Вино Капули

Глава 6. Проба

Наверное, тогда всё и могло закончиться.

В минуты особой слабости я даже было собрал вещи, но так и не решился уехать.

Май принёс с собой очередное испытание нашей устремлённости и отчаяния — проливные дожди. Густой юго-восточный ветер облеплял своей духотой и грозился лишить нас возможности получить наследство. Сервано сказал, что нам ещё повезло — прилети туча хоть на неделю раньше, ещё неокрепшая лоза сломилась бы под тяжестью капель и от порывов ветра. Но у меня язык не повернулся бы назвать это везением.

Что ни день, мы носились как угорелые в попытках спасти лозу от мильдью и оидиума — грибковых болезней. С утра до ночи мы подвязывали, рыхлили почву, рвали и замачивали крапиву… А жгучий как кипяток ливень не остужал, а лишь сильнее распалял наши головы и нервы. Мы были уставшие, мокрые и злые, а потому любой неосторожный взгляд неизменно приводил к перебранкам, становившимся с каждым днём всё более ожесточёнными.

— Ох, сынки, вот и первая проба ваша… Да, непросто бывает дело наше, не всегда идёт чином всё… — причитал Сервано, пока мы тщетно пытались просушиться и отдохнуть.

— Да это вообще чёрт побери что! — Сепо встряхивал своей мокрой головой, на которой самым необъяснимым образом волосы лежали ещё лучше обычного. Я посмотрел на себя в стоящую рядом дождевую бочку — после полотенца короткие тёмные волосы топорщились во все стороны как паучьи лапки. Действительно, чёрт побери что…

— Нехорошо, Сепо-бато, действительно нехорошо. Не захаживал к нам гахамуриуже годов двадцать, не меньше. Не припомню я буйства эдакого…

— О чём ты? — спросил я.

— Да как же, Теур-бато, про ветер сей злючий. С востока к нам он приходит, лозу влагой напаивает, да побеги обламывает. По-нехорошему так и зовётся потому…

— «Летучая мышь», — неожиданно отозвался Сепо и мельком посмотрел на меня. В его глазах читались и вызов, и опаска.

— Почему летучая мышь? — спросил Нино. В накинутом на плечи большом сером полотенце он выглядел как огородное пугало.

— Потому, Нино-бато, что листья лозы, от воды отяжелевшие, на ветру этом хлопают…

— … как крылья летучей мыши, — одновременно закончили мы с Сепо. Брат снова скосил на меня взгляд.

Теперь я вспомнил. Вспомнил чёрную ночь, заливающийся за шиворот дождь, леденящие завывания ветра и ужасающий шум хлопающих крыльев. И двух пацанов, которые поспорили, кто из них дольше пробудет на винограднике и не испугается. Я, как старший, шёл первым и стойко выстоял почти две минуты, после чего живо ретировался под защитный покров дома, только чтобы ехидно дразнить струсившего брата. В глазах семилетнего Сепо, который, вообще-то, сам и затеял этот спор, были тревога и опасение, но после моих подначек вспыхнуло пламя гордости, и он пулей полетел на виноградник. Паника обуяла меня лишь спустя десять минут, и я побежал звать родителей. Его искали пятнадцать человек, полчаса прочёсывая виноградник, пока не нашли забившимся и ревущим под каким-то кустом. Мать потом полночи провела с ним, пытаясь успокоить и уложить.

— Да, Сервано, это действительно неприятная напасть… — осторожно начал я, никак не выдавая себя, — нам совершенно не нужно, чтобы это страшноеявление сломило лозу или чей-то дух… — Уши Сепо побагровели. — Ведь мы не хотим потерять урожай или даже кого-то из нас, пусть, конечно, тут нет жалких трусливых зайцев…

Вена на лбу Сепо сурово грозила мне, но я был уставший и злой, а ещё, как-никак, я был его братом. Потребность выводить его текла у меня в крови. Нино недоумённо смотрел на меня, а Сервано угрюмо кивал, погружённый в собственные заботы.

—… но лучше всё же быть осторожными, а то совсем уж не следует в такой ливень искать под кустами чей-то поджатый хвост…

Моя тирада была прервана жёстким шлепком по щеке — Сепо, весь распухший и дымящийся, вскочил и начал полоскать меня полотенцем, которое в его сильных руках превратилось в настоящий хлыст.

