- -
- 100%
- +
— Ах, как приятно видеть мужчин за работой! Давно я таких милых работничков не видала, не то, что мужичьё с деревни. — Арануш семенила между нами, явно намеренно задевая своими необъятными бёдрами и постоянно трогая то за плечи, то за спины. По итогу она примостилась рядом со мной, наблюдая, правильно ли я смешиваю и засыпаю грунт. Я был этому отнюдь не рад. От того, как она на меня смотрела, внутри становилось липко.
Я с завистью посмотрел на Нино, который вместе с Фируж высаживал саженцы роз в сделанные нами ямки. Единственное, что облегчало моё разочарование, было такое же кислое лицо Сепо, который то и дело поглядывал на них.
Минут через пятнадцать, когда мои руки ослабли настолько, что уже еле волочили лопату, а уши завяли и не слышали и половины того, что заливала в них суетившаяся вокруг Арануш, я увидел, как Сепо, удивительно резво закончив ряд, бросил лопату и, делая нарочито беспечный вид, подошёл к сидевшим на коленях Нино и Фируж. Они неторопливо корпели над очередным саженцем. Сепо, потягиваясь и ухмыляясь, ходил вокруг них. Воспользовавшись тем, что Арануш отошла проверить, как приживается лоза, я тоже подошёл и сел на корточки рядом с ними.
— И в день солнечного равноденствия девушки там дарят розу юноше… э-м… которого они выбрали… в знак своей благосклонности… и они танцуют вместе всю ночь… — рассказывал Нино очень тихо. Его впалые щёки горели. Тонкими руками он аккуратно вынимал саженцы из горшков и медленно опускал в ямки. Фируж уверенными движениями засыпала и утрамбовывала землю, оставляя вокруг невысокие бортики. Когда она посматривала на Нино, её вулканические чёрные глаза приобретали слегка бархатный оттенок. Или мне показалось? Я заметил, что несколько раз в пылу работы их руки соприкоснулись, и это почему-то меня неприятно кольнуло.
— А мужикам, значит, выбора не дают? Какая попалась, с такой и пляши? — усмехнувшись в бороду, спросил Сепо.
— Это такой обычай… — ещё тише ответил Нино и спрятался за соломенными полями.
— Обычай, не обычай, а уж я бы нашёл, чем поинтереснее заняться с девушкой вместо танцев. — Фируж подняла на брата тяжёлый взгляд, тот же, явно неверно его истолковав, подмигнул. Мне показалось, что где-то разбилось что-то тяжёлое. Ладони в задних карманах моих джинсов вспотели.
— А мужикам выбор и не нужен — вы ведь считаете, что можете просто брать, что хочется. И уж точно не можете предложить что-то, что будет интересно девушке, хотя вас это мало волнует.
Сепо стал на несколько сантиметров ниже — настолько тон и взгляд Фируж пригвоздили его к земле. Он, усмехнувшись и почесав бороду, вразвалочку пошёл к своей лопате. Несмотря на завязавшиеся в узелок внутренние органы я ликовал.
— А-а, э-э зачем эти бортики? — спустя пару минут предпринял попытку я.
— Лунки для полива, — сочувственно глянув на меня, сказал Нино. Фируж, не поднимая головы, ещё более яростно загребала землю. Я понял, что ловить тут нечего, и вернулся к работе.
***
Мы с Сепо уныло сидели на тележке с пустыми горшками. День уже переваливался в вечер. Нино и Фируж доделывали последний — замыкающий периметр — ряд. Мы больше не рисковали пробовать им помочь.
Обедали мы в доме Арануш сэндвичами и домашним лимонадом — чересчур сладким. Желание есть перевесило опаску брать что-либо из рук этой женщины, хотя я и понимал, что страх этот абсолютно глупый и детский. Но не мог отделаться от мысли, что как-то странно она на меня поглядывала…
— Нет, ну девка, чё думает о себе… — Сепо бубнил нечто подобное уже десять минут. Он явно не привык к подобному холодному отношению со стороны женского пола. Я видел, как его это сбило с толку и распалило, хотя он и демонстрировал напускное спокойствие. Он снова схватился за карман и снова отпустил — запрет на курение рядом с виноградниками давался ему непросто. Во время обеденного перерыва Сепо, не будь он Сепо, улизнул за теплицы и выкурил не меньше полпачки — притом успел вернуться до того, как его хватились. Но прогресс уже наблюдался. Хотя я уверен, нагоняй от внимательного Сервано ещё прилетит.
