь рода до окончания Смотрин или официальной дисквалификации.»

– Ст. 7. Раздел «Обязанности Посла». Кодекс Смотрин.80 год

Сны, если они у Теи Сол и бывали, никогда не оставляли после себя образов. Оставалось лишь чувство – тяжёлое, липкое, будто она продиралась сквозь чащу из чёрного бархата, а ветви цеплялись за одежду, шепча что-то на давно забытом языке. Шёпот звучал его голосом – басистым, с хрипотцой, словно рык, поднимающийся из тьмы самой глубокой впадины. Она просыпалась всегда мгновенно, с чётким, как удар ножа, осознанием места, долга и острым желанием не возвращаться обратно.

Иногда это происходило прямо в кабинете. Как и сейчас.

Она открыла глаза, и первое, что ударило по ещё не проснувшимся чувствам, был не свет, а запах. Прогорклый, навязчивый запах подвального архива посольства Арлюминера.

Здесь воздух был создан для хранения. Он висел тяжёлой взвесью: едкая нота выхлопного чада от древних бензиновых генераторов, удушливый шлейф перегретого металла и машинного масла от вечно подтекающей техники. В углу, словно белые вороны новой эпохи, стояли новенькие од-ретрансляторы, подключённые к её монитору. Пыль здесь была не исторической патиной, а грязным налётом на всём сущем, смешанным с каплями смазки. От этого коктейля в горле вставал ком, а в висках пульсировала тошнота.

Тея Сол уже семь лет работала среди стеллажей, и размеренный, предсказуемый такт архивного времени её устраивал. В нём было спокойно и… безопасно. Работа была отдушиной и проклятием одновременно.

Здесь, в столице, она тоже её не оставила. Карл, вечно всё предвидящий, выбил ей эту подработку на период Смотрин:

«Чтобы, тёмная материя тебя побери, не маялась от безделья и не считала ворон, пока я тут подыхаю в одиночестве.»

Денег ей и правда не хватало. Командировочные Арлюминера были унизительно малы, а Меркатория – город небоскрёбов, флайеров и цен, от которых сводило скулы. Она могла позволить себе только наземный транспорт, да и то с оглядкой. Поэтому, стиснув зубы, приняла предложение Карла и погрузилась в бумажный – и цифровой – океан.

Архив посольства был скромнее главного, но всё равно внушителен. Здесь, под сенью арлюминерского суверенитета, хранились хрупкие реликвии прошлого: уцелевшие книги и документы информационной эпохи, ещё до Великой Катастрофы. По старым соглашениям Арлюминер, как нейтральный арбитр и хранитель знаний, брал под защиту исторические свидетельства всех великих держав. А ещё – подробнейшие хроники Смотрин за последние сто с лишним лет.

За пару дней она закончила всю основную работу: внесла данные, составила опись, разобрала кипу документов от проценторианских чиновников. И теперь, в тишине, нарушаемой лишь гулом ретрансляторов, да тиканьем настенных часов в стиле ретро, наступило время для главного.

Узнать порядок отказа от кандидата.

Мысль о Рейнольдсе Никсоне вызывала в ней странную смесь раздражения, брезгливости и… смутной, нежеланной доли понимания. Карл, когда она позвонила ему тем вечером, отреагировал со своей обычной усталой мудростью: «Богатые мальчики, лезущие на рожон из чувства долга, которого не чувствуют, – последнее, что нам нужно, – просипел он в трубку, сдавшись в приступе кашля. – Но, альра… по всем данным, пацан силён. Хоть и глуп как пробка. И несчастен».

Да, в каком-то смысле пацана было жалко. Но жалость не умеет выживать. В конце концов, она дала этому мальчишке несколько дней форы, и если бы ему было нужно – уже извинился бы. Ей были нужны его извинения не потому, что золотой подросток зацепил её гордость. Она понимала: если он не повинуется даже в такой мелочи, то контролировать его в чём-то большем будет невозможно. А неконтролируемый кандидат им с Карлом смерти подобен.

Пересилив внутренний трепет – тот самый, что поднимался всегда, когда приходилось покидать свою скорлупу, – Тея выбралась из подвала и вышла из здания аппарата посольства. Воздух на территории был идеальным, как всегда: стерильно прохладным, лишённым запахов городской грязи. Над головой, вместо настоящего неба, простирался атмосферный купол-симулякр. Бархатная лазурь с застывшими, слишком правильными перламутровыми облаками. Прекрасное, мёртвое небо страны, отгородившейся от мира Зеркалами Саргума.

По краям купола, впиваясь в сияющую твердь, стояли белые обелиски-ретрансляторы, уходившие ввысь так высоко, что конца их не было видно. От них исходила едва слышная вибрация, ощутимая скорее кожей, чем ухом, – низкий, мощный гул одической энергии, крови и души Арлюминера. Сила была повсюду, как воздух. И так же незаметна. Пока не проявится.

Повинуясь негласному требованию появляться в арлюминерском обществе только в атрибутах своего рода, Тея накинула на плечи кардиган глубокого синего цвета, почти монашеский по крою. На левой стороне груди мерцал символ рода Розенберг – ледяная многолучевая звезда в круге. По контуру шла выцветшая от времени, но всё ещё различимая серебряная нить, вышитая готической вязью: «Служение. Долг. Честь».

Знак Карла. Героя последней мировой, чьё имя вот уже три десятилетия входило в учебники истории. Пока она шла по дубовой аллее к административному корпусу, каждый, кто видел этот символ, реагировал на него: кивал, почтительно здоровался, отводил взгляд с внезапным уважением или, сжав губы, с ненавистью отворачивался. У Розенберга была разная репутация. Это заставляло Тею внутренне вздрагивать. Знаки внимания были адресованы не ей, а тени великого человека, к которой она была привязана, как ремешок к часам. Паразит. Мысли жалили, как осы, и она давно научилась их игнорировать, но от этого они не исчезали.