— Ты чё, сам сильно смелым стал? — Шлепок. — Намекаешь, что я трус? — Ай. — Я щас твой хвост тебе выдеру к чертям!

— Ты совсем сдурел?! — Удары уже были отнюдь не шуточными и не способствовали смягчению моего плохого настроения. — Отвали от меня!

— Да я вообще просто свалю к чёрту отсюда, и тогда хрен вам, а не наследство!

— Кем ты вообще себя возомнил? Думаешь, будем тут на цыпочках плясать, только бы ты нас не оставил? У самого карманы с дырками, так что хватит пыжиться! И так постоянно ноешь и…

— Чё сказал? То есть я нытик? Да ты сам…

Его левая рука тянула ворот моей майки, а правая хлестала полотенцем. Я же пытался отбиться и взять его в захват, пользуясь преимуществом роста, но он был крепким и юрким, так что выглядели мы, пожалуй, как два грызущихся горностая. Я было уже почти схватил его в удушающий, когда мы погрузились во тьму — Нино бросил нам на головы своё большое и мокрое насквозь полотенце. Когда мы, охлаждённые и возмущённые, распутались, ни его, ни Сервано поблизости уже не было. Мы, молча и не глядя друг на друга, разошлись и не разговаривали следующие несколько дней.

Тяжёлые капли медленно скатывались с черепицы и звонко разбивались о плитку террасы. Дождь взял передышку на пару часов, но в воздухе сохранялся его запах. Было душно и липко. Я вяло листал страницы какой-то книжки — даже всегда полный вкуса ужин Мавеби показался мне горьким и серым, а тело под конец дня совсем отяжелело и отказывалось шевелиться. Нино в углу гладил Лале — старая собака, видать из-за от погоды, стала ещё более пришибленной. А Сепо сидел на кухне и разбирался с какими-то бумажками. Мне было всё равно, что там у него.

В дверь негромко постучали. Мы с Нино удивлённо переглянулись, и я резво подскочил к двери — гостей у нас ещё не бывало. На пороге стояла Фируж. Её волосы были пушистыми от влаги, а на плечи с головы спал узорный платок. На щеках притаился алый румянец.

— Привет, — переварив удивление, сказал я. Фируж, помявшись, хотела что-то ответить, но её перебили.

— Кто там? — спросил подошедший Нино. Фируж поначалу напряглась, но, заметив брата, снова смягчилась и даже слегка улыбнулась. — А, Фируж! Здравствуй! Давно мы тебя не видели, как ты?

И действительно, на последние пару недель, почти сразу, как пришли дожди, девушка куда-то пропала. Я гадал, было ли это как-то связано со смертью её тёти или же это всё проклятие гахамури. В любом случае, вновь увидеть её было приятно и неожиданно — она ещё ни разу не ступала в наш дом.

— Я принесла золу для отвара.

— О, а-э… Здорово, спасибо! Но право же, не стоило тащить, мы бы сами могли… — Я дал Нино локтем в бок и, отпихнув его, пригласил Фируж войти. Она, поколебавшись, благодарно кивнула и приняла приглашение.

— Спасибо ещё раз. Мы поставили его неделю назад по чётким инструкциям Сервано, но, как я понял, пока дождь не закончится, пользы от него мало, — я.

— Когда-нибудь он закончится. Главное, быть терпеливым и оставаться верным своей цели. — Она многозначительно посмотрела на меня.

Повисло неловкое молчание. Я тщетно пытался подать брату знак, чтобы он удалился. Тот либо по наивности не понимал мои намёки, либо намеренно их игнорировал. Фируж выжидательно смотрела на нас с нескрываемым любопытством. Я предложил ей присесть, но она отказалась.

— Вообще-то, я ненадолго. Мне, наверное, пора… — начала она.

В это время за окном послышалась участившееся сердцебиение неба, и я впервые был благодарен за вновь начавшийся дождь.

— Не стоит тебе в такой ливень… — Нино неловко переминался с ноги на ногу.

— Да, точно. Лучше пережди у нас. — Словно в подтверждение моих слов дробь за окном участилась и стала практически монотонной. Я, не сдержавшись, самодовольно улыбнулся. Фируж, тут же вздёрнув подбородок, повернулась к брату.