Небо наливалось виноградным соком и укрывало склон мягкой тенью. Наверное, это было красиво. Я чувствовал гордость за проделанную работу — пусть это и было самое начало. Я глядел на тонкие саженцы, обрамляющие виноградные ряды словно диадема, и отчего-то ощущал тепло внутри. А может, мне просто напекло голову за целый день работы под открытым, пусть ещё и по-весеннему благосклонным солнцем.
Я так засмотрелся на собственные необычные чувства, что не заметил, как к нам подошла Фируж. В каждой её руке было по горшку с саженцами. Она смотрела не столько на нас, сколько сквозь нас. И всё же мы мигом вскочили и выпрямились.
— Пошли. Вам тоже нужно посадить, — сказала она, безапелляционно пихнув нам по горшку. Мы, недоуменно переглянувшись, пошли следом.
Я никогда ещё ничего не сажал. Иногда я задумывался о том, что вообще оставлю после себя. Но не слишком глубоко — иначе бы давно захлебнулся в тоске. Земля была рыхлая и тёплая. Я боязливо глядел на горшок.
— Вдруг я его сломаю? Лучше, наверное, ты сама, — сказал я стоящей надо мной Фируж. Рядом слышались ругательства Сепо, которого курировал Нино. Фируж нетерпеливо присела рядом со мной. От неё пахло потом, землёй и жизнью.
— Придерживай тут и переворачивай.
Я послушался и земляной ком мягко опустился мне в руку. Я бережно опустил розу в ямку, словно молодой родитель, укладывающий спать младенца. Я облегчённо выдохнул, и Фируж, усмехнувшись — или мне снова показалось? — стала помогать мне закидывать землю.
— Тебе стоит быть более уверенным в том, что ты делаешь. Получается неплохо, — сказала мне её спина, уходящая в сторону лейки.
Хотел бы я в это верить, но пока что даже не понимал, что делаю.
[1]У́мра — устаревшее обращение к низшему по статусу/возрасту, к детям.
Глава 4. Коса
Мои мышцы проклинали меня следующие несколько дней. Я проклинал их в ответ.
Посадкой наши заботы не заканчивались. Практически каждый день нужно было ухаживать за саженцами — поливать, удобрять. На пятый день несколько ростков стали болезненно загибаться. От паники и разочарования я был готов расплакаться на месте — чем немало удивил сам себя. Это ведь всего лишь цветок… Но Фируж вовремя помогла подрезать больные листья и корни, сделала какие-то примочки, и к концу недели они снова медленно, но верно тянулись ввысь. Отныне я ходил проверять саженцы каждый день, как будто от этого могло что-то поменяться. Я отчего-то верил, что да. Мне нравилось прогуливаться одному вдоль виноградников по утренней прохладе и сидеть на склоне, глядя на просыпающуюся лозу и ростки. А потом снова возвращался на виллу, чтобы застать утренние ритуалы братьев — странную зарядку Нино и насмехающегося над ним с балкона Сепо. Мы вместе завтракали и, если не уходили работать на виноградник, расходились каждый по своим углам.
Но вчера что-то поменялось. Мы впервые — после изнурительного дня, когда нужно было удобрить все наши розы, — ужинали не молча. Первым начал, кажется, Сепо. Он почертился, что это первый и последний раз, когда он имеет дело с цветами. Нино был задумчив, но, несмотря на его любовь к прекрасному, всё же признал изнурительность этой рутины. Моё тело взвыло им в унисон. Так мы и провели ужин. Ведь что может быть более объединяющим, чем совместное нытьё по поводу несправедливости судьбы.
А потом, излив друг на друга всё негодование, вновь разошлись.
Были и другие положительные перемены — Арануш временно нас покинула, и мне сразу стало легче дышать. Сервано потребовалась её помощь в принятии важных решений по делам винодельни. Пусть она и была обычной работницей, но знала винодельню с самого её основания. Именно она была той девчушкой на фотографии — об этом я догадался сам.
Сервано мы почти не видели, а если видели, сердце моё наливалось печалью. Пока наследство находилось в подвешенном состоянии, вся тяжесть управления оставалась целиком и полностью на нём, и, несмотря на опыт и выслугу лет, ему не хватало твёрдости и смелости полноценно занять место отца. А сейчас предстояло отнюдь не простое решение — собирать ли в этом сезоне виноград или нет. Он, было, даже попытался обсудить это со мной, но что я мог ему сказать? Промямлил что-то невразумительное… Я видел огорчение и потерянность в его глазах, но не знал, как помочь. Я — не мой отец. Мне приходилось часто повторять это в прошлом, и приходится впредь.
