Звук четвёртого измерения: Эхо Тишины
- -
- 100%
- +
– А четвёртый? – не выдержал Гриша.
– А четвёртый, – тихо сказала Алевтина, – это тот, который соединяет все остальные. Звук четвёртого измерения. Его не услышать просто так. Он проявляется, когда кто-то слишком сильно пытается нарушить гармонию.
– В детстве, – продолжила Юлия, – мы с Алей учились в этой же школе. Только тогда тут было ещё холоднее и стулья были страшнее.
– А Моцарт был таким же вычурным, – вставила Алевтина.
– Я был юн и скромен, – возмутился кот. – Но да, я был.
Они на секунду обменялись взглядом – тем самым, в котором у людей, знающих друг друга много лет, умещаются целые разговоры.
– Мы услышали его впервые, – сказала Юлия, – на старой детской площадке, там, где сейчас новый торговый центр. Там когда-то рос огромный каштан.
Слово «каштан» тяжело упало в комнату. Гриша вздрогнул.
– Под ним, – продолжила она, – мы устраивали свои мини-концерты. Для дворовых котов, для соседей, для тех, кто слышал. А иногда для никого – только для ветра.
– Я тогда была уверена, что стану великой рок-звездой, – усмехнулась Алевтина. – А Юля – что уйдёт в академическую музыку и будет говорить всем, как правильно сидеть и как держать руку.
– Примерно так и вышло, – отметила Юлия.
– В один из таких вечеров, – сказал Моцарт, – вы впервые почувствовали, что звук… сопротивляется. Что он как будто не хочет звучать.
– Да, – кивнула Алевтина. – Мы играли. Вроде всё было как обычно, но вдруг… – она задумалась, пытаясь подобрать слова, – как будто кто-то вытащил вилку из розетки. Звук исчез. Не в смысле, что мы перестали играть. Мы продолжали. Но он не «летел». Не отражался от домов. Не отзывался в людях.
– Тогда мы впервые встретили того, кого ты знаешь как… – Моцарт не договорил.
– Каштанового принца, – тихо вымолвил Гриша.
– Тогда он не был принцем, – холодно сказала Юлия. – Тогда он был мальчиком Денисом. Моим учеником. Очень способным, очень амбициозным. И… слишком любящим тишину.
– Любящим тишину? – удивился Гриша. – Но он же хотел захватить музыку!
– Захватить – не значит любить, – возразила Алевтина. – Он не выдерживал хаоса. Ему нужно было, чтобы всё звучало так, как он хочет. Ни полтона в сторону. Ни лишнего звука. Ни свободного аккорда. Для него музыка – это был способ устанавливать порядок.
– Для нас же, – вмешался Моцарт, – она была свободой. Возможностью слышать мир по-своему.
– И вот однажды, – продолжила Юлия, – под этим самым каштаном, где нас с Алей случайно сфотографировали, мы услышали его. Звук, который не принадлежал ни одной ноте, ни одному инструменту. Будто кто-то провёл смычком по самому воздуху.
– Тогда мы ещё не знали, что это фрагмент четвёртого измерения, – добавила Алевтина. – Просто стало… страшно. Всерьёз.
– А потом появился он, – сказал Моцарт. – И предложил сделку.
– Он? – переспросил Гриша, хотя и так понимал.
– Денис, – кивнула Юлия. – Ему было… четырнадцать. Столько же, сколько нам. Он уже тогда умел слышать больше, чем обычные люди. И он… – она на секунду закрыла глаза, – он был… мне дорог. Как ученик. Как человек.
Это «дорог» прозвучало так, что Гриша вдруг очень ясно понял: тогда всё было гораздо сложнее, чем просто «учитель и ученик». Но это была территория, на которую лезть сейчас точно не стоило.
– Он сказал, – продолжила она, – что мир слишком шумный. Что люди не умеют слушать по-настоящему. Что все эти случайные звуки – смех, крики, шуршание, разговоры – мешают главному. Что нужна… чистая музыка. Без примесей. И что для этого нужно собрать все фрагменты и… перенастроить мир.