— Ты рассказывал про наброски, которые сделал в круизе… — Мой брат был в круизе? — … я хочу на них посмотреть.

— А-э-м… — Нино вздрогнул. На фоне впавших щёк его глаза выглядели как два грецких ореха. Он никак не мог решить, куда ему смотреть, чтобы избежать наших пытливых взглядов, и заламывал длинные пальцы.

— Круизе? — вскинув брови, всё же спросил я.

— Ну да… я, там, вообще, подрабатывал, так просто сложилось.

— Ты обещал мне показать. Ты врал? — Терзания моего нерешительного братца не могли подействовать на Фируж.

— Нет же, просто… — Он всё же приземлил свои бегающие глаза на потолок и что-то прикидывал. Фируж смягчилась и решительно взяла его за руку. Внутри меня вспыхнул какой-то из органов.

— Я никогда не видела океан. Мне бы так хотелось увидеть его хотя бы твоими глазами.

Лицо Нино залилось гранатовым соком, и он, молча кивнув, медленно повёл Фируж в свою комнату. Я провожал их жалостливым взглядом. Мгновенно пришлось задушить в себе желание пойти их подслушать, которое назойливым червём заюлило в моей голове.

Прошло, кажется, минут пятнадцать. Уже начало смеркаться. Дождь понемногу утих, но всё продолжал отбивать свою чечётку по черепице и стёклам. Я, не шевелясь и стараясь не произвести ни звука, сидел в кресле, пока, наконец, до моего уха не долетели звуки шагов на лестнице. Я тут же схватил свою книжку и сделал задумчивую мину. Практически в последний момент успел перевернуть её нужной стороной.

Нино и Фируж что-то оживлённо обсуждали — я слышал спиной их улыбки. При виде меня оба замолкли, и во мне снова что-то разгорелось.

— Уже так поздно… — сказала Фируж, подойдя к окну. — А дождь так и не перестал.

— Ты могла бы остаться у нас на ночь, — продолжая наигранно глядеть в книжку, сказал я как можно более безразлично. Фируж тут же выпрямилась, щёки её загорелись.

— Нет, ни в коем случае…

— Да! Оставайся! В доме много свободных спален, — бодро поддержал меня брат.

— Ну, даже не знаю, вряд ли…

— А давайте я сделаю нам чай. Если к тому времени дождь так и не пройдёт, ты останешься до утра, — предложил я, откладывая книгу. Фируж задумчиво кивнула.

Я отправился на кухню заваривать фирменный местный чай — каркаде с корками граната и сладким мандарином. В детстве, набегавшись на улице под солнцем, мы пили его холодным, сидя на террасе и болтая ногами. Мне хотелось поделиться этим с Фируж, хотелось, чтобы она почувствовала, поняла. Сепо при виде меня демонстративно поднялся и, прихватив свои вещи, вышел из кухни в гостиную, не сказав мне ни слова. И хорошо — его надменный вид меня нестерпимо раздражал.

Я расставлял чашки на подносе, когда зашёл Нино.

— Э… слушай, я тут искал то апельсиновое печенье, хочу предложить его Фируж. В кладовке нет, может, Мавеби где-то здесь его упрятала…— Он стал попеременно открывать ящики, стараясь ничего там не задеть и смущённо поглядывая на меня. — А ещё я… ну как бы… хотел тебя спросить… ну, э-э… в общем, насчёт…

Я услышал какой-то шум.

— А где Сепо?

— Ну, в гостиной там, с Фируж…

— Ты что, оставил их вдвоём? О, чёрт!

Как только осознание достигло головы моего недалёкого братца, мы оба ринулись в гостиную, из который уже вполне отчётливо доносились голоса на повышенных до предельного уровня ненависти тонах.

— Я не собираюсь ничего обсуждать с таким недалёким мужланом…

— Да ты пигалица, кем себя возомнила?

— Той, кто не будет опускаться, чтобы услышать, как кулдыкает индюк!

— Чёртова стерва!

— Обиженный коротышка!