Мы видели Фируж. Она приходила на виноградник, когда заканчивала свою работу в теплицах. Проверяла, подсказывала, приносила кувшины с водой, а пару раз даже черешню или шелковицу, которые уже начали плодоносить. Это было самое вкусное из всего, что я когда-либо ел.
Нам даже удалось узнать о ней побольше. В основном, она говорила с Нино, но и мне иногда отвечала, если я решался задать прямой вопрос. А вот Сепо своей нелепой шуткой, похоже, навсегда вычеркнул себя из её мироздания. Фируж Фазиру было двадцать пять и на винодельне она работала уже четыре года — до того она росла с тёткой в соседней деревне, пока мать зарабатывала здесь деньги. Про своего отца она ничего не знала, а мать рассказывать отказывалась.
— Думаю, просто подцепила кого-то, когда в межсезонье в город ездила. — День рождения у Фируж был в октябре. — Верила, небось, что брюхатую-то он её отсюда увезёт. А тот, вероятно, только штаны снимать и горазд был. То, что для детей двое нужны, это ваша порода быстро забывает.
По осуждающему тону Фируж было понятно, что отношения у них с матерью не самые тёплые. Оно и понятно — матерью Арануш была лишь номинально. Зато о тётке Фируж говорила с искренним уважением и любовью.
— А тебе никогда не хотелось уехать? Побывать, там, в разных местах? — уже посмелее спрашивал Нино, но глаза всё же на Фируж не поднимал.
— А почему ты думаешь, что все непременно хотят уехать? Может, кому-то такая жизнь по душе?
— А-э, да, прости… Наверное, да…
— К тому же, не все готовы вот так взять и бросить свою семью. — Фируж тряхнула своей длинной косой. Я не мог оторвать глаз.
Я смотрел, как она закатывает пышные рукава своей рубашки, перебирает листья ловкими пальцами, выгибает смоляно-чёрную бровь или отряхивает руки о повязанный на круглых бёдрах платок. Из-за этого я постоянно отставал в своей части работы, а потому ей приходилось подходить и отчитывать меня. Я был только рад. Она недоуменно встряхивала своей головой так, что её серьги начинали звенеть, и принималась заново мне объяснять, как и что я должен делать. Как бы мне не нравилось её присутствие, нужно с этим заканчивать, иначе она непременно подумает, что я умственно отсталый. Братья уж точно недовольно поглядывали на меня как на идиота.
Но и я, в свою очередь, не мог не заметить их интереса к девушке. Вряд ли это поможет нам с ними сблизиться… Нет, у меня не было каких-либо намерений насчет неё. Я всего-навсего дышал её смуглой кожей и согревался в огне чёрных глаз. Она настолько отличалась от женщин, которых я знал в городе, будто была другого вида. Они появлялись и исчезали, не оставляя во мне ничего, а она… Я не мог понять, что происходит в моих голове и животе. Не то, чтобы раньше я подобного не чувствовал. Я словно не чувствовал совсем. Словно впервые унюхал аромат гранатового сока, когда всю жизнь пил пресную воду.
***
Срок моего двухнедельного отпуска закончился ещё две недели назад. Я бы и не вспомнил об этом, если бы мой телефон не взорвался у меня в руках, когда я поехал в магазин за продуктами для дома — Сервано одолжил мне свою машину. На винодельне связи считай, что не было, кроме как по телефонному кабелю в кабинете отца и у Сервано. В доме такой тоже был, но видимо давно не работал. Зачем он был отцу…
Около пятидесяти сообщений и пропущенных звонков. От начальства с выражением гневного недовольства — пусть я и был мало чего значащей деталью огромного механизма, у нас не было принято даже уходить вовремя с работы, а уважительных причин для отгула не существовало вовсе. От пары коллег — из любопытства. От приятелей, с семейной парой которых мы встречались раз в два месяца за бранчем и обменивались мнениями о работе, погоде и политике, — скорее из вежливости, нежели искренних переживаний. И от Ларки.