– Он считал, – добавила Алевтина, – что имеет право решать, что миру слушать.
– А вы? – выдохнул Гриша.
– А мы… – Юлия криво улыбнулась. – Мы считали, что имеем право его остановить. Что у нас достаточно таланта, силы воли и… – она с явным презрением к самой себе произнесла, – юношеского идеализма.
– Тогда всё казалось простым, – вздохнула Алевтина. – Есть «мы» – хорошие. Есть «он» – ошибающийся. Есть музыка, которую надо защитить. И есть кот, который говорит загадками.
– Я не говорил загадками, – обиделся Моцарт. – Вы просто не хотели слушать.
– А теперь слушает он, – мрачно сказала Юлия.
Повисла пауза. Гриша чувствовал, как его внутри всё сжимается, как при вдохе холодного воздуха.
– Вы… проиграли? – спросил он почти шёпотом.
– Частично, – ответила Алевтина. – Мы тогда не знали о всех фрагментах. Мы защищали только один. И… мы не справились до конца.
– Но каким-то чудом, – вставил Моцарт, – вы тогда не дали ему добраться до четвёртого измерения.
– Это «каким-то чудом» звали Дискавери, – напомнила Юлия.
– И кое-кого ещё, – тихо сказала Алевтина. – Кое-кого, кого сейчас нет с нами в этом кабинете.
Слова повисли тяжёлым грузом.
Гриша вспомнил, как под Байкалом он отчаянно звал Дискавери. Как она появилась – злой, упрямой, но такой сильной. Как она в одиночку смогла сделать то, что им всем троим не удавалось.
– Дискавери была нашей ученицей тоже, – продолжила Юлия. – Позже. После той истории. Её путь… – она на секунду задумалась, – её путь сложен. Но она вернулась тогда. И спасла… очень многое.
– Как и ты, – мягко добавила Алевтина, глядя на Гришу. – Не обесценивай свою роль. Ты был нужен.
Он почувствовал, как по коже пробежала горячая волна. Его обычно раздражали взрослые, когда они говорили: «Ты важен», словно ставя штамп на лоб. Но сейчас это прозвучало иначе. Как признание члена команды.
– Но почему… – начал он и запнулся, подбирая слова, – почему тогда… всё началось снова? Почему фрагменты не в безопасности? Почему Денис вернулся уже… таким?
– Потому что однажды, – резко сказал Моцарт, – кое-кто решил, что можно договориться с тишиной.
Все трое посмотрели на него.
– Что ты имеешь в виду? – тихо спросила Юлия. В её голосе прозвучали сталь и настороженность.
Кот прищурился.
– Это история не только про вас, – произнёс он. – Это история про тех, кто стоит “за”. И про тех, кто решил, что лучше один раз предать, чем всю жизнь бороться.
Гриша вдруг почувствовал, что в кабинете стало прохладнее. Как будто кто-то открыл окно в очень далёкое и очень холодное пространство.
– Моцарт, – сказала Юлия, – не время.
– Наоборот, – возразил кот. – Время. Мальчик держит в руках фотографию, которая не могла появиться в его комнате просто так. Кто-то уже начал следующую партию. И этот кто-то прекрасно знает, как вы играете.
Алевтина медленно закрыла папку. Её взгляд стал жёстче.
– Ты думаешь, это он? – спросила она. – Денис?
– Я думаю, – ответил Моцарт, – что Денис сейчас занят другими задачами. И что тем, кто подтолкнул мальчика к этой фотографии, нужно куда меньше сил, чтобы нарушить баланс.
Гриша неожиданно чётко услышал в тишине: «Не думай о ней слишком много до встречи. Она это почувствует».
– Вы… – он повернулся к Алевтине, – вы же тоже… слышите мысли? Или что-то вроде?
Она чуть улыбнулась, но улыбка вышла усталой.
– Немного, – призналась. – Не прям слова. Но… интонации. Намёки. Музыку за человеком.
– Тогда, – сказал он, набравшись смелости, – зачем вы… пришли сегодня?
Она удивилась.
– Чтобы познакомиться с тобой, конечно, – ответила. – Юля говорила о тебе много. Мне стало интересно.