Кажется, не появись мы вовремя, дошло бы до рукоприкладства. А в этой битве я бы не спешил ставить ставки… Фируж была даже чуть выше Сепо и крепко сложена, а её руки и дух были закалены похлеще нашего. Пожалуй, у неё был бы шанс… Они не обращали на нас внимание, пока я, замахав руками, не загородил собой багрового Сепо, а Нино запорхал вокруг Фируж, не решаясь опустить руки ей на плечи.

— Я не останусь здесь больше ни минуты! — сказала она нам.

— Нам же лучше! Не будет… — Я грубо отпихнул брата и сказал ему заткнуться.

— Ни за что!

— Но дождь… может, я хотя бы тебя… — залепетал Нино.

Она, отмахнувшись от него как от назойливой мухи, вылетела из дома. Я, не раздумывая, схватил зонт и выбежал за ней следом, оставив растерянного Нино и кипящего Сепо. Я нагнал её и схватил за плечо — она сбросила мою руку, резко обернувшись и сжигая своим взглядом всё, что было на пути.

— Не надо за мной ходить!

— А я и не за тобой… — Она недоверчиво вскинула бровь. — Мне просто в ту же сторону. Да и зонт довольно большой…

В доказательство я раскрыл его и, не дожидаясь её реакцией, двинулся вперёд по дорожке к винодельне. Она, недолго постояв под дождём, всё же пошла за мной. Я намеренно замедлил шаг, будто разглядывая что-то у себя под ногами, и поймал её прямо под купол своего зонта. Она сделала вид, что не заметила моей уловки. Мы молча пошли дальше.

— Тётю похоронили, — спустя пару минут всё же начала разговор она.

— Тебе, должно быть, очень грустно…

— Поначалу, наверное, было, но сейчас… Чем больше я думаю, тем больше мне кажется, что так лучше. Она мало что понимала и, думаю, страдала. Разве это жизнь, если ты просто обуза для других? Я бы ни за что такого не хотела… Это сильно плохо так думать?

— Нет, вовсе нет. Некоторые вещи… нас приучают их возносить, но на самом деле, это лишь цепи, которыми нас приковывают к себе. Долг, дом… Порой хочется просто сбросить этот груз и лететь дальше, не таща за собой груз вины…

— И всё же ты вернулся. — Это не был вопрос.

— Вернулся. — Это не был ответ.

Я всё пытался понять, когда колыбель становится клеткой, а когда клетка — милее неба. Я не мог.

Проводив Фируж и сделав небольшой крюк якобы к дому Сервано, я вернулся в дом. Свет уже погас, и я направлялся к лестнице, когда меня тихо окликнул Нино.

— Ты чего не спишь? — спросил я. Брат сидел в кресле, у его ног дремала Лале. Он поднялся и медленно подошёл ко мне. Его распущенные кудри торчали в разные стороны — в темноте он походил на одуванчик.

— Я… я хотел поговорить…

— Только давай побыстрее, я с ног валюсь.

— Да. — Но вместо этого брат замолчал и стал раскачиваться взад-вперёд.

— Ой, давай потом…

— Нет! Выслушай! — Нино дёрнулся и схватил меня за рукав, но поспешно отпустил. Я возмущённо смотрел на него. — Это… это по поводу Фируж.

— Что по поводу неё?

— Ну, я тут… в общем, я хотел её проводить.

— Чего не проводил тогда?

— Просто я… я не успел…

— Пока ты тут соображал, она уже ушла, а я не хотел, чтобы она промокла под дождём. Проводишь как-нибудь в следующий раз. Не вижу никакой проблемы…

— Нет, неправда. Ты знал, что я хочу, но всё равно… В общем, я же вижу всё.

— И чего же ты видишь? — я начинал раздражаться.

— Твои, ну… Я вижу, что она тебе интересна.

— Не придумывай. — Неужели, это так заметно?

— Я не придумываю! Я же не глупый… Но ты должен знать, у нас с ней, вообще-то, ну…

— И что же? — я скрестил руки на груди.

— Особая связь! И я бы не хотел, чтобы ты вмешивался… — Нино сжимал и разжимал кулаки.