Я ответил всем в схожей краткой форме. Я снова ничего не чувствовал. Казалось бы, любой человек, проработав в компании 5 лет и дослужившись до менеджера среднего звена, должен раздумывать над увольнением и переживать по поводу своего будущего дольше пары минут. Мне было всё равно. Казалось бы, любой человек, об исчезновении которого беспокоятся близкие люди, должен ощущать тепло их заботы и быть счастлив развеять переживания. У меня внутри было пусто. Я вспомнил про мешки с песком…
Жизнь на винодельне… Я так от неё отвык. После смерти матери только и думал о том, как бы поскорее уехать, — отношения с братьями не складывались, захолустье душило, а присутствие отца давило своей суровостью. Но сейчас всё стало иначе. Да, эти стены ещё хранили его тень, но то была лишь тень. Да, жизнь эта полна забот, пота, грязи под ногтями и больных мышц, склок из-за пустяков и бессмысленных препирательств, вездесущего зноя и дрожи под пронзительным взглядом чёрных глаз… Но это жизнь. И дело, за которое я переживал. Может, потому что на кону стояла кругленькая сумма, которая теперь мне, как безработному, была ещё более мила, а может, и нет. Мы с братьями были дикими псами, которые только пробовали принюхиваться друг к другу. Может, из-за необходимости постоянного соседства, а может, и нет. Я и сам пока многого не понимал. Но то, что понять хотел, уже было чем-то новым.
Я размышлял, пока рулил по узкой извилистой дороге, бегущей вдоль бескрайних полей и виноградников нашей долины, что простирается до самых горбатых гор. Они, словно дремлющие великаны, ограждали нас от бед и серости внешнего мира. Нино был прав — горы тут, пожалуй, какие-то другие. Но притом, каким бы закрытым, тихим и отчуждённым не был этот маленький мир, сейчас он казался больше всего остального — внешнего мира. Как это возможно?
Я, таща тяжёлые пакеты, поднялся по ступеням. Дремавшая на крыльце Лале взглянула на меня утомлёнными жизнью глазами. Эти глаза видели уже слишком много солнца — оно в них почти не отражалось. И всё же они ещё хранили его тепло. Эти глаза, эти горшки и ступени, и даже черепица на крыше. Я навалился плечом на парадную дверь, которая с трудом, словно проверяя меня, впустила в свои объятья. Вот он, этот мир и уют…
— Поди-ка сюда, сейчас я тебя как по ушам отхлестаю!
— Мавеби, простите, я же просто…
— Просто он! Писульки свои в моей посуде вздумал полоскать! Я сейчас как задам…
— Так кисти же просто…
— Ай, гад ты цветочный!
Гомон разносился откуда-то со стороны кухни. Меня же не было от силы часа полтора…
— А тебе не по ушам, так по заду тресну! В доме курить нельзя!
— Да где здесь вообще, чёрт возьми, курить можно?
— Отдай это сюда! Это тебе не пепельница!
— Тарелка, пепельница, какая к чёрту…
— Это же керамика ручной работы! С традиционной росписью! Поганцы вы эдакие! Вот Мавран-бато вам трёпку бы задал…
Началась новая песня — то был душераздирающий свист текстиля. В ответ слышались разноголосые и вполне искренние «ай» и топот улепётывающих ног.
— Я дома… — мой голос утонул в нечленораздельном хоре криков и грохоте бьющейся посуды.
Глава 5. Плач
— Сейчас, сынки, всё и понятно будет. Даст лоза вино, али не задалось в этом сезоне…
Мы и не думали, что проверка нашей судьбы наступит так скоро. Первая неделя апреля и первая обрезка лозы после зимы — немного позже, чем обычно, но и лоза у нас молодая, особая. Первый срез и первая капля сока — вот он, первый плач. А если лоза не заплачет…
— А что произойдёт, если лоза не заплачет? — Нино, кажется, боялся даже вздохнуть, как бы не повредить куст, у которого мы стояли.
— Ежели лоза наша не заплачет, значит и корни её за зиму повредились, и не жить лозе нашей, да вину не быть. Нет плача — нет вина.
— Так чё, может мы ей треснем хорошенечко? Заревёт волком мигом. — Мы решили просто не обращать внимания. Сепо, недовольный тем, что его шутку не оценили, фыркнул и провёл рукой по волосам, которые всегда лежали в идеальной блестящей укладке.
— Что ж, сынки, глядите.