Гриша вдруг понял, что сейчас – тот самый момент, когда в детективе герой должен задать неудобный вопрос. И если он промолчит, потом обязательно будет жалеть.
– И… только поэтому? – спросил он, глядя ей прямо в глаза.
В них что-то дрогнуло. Но всего на секунду.
– Не только, – честно сказала она. – Но остальное – позже. Ты ещё не готов.
– Он готов больше, чем ты думаешь, – сухо проговорил Моцарт.
– Кот, – вздохнула Юлия, – иногда твоя прямота – хуже любой загадки.
– Я могу уйти, если вам удобно жить в иллюзии, – обиделся он.
– Не надо, – быстро сказал Гриша. – Пожалуйста, не уходи.
Кот посмотрел на него долгим внимательным взглядом.
– Ладно, – сказал он. – Только ради того, чтобы посмотреть, как ты через пару месяцев будешь пытаться совмещать роль хранителя и подготовку к контрольной по алгебре.
– Ты очень смешной, – буркнул Гриша.
– Я гениален, – поправил кот. – Это иногда выглядит как смешное.
Алевтина улыбнулась уже по-настоящему.
– Вот за это я тебя и ненавижу меньше всего, – сказала она.
– Взаимно, – изящно поклонился Моцарт.
Гриша вдруг понял, что, несмотря на тяжесть разговора, ему… немного легче. Как будто в комнате, кроме всего этого клубка тайн, есть ещё что-то живое и настоящее – их нелепый, странный, но очень настоящий союз.
– Хорошо, – сказала Юлия, вернувшись к деловому тону. – На сегодня достаточно. Григорий, забери фотографию. Не показывай её никому. Даже Дискавери. Особенно Дискавери. И… – она запнулась, – постарайся пока не думать о ней слишком много.
– О ком? – не понял он.
– О той, которой ещё нет в этой комнате, – тихо ответила Алевтина.
Слова прозвучали как загадка, но Гриша почувствовал: в них – не игра, а предупреждение.
Он аккуратно взял фотографию. На секунду ему показалось, что девушка на лавочке смотрит прямо на него – живым, тёплым, немного озорным взглядом.
«Ю. и А. – навсегда вдвоём против тишины».
Он вдруг остро захотел спросить: «А что, если одна из вас устанет от борьбы? Если тишина покажется ей привлекательнее шума?».
Но не спросил.
Пока.
ГЛАВА 4. Гости по ночам и голоса без слов
Вечером, лежа на кровати и глядя в тот самый подозрительно обычный потолок, Гриша пытался разложить всё, что услышал, по полочкам. Но полочки в голове явно были заняты – на одной лежали формулы, на другой – текст по литературе, на третьей – аккорды, на четвёртой – шутки Костика, на пятой – посты из соцсетей, и для мировых тайн оставалось совсем немного места.
Фотография стояла на столе. Он десять раз порывался убрать её в ящик, но каждый раз рука замирала в воздухе. Казалось, если он спрячет её, она исчезнет или… обидится. Да, фотография. Логика пошла гулять.
Телефон лежал рядом. На экране – переписка с Дискавери.
Они не писали друг другу с тех пор, как… всё случилось. Байкал, битва, победа. И потом – неловкое «ну… пока?». И неделя тишины. Месяц. Полгода.
Написать? – спрашивала какая-то часть внутри.
Не лезь, у неё своя жизнь, – отвечала другая.
Вы вместе спасали мир музыки, вообще-то! – возмущалась третья.
И все трое спорили так громко, что он почти не слышал лёгкого шороха у окна.
«Лёгкого шороха у окна» достаточно, чтобы герой любого нормального подросткового романа понял: сейчас будет что-то. Но Гриша в этот момент сосредоточенно переписывал фразу «Привет, как ты?» на «Привет, ты как?» и обратно, не решаясь нажать «отправить».
Шорох повторился. Уже настойчивее.
– Мама, если это ты, я реально всё доем завтра, – на автомате пробормотал он, всё ещё глядя в экран.