— Слушай, я знаю, что у тебя фантазия хорошая, но это уже переходит все границы. Какая, к чёрту, ещё связь? Вы толком не знаете друг друга. Уж прости, но я не уверен, что у Фируж вообще есть к тебе интерес в этом плане, поэтому без зазрения совести могу…

— Нет! Всё не так! Ты… нет, вы оба всегда считали меня хуже вас! Думаешь, раз к тебе она равнодушна, значит, не может что-то чувствовать ко мне? — Меня больно укололо — больнее, чем мне хотелось бы признавать. — Ты должен понять! Должен понять мои чувства…

— Я ничего вам не должен! Как же вы оба меня достали! Меня достало нянчиться с вами и вечно подстраиваться. Живите сами, как знаете, мне всё равно. А я буду жить так, как захочу. В конце концов, я не ваш отец! Я не наш отец!

Уже на верхней ступеньке я услышал тихий голос брата, который обращался будто бы уже и не ко мне.

— Я никогда так не считал, но именно сейчас ты, сам не понимая, больше всего на него похож…

Глава 7. Вино

Наверное, было бы можно разойтись по своим комнатам и в немом смирении переждать непогоду за окном и в наших душах, но разве были бы мы тогда братьями Капули? Да и разве может быть иначе, если трёх незнакомых людей приковать друг к другу и пинком отправить под проливной дождь лишаться последних надежд на исполнение их желания? Радовало одно — если погода окончательно испортит урожай винограда в этом сезоне, можно будет со спокойным сердцем свалить отсюда подальше от этих двух недоумков. Мне уже было почти что всё равно на наследство…

— А разве нельзя что-то, ну… сделать? — причитал Нино.

— Покуда гахамури не смилостивится, не поделать тут ничего. Да, сынки, видать, такова судьба ваша непростая… Зато, ведь, то значит, что ещё на сезон задержитесь! То-то радость нам какая!

Каждый из нас знал — этого не будет, но ни у кого не было сил и желания переубеждать старого управляющего. Тем паче, что только в последние дни душа Сервано наконец перестала метаться, и он выглядел по-прежнему спокойным и радостным. Погода окончательно подтолкнула его к тяжёлому решению — в этом году винтаж будет пропущен. На винодельне стало ещё безлюднее — кроме нас остались лишь супруги Палу, Фируж с матерью и фермер по имени Мусаш, работавший на винограднике последние десять лет.

— Вы как хотите, а я задницу больше надрывать не собираюсь. — Сепо вольно разложил ноги на небольшом кофейном столике в гостиной супруг Палу.

— Но мы должны испробовать всё, что в наших силах! Ведь… ведь иначе всё было зря... — Нино говорил с напускной уверенностью, но я видел, что он пытается убедить не столько нас, сколько сам себя.

— Всё равно ни черта лучше не становится, а так хоть ботинки сухие, — закатив глаза, ответил Сепо.

— Раньше-то был обряд, ну уж, не столь обряд, больше поверье — ежели гахамури прогнать нужно, да лозу сохранить, так ходил народ петь ей ночные песни. Музыка она ж и души, и растения лечит, да злую погоду увести способна, — пробубнил Сервано, почёсывая подборок.

— Ба-а, Палу-дзирва, кончай нам эти сказки…

— Так это же прекрасно! Искусство, ну конечно же! Искусство обладает невероятной силой, даже музыкальное. — Нино подскочил и замахал руками. Не будь мне так противно глядеть на Сепо, мы бы, уверен, сочувственно переглянулись. А так просто смотрели на младшего брата как на умственно отсталого.

— Братец, даже ты должен быть способен понять, какой это бред. — Сепо презрительно сощурился.

— Почему же бред? Как-то раз я видел, как в островном селении больных…

— Да плевать мне! Я, в отличие от тебя, не больной!

— Вовсе я не больной! Если ты не способен видеть магию прекрасного…

— А ещё помидорных фей, крылатых свиней и говорящих козлоголовов. А нет, подожди, вот же один передо мной!..

— Конечно, как же тебе увидеть, у тебя глаза на уровне дождевого червя!

— Э, вы оба меня уже достали, заткнитесь по-хорошему.

— Сам заткнись!

— Или чё ты сделаешь?

И так доселе хрупкое смирение разбилось и захрустело под подошвами наших башмаков, метающихся по комнате в бешеной ярости. В гомоне орущих ртов терялись причитания старика и последние надежды на то, что мы когда-то сможем сплотиться ради общего дела. Да пошли они все.