Мы собрались вокруг небольшого куста, склонившись к самой земле. Нино встал на колени и не шевелился, Сепо горбился, постукивая ногой, я сел на корточки рядом с Сервано. Старый управляющий взял секатор и бережно обхватил побег. Аккуратный косой срез — отмеренный годами опыта. Внутри лоза была масляно-белой и свежей. Мы всё ждали…
От волнения у меня потемнело в глазах, и я вспомнил, как однажды уже встречал первый плач. Это было давно, за пару лет до смерти матери. Мне было не больше десяти. Отец с матерью повели нас смотреть на слёзы пробуждения лозы — для них это был особый ритуал. Нино сидел у матери на руках, широко распахнув свои карие и наивные, как у оленёнка, глаза, а Сепо бегал вокруг и дёргал мать за юбку, пытаясь привлечь к себе её внимание. Я же, стараясь подражать отцу, всё повторял за ним. Он встал перед лозой на колени и поклонился ей. Я сделал то же самое.
— К земле нужно относиться с уважением и заботой, сын, мы кормим её — она нас. Она всё чувствует, как и мы, но знает намного больше. Она поймёт, если ты не вложишь в неё душу — и ответит тебе тем же. Запомни, верность — семье, душа — земле. Запомнил, сын?
— Запомнил.
Где-то сзади заплакал Нино — Сепо ущипнул его за пятку, но это был ещё не тот плач, который мы так ждали. Мать что-то говорила им своим мягким голосом. Сейчас я уже не мог его вспомнить… Отец взял мою руку и опустил на землю, накрыв сверху своей. Земля была влажной и тёплой, а рука отца шершавой и твёрдой. Мы молча смотрели на небольшой срез, затаив дыхание, и тогда…
— Пошла! — крикнул Нино. Даже Сепо, демонстративно вертящийся по сторонам, резво припал к кусту.
Из единственного глаза, налившись, капнула слеза и сразу впиталась в рыхлую землю. Немного погодя, лениво собралась и капнула ещё одна, а за ней ещё…
— Вот она, лоза наша, плачет, радуется своему пробуждению, да встрече с вами. Пробудилась душа, да теперь будет расти и крепнуть.
Сервано высморкался в большой белый платок, который всегда лежал в кармане его жилетки. Я знал, что для него это событие имело особое значение, уходящее в самые корни его жизни и мироздания. Даже если бы захотел, я не смог бы понять всю полноту этих чувств и важность традиций, но и сам ощутил необъяснимый трепет где-то глубоко-глубоко внутри. Вероятно, в самих клетках моей крови.
На вкус первый плач был как тёплый весенний день с лёгкой сладостью давно забытого детства.
***
Я возвращался с моей утренней прогулки, чтобы застать регулярную зарядку Нино под абрикосовым деревом и дымящего с балкона Сепо. Мы не общались и в основном избегали друг друга, за исключением необходимой совместной работы, но что-то удерживало нас в этом негласном утреннем ритуале. Так дикие звери знакомятся друг с другом — привыкают к образу, запаху, занятому пространству рядом со своей скорлупкой. Да, мы братья, но я понятия не имел, как себя с ними вести. Наверное, именно потому, что мы братья. Я всегда спокойно вёл непринужденные беседы, заводил знакомства и говорил ни о чём, легкомысленно смеялся с ничего не значащими для меня людьми. То есть со всеми, кого знал. Ну, может, кроме Ларки…
Пусть Нино и Сепо тоже были для меня двумя незнакомцами, но... Даже не знаю. В детстве мы не были особо дружны, ругались и дрались из-за любой мелочи. Но после смерти матери словно потеряли ту единственную кровную связь, что скрепляла нас вместе. Драки не прекратились, но появилось нечто другое, более разрушительное и окончательно разъединившее нас. Пренебрежение. Наверное, так каждый из нас пытался справиться с горем, сбежать подальше от боли, себя, воспоминаний и так переменившегося отца… Наверное. Я уже и не помню.
Может поэтому я так боялся сделать первый шаг. Думаю, мне всё же хотелось его сделать, но я боялся снова встретить это страшное явление, которое, плотно вцепившись, жило вместе со мной и не покидало все эти годы. Боялся встретить в том единственном теплящемся глубоко в памяти уголке, где когда-то был счастлив. И в тех лицах, которые… В общем, неважно. Я ещё плохо понимал, что чувствую.
Пока что мы просто были насильно сведенные наследством исполнители последней воли Маврана Капули. Человека, из-за которого всё и произошло. Человека, ненависть к которому была единственным, что нас ещё объединяло. Нашего отца. Всё наше родство умерло вместе с матерью.