– Лестно, что ты сравниваешь меня с твоей матерью, – сухо сказал знакомый голос. – Но, во-первых, я не умею готовить. А во-вторых, я слишком умен, чтобы верить в завтра.
Гриша подпрыгнул на кровати.
– Можно стучать не так тихо? – возмутился он. – Я же…
– Занят бессмысленным анализом фраз, которые всё равно не отправишь? – подсказал Моцарт, усаживаясь на его подоконнике. – Я в курсе.
– Ты подглядываешь? – обиделся Гриша.
– Я слушаю, – поправил кот. – Разница велика.
– Ты вообще знаешь, что такое личное пространство?
– Конечно, – невозмутимо ответил Моцарт. – Это то, что люди постоянно защищают, но при этом выкладывают всю свою жизнь в открытый доступ.
Он покосился на телефон.
– Ты не знаешь, что ей сказать, – констатировал он. – Это нормально. Люди редко знают, что сказать тем, кто их раз спас.
– Это… сложно, – признался Гриша, наконец отложив телефон. – Я даже не знаю, как у неё дела. Вдруг ей вообще не хочется вспоминать всё это?
– Вдруг, – согласился кот. – А вдруг – наоборот. Но, – он лениво потянулся, – возможно, сейчас есть вопросы поважнее.
– Например? – мрачно спросил Гриша. – Как не сойти с ума от того, что твой учитель, его сестра и разумный кот когда-то уже пытались спасти мир и… не совсем справились?
– Ты быстро схватываешь, – одобрил Моцарт. – Но я о другом. – Он кивнул на фотографию. – Она сегодня ночью не даст тебе спать, если мы не решим кое-что заранее.
– Фотография? – не понял Гриша. – В смысле?
– В самом прямом, – ответил кот. – Такие вещи не появляются просто так. Это не открытка от тёти из Сочи. Это… приглашение.
– Куда? – Гриша посмотрел на девушку с гитарой. Она всё так же улыбалась. Но теперь в этой улыбке Грише чудилось что-то ещё. Как будто она знала то, чего не знал он.
– В прошлое, – сказал Моцарт. – Отчасти. И в то место, где началось то, чем ты сейчас занимаешься. Под каштан.
– Но его же больше нет, – растерялся Гриша. – Там теперь… торговый центр. «Каштан Плаза», между прочим. И ещё ужасный фонтан.
– И ужасная музыка из динамиков, – поморщился кот. – Вместо живых концертов под деревом – попса по расписанию. Символично, не находишь?
Гриша усмехнулся, хотя внутри было не до смеха.
– Ты хочешь сказать… мы должны туда пойти?
– Ночью, – добавил Моцарт, как будто речь шла о прогулке до киоска за хлебом. – Пока основная масса людей занята сном, а не покупками.
– А если… там охрана? – нерешительно возразил Гриша. – И камеры, и вообще… Это незаконно.
– Незаконно – это пытаться переписать музыку мира под себя, – отмахнулся кот. – А пробраться к месту, где когда-то рос каштан, чтобы послушать, не звучит ли там что-то лишнее, – это… профилактика.
– Ты так выразился, как будто у нас план – как у домкома, – пробормотал Гриша.
– В чём-то ты прав, – заметил Моцарт. – Домком от мира звуков. Контролируем, кто шумит по ночам и почему.
Он спрыгнул с подоконника на стол, аккуратно обошёл рукой карандаш, раскрытую тетрадь и остановился перед фотографией.
– Её кто-то активировал, – сказал он. – И этот кто-то знал, что ты её не выбросишь.
– Юлия Сергеевна сказала, что не она, – вспомнил Гриша. – Алевтина тоже. Остаётся… ты? И… кто-то ещё?
– Я бы выбрал что-то менее… сентиментальное, – фыркнул Моцарт. – Я не настолько драматичен. Напомню: у меня есть вкус. Нет. Это не я.
Он задумчиво наклонил голову.
– Чувствуешь? – спросил он неожиданно.
– Что? – не понял Гриша.
– Прислушайся, – кот полуприкрыл глаза. – Не ушами. Тем местом, которым ты слышишь, когда забываешь, что вообще есть уши.