Пожалуй, не прилети грозовой тучей Мавеби и не отхлестай нас своим полотенцем, по ощущениям сделанным из шипов, мы бы окончательно разнесли маленькую гостиную Палу. Всех троих, зализывающих разбитые губы и потирающих набухающие синяки, рассадили по разным углам и отчитывали как маленьких провинившихся детей. Сервано стоял поодаль и задумчиво покачивал головой. Я чувствовал, что всё кончено. Мой наполовину собранный-наполовину разобранный чемодан ждал под кроватью завтрашнего утра, когда мы оба, восстановив несдержанную клятву, уедем отсюда навсегда. На этот раз окончательно. Чего бы моя душа не искала, это было не оно.

Буря Мавеби, пробушевав никак не меньше двадцати минут, улетела обратно на кухню, оставив после себя запустение. Я хотел уже подняться и молча уйти дособирать вещи, но тут перед нами встал Сервано. Вид у старика был несчастный, но даже жалость к нему не могла изменить моего решения.

— Сынки… — Он мял в руках свою извечную кепку. Кажется, волос на его седой голове поубавилось. — Вы не должны забывать, каким великим делом вы заняты. Ведь это наследие Маврана-бато…

— Палу-дзирва…

— …наследие вашей матушки, вашего рода и этой земли. Лишь вы способны его сохранить. Только лишь благодаря семейным узам можно воссоздать «Душу Капули».

— Сервано… — Я хотел обойтись с ним помягче, но пришло время рассеять неверные представления старого управляющего. — Сервано, это… это же всего лишь вино. Да, премиальное, но, в целом, не отличающееся ни от какого другого. Я понимаю, что для тебя…

— Нет, Теур-бато, ничего вы не понимаете. Каждое вино уникально, каждое рассказывает свою историю…

— Да, разумеется, но…

— И даже среди уникальных «Душа Капули» особое. Все рассказывают, а оно поёт!

— Поёт… — заворожённо пробубнил Нино — его нижняя губа сильно распухла.

— Палу-дзирва, да какая бы чудная опера за этим не крылась, я не готов больше гнуть шею вместе с этими двумя…

— Ох, не понимаете вы, сынки, ради чего трудитесь. Не чувствуете!

Сервано зарделся, с его лба стекала капелька пота. Мы изумлённо замолчали. Да, старый винодел относился к своему делу по-особому, но его возбуждение слегка пристыдило мою скептичность. А ещё я запереживал, как бы его не хватил удар от волнения.

— Знаю я, сынки, что надобно. Покажу я вам. Всё поймёте! — Сервано совсем распалился, и разобрать что-либо из его бубнёжа стало почти невозможно.

— Постой, Сервано, о чём ты? Что ты хочешь?

— Решено! Ох, сынки, остудите головы свои, да стерпите до вечера завтрашнего. Всё устрою! Услужите уж старому Сервано, сынки…

Мы нехотя закивали головами. Нино бросился усаживать осчастливленного старика в кресло. Похоже, мой отъезд откладывался. Дождь безжалостно молотил по стеклу, а где-то на склонах завывал крылатый гахамури.

Сервано оставил нас сидеть в столовой и томительном полумраке, освещённом лишь несколькими свечами. Сегодня он был ещё более возбуждённым, нежели вчера, а мы ещё более пренебрежительными к присутствию друг друга. Один вечер. Ради Сервано. Чего бы он там не придумал, я уже не изменю решения. Восстановлюсь на работе, придумаю оправдание для знакомых… Не знаю, может… Но нет, всё равно для завершения дела нужны все трое. А мне теперь всё казалось совершенно бессмысленным. Да и урожай уже, считай, погиб. Нет, не стоит это всё того…

В кухню, заговорщицки перешёптываясь, зашли супруги Палу. Даже Мавеби сегодня казалась неестественно мягкой и румяной. А может, всё дело в подмигнувшем ей Сервано… Управляющий поставил перед нами пустые, отполированные бокалы с пузатыми боками и тонкими ножками, а его жена расставила тарелки с какой-то закуской и удалилась. Мы выжидающе молчали, пока Сервано укрощал разыгравшуюся на его лице улыбку.