Я проходил мимо теплиц, когда услышал сдавленный стон. Я огляделся, но никого поблизости не было — только восходящее солнце медленно ползло по блестящим стенкам прозрачных куполов. Может, мне показалось… Звук повторился. Я, медленно ступая по ещё влажной траве, стал обходить строения, следуя за невидимой нитью чьего-то присутствия. Кажется, звук исходил из дальней теплицы — раньше там содержались наши розы. Я потоптался у двери, прислушиваясь и не решаясь войти. Всё же не хотелось быть злостным нарушителем чьего-то интимного уединения. Кто-то жалостно всхлипнул. Я отворил дверь — пусть даже моё предположение верно, по крайней мере один из участников сего мероприятия явно не прочь его завершить.
Внутри, в дальнем углу между горшков сидела Фируж, прижав колени к подбородку и закусив ладонь. Её лицо было сковано болью, а металл больших чёрных глаз расплавился и стекал горячими каплями по смуглым щекам. Я замялся. Она меня не замечала. Я несколько раз открыл рот, как выброшенная на берег рыба, но звука не появилось. Да что же со мной такое? Не в первый раз передо мной была плачущая девушка, но видеть Фируж, всегда гордую и несгибаемую, такой уязвимой, было одновременно и страшно, и обнадёживающе. В её каменных стенах тоже есть бреши…
Я тихо подошёл, опустился рядом на корточки и аккуратно положил руку на её крепкое плечо. Она вздрогнула и уставилась на меня влажными глазами. Испуг быстро сменился недоумением, а затем нескрываемой ненавистью. Я мигом почувствовал себя килограммов на десять тяжелее.
— Прости, я не хотел мешать. Просто услышал, как кто-то… И решил проверить, — стараясь сохранить спокойствие, начал я, но Фируж молчала, плотно сжав губы. — У тебя что-то случилось? Может, я могу помочь?
Её молчание начало давить. Я убрал руку и поднялся. Она продолжала смотреть перед собой туда, где только что было моё лицо. Видимо, я случайно увидел ту грань, которая до того принадлежала лишь ей. Мне стало неловко от того, что я невольно смаковал этот момент. Словно именно я первым достиг того заветного приза, так тщательно спрятанного в крепости её натуры. Пусть даже взглянул на него одним глазком. Я упрекнул себя и, скомкав и запихнув эти мысли подальше, решил оставить её одну, чего она явно добивалась. Уже перешагивая через порожек, я обернулся и сказал:
— Знаешь, я никогда не считал слёзы проявлением слабости. Как по мне, только по-настоящему смелый человек может поделиться с миром своей болью.
Дверь уже закрывалась за мной, когда послышался её низкий голос:
— И потому мужчины считают, что слёзы ниже их достоинства и есть лишь проявление женских капризов.
Я оторопел. Вообще-то, я так вовсе не считал. Ну, наверное, почти…
— Вообще-то, я так вовсе не считаю. Я же рос с Нино, а он плакал и над засохшими цветами, и под синевой неба, — сказал я, засунув голову обратно. Я говорил чистейшую правду. — Даже однажды видел, как плачет Сепо, правда, кажется, тогда ему Нино на ногу уронил полено…
— А ты?
— Я?
— Ты сам когда плакал?
Я задумался. Должно же было быть в моей жизни что-то, что заставило моё сердце выжать из себя хоть несколько слёз. Я не помнил… А вспомнить было важно, я чувствовал это. Отчего-то я ощутил знойную сухость внутри — будто в душе сплошная пустыня.
Фируж молча ждала, продолжая тупо глядеть перед собой.
— Когда мама заболела, — сказало моё сердце, опережая разум. И это тоже было правдой. Нет, не когда она умерла, не на похоронах… Нет. А именно тогда, когда понял, что всё неотвратимо изменится. Когда начал забывать цвет её мягкого голоса. Когда видел потерянность и непонимание ещё маленьких братьев. Когда слышал перешёптывания работников и собирал их сочувственные взгляды. Когда увидел глаза отца, потемневшие на несколько оттенков и переставшие меня различать. Именно тогда, где-то в тени апельсиновых деревьев, моя душа расплескалась солёными каплями и с тех пор так и не могла наполниться. Но этого я уже не сказал.
Я стоял перед открытой дверью, и солнечный свет, пробившись через крышу белым теплом, погладил меня по щеке. Во рту был горьковатый привкус земли и печали. Так странно… Не думал, что когда-либо про это вспомню.