Гриша послушно закрыл глаза. На секунду стало темнее. Потом – наоборот: словно мир переключился на другой канал.
Он услышал своё дыхание. Шум улицы за окном. Далёкий звук телевизора из соседней квартиры. Часы на стене, которые дотикались до того, что он их перестал замечать.
И… ещё что-то. Очень тонкое. Как комариный писк, только без назойливости. Высокий, прозрачный звук, который, казалось, исходил… из стекла рамки.
– Слышишь, – удовлетворённо сказал Моцарт. – Это хорошо. Значит, ты не прослушал свой шанс.
– Что это? – прошептал Гриша, боясь спугнуть. Звук был нестабилен, как огонёк свечи на ветру.
– Отголосок, – ответил кот. – Тени того самого концерта под каштаном. Кто-то подключил её к тебе. И если мы туда не пойдём, – он перевёл взгляд на окно, – кто-то другой пойдёт. Или уже пошёл.
Он открыл глаза.
– Кто-то… вроде Дениса? – спросил Гриша.
– Или хуже, – тихо сказал Моцарт.
– Хуже? – Гриша не думал, что после безумного, но величественного Каштанового принца может быть кто-то «хуже».
– Те, кто не верят вообще ни во что, – пояснил кот. – Ни в музыку, ни в тишину. Только в силу. Они готовы использовать и то, и другое. И четвёртое измерение – для них лишь удобный инструмент.
– Замечательно, – простонал Гриша. – То есть у нас есть: бывший ученик, который хочет переписать музыку мира. Неведомые «те, кто хуже». Фотография-портал. И торговый центр с фоном из ужасной попсы.
– Ты забываешь главное, – напомнил Моцарт. – У тебя есть я.
– Ну да, – вздохнул Гриша. – И контрольная по истории послезавтра.
Кот улыбнулся по-своему – чуть, еле заметно.
– История подождёт, – сказал он. – А вот музыка – не всегда. Ты идёшь?
Гриша посмотрел на фотографию. Девушка с гитарой всё так же смеялась. Но теперь смех казался не просто радостным, а немного… вызывающим. Как будто она бросала вызов не тишине, а ему: «Ну что, хранитель?».
– Иду, – сказал он.
– Отлично, – кивнул Моцарт. – Тогда предлагаю план. Ты честно ложишься спать, создавая видимость примерного ребёнка. Засыпаешь, – он поднял лапу, пресёк возможный протест, – да-да, именно засыпаешь. Нам нужен твой мозг свежим. В полночь я тебя разбужу. Мы аккуратно выскользнем. И, возможно, вернёмся до утра.
– Возможно? – насторожился Гриша.
– Я предпочитаю честность, – пожал плечами кот. – Но вероятность высокая. Девяносто три процента.
– А семь? – не выдержал он.
– Семь процентов приключений, о которых пока рано говорить, – спокойно ответил Моцарт. – Ложись.
– Ты прям как бабушка, – проворчал Гриша, но послушался.
Он лег, выключил свет. Комната на секунду стала совсем тёмной, потом глаза привыкли, и проступили привычные очертания: шкаф, стол, гитара на стене. И – светлее прямоугольник фотографической рамки, она будто чуть светилась изнутри.
– Эй, – вдруг вспомнил Гриша, – а Юлия Сергеевна и Алевтина? Мы им… скажем?
– Позже, – отозвался из темноты кот. – Иногда взрослыми лучше не перегружать лишней информацией. Они и так живут одновременно в мире нот и квитанций за коммуналку.
– Это звучит как-то… неправильно, – пробормотал Гриша, уже чувствуя, как веки тяжелеют.
– Мир часто звучит неправильно, – тихо сказал Моцарт. – Ради этого ты и нужен.
Сознание поплыло. Последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в сон, был тот самый тонкий, прозрачный звук из фотографической рамки.
Он звучал как вопрос.
И как приглашение.
ГЛАВА 5. Торговый центр, который помнил музыку
Гриша проснулся оттого, что кто-то дул ему в лицо.
Не ветер. Ветер обычно не пахнет лёгким оттенком рыбы и старых книг.
– Ещё пять минут… – автоматически простонал он, пытаясь укрыться одеялом с головой.
– Пять минут – это три песни средней длины или один концерт, сорванный по глупости, – сухо сообщил знакомый голос. – Проснись. Полночь.
Гриша дёрнулся, открыл глаза и уставился в темноту. Кошачьи зрачки светились двумя аккуратными луночками прямо рядом с его носом.
– Никогда… больше… так не делай, – просипел он. – Я чуть инфаркт не заработал.
– В твоём возрасте инфаркт – это слишком амбициозно, – заметил Моцарт, спрыгивая с кровати. – Подъём. У нас ночь в распоряжении и сомнительный архитектурный объект, который надо проверить.
Сознание прояснилось резко. Вспомнилась фотография, разговор в музыкальной школе, мелкий прозрачный звук, исходящий из рамки.
– Сколько времени? – прошептал Гриша, нащупывая телефон.
– 00:07, – ответил кот, опередив мигание экрана. – Символично. У тебя ровно три минуты, чтобы превратиться из сонной личинки в что-то минимально собранное.
Гриша сел на кровати, сердце колотилось быстрее обычного – то ли от пробуждения, то ли от предчувствия. Комната казалась другой: тени глубже, звуки громче. За окном редкий автомобиль резал тишину шорохом шин по асфальту.
Он спустил ноги на пол, нащупал кроссовки.
– Тёплую кофту надень, – наставительно сказал Моцарт. – Ночной воздух не интересуется твоими романтическими представлениями о приключениях.
– Ты… заботишься обо мне? – удивился Гриша.
– Я забочусь о том, чтобы мой хранитель не чихал каждые полторы секунды, – фыркнул кот. – Чихающий хранитель – это несерьёзно.
Гриша натянул тёмные джинсы, толстовку с капюшоном и – по привычке – капюшон сразу на голову. Чисто психологически так было легче: будто пол-лица спрятано, значит, и ответственности поменьше.
– Телефон бери, но звук выключи, – продолжал инструктировать Моцарт. – Фотографию тоже. И… – он задумался, – гитару оставь. В этот раз она только помешает.
– Как же я без гитары? – искренне удивился Гриша.
– Ты не идёшь на концерт, – напомнил кот. – Ты идёшь слушать.
А вот это прозвучало как-то… важно.
Он сунул телефон в карман, аккуратно вынул фотографию из рамки – оказалось, так она легче помещается за обложку твёрдой тетради – и спрятал всё это в рюкзак. Рамку решил оставить на столе, поставив её пустой.
Без фотографии она выглядела жалко и чуть жутковато, как пустая рамка без картины в музее – словно кто-то выкрал самое главное.
– Мамы не разбудим? – шёпотом спросил он, подбираясь к двери.
– Если будешь ходить как человек, а не как стадо слонов, – ответил Моцарт, – вероятность минимальна.
Они выскользнули в коридор. Дом спал: где-то тихонько урчал холодильник, за стеной соседи, похоже, поставили на повтор одну и ту же рекламу стирального порошка – она звучала едва слышно, как странная мантра.
У входной двери Гриша задержался.
– А если… нас кто-нибудь увидит? – шепнул он. – Ночью, в подъезде, подросток с рюкзаком и кот…
– Подросток с рюкзаком и кот – это самое безобидное, что обычно можно встретить ночью, – отозвался Моцарт. – Расслабься.
Замок щёлкнул громче, чем хотелось. Гриша застыл, прислушиваясь. Дом в ответ промолчал.
Они спустились по лестнице – шаг за шагом, перепрыгивая через одну скрипучую ступеньку, о которой знал весь подъезд. На первом этаже в щель под дверью просачивался тусклый свет фонаря.
Улица встретила их влажной прохладой и особой ночной пустотой, когда знакомые дома выглядят чуть иначе – серьёзней и старше.
– И куда? – спросил Гриша, зябко повёл плечами. – Просто… идти?
– Туда, где раньше было дерево, – ответил Моцарт. – Сейчас там – торговый центр. Пафосный, со стеклянным фасадом и вечно мигающей вывеской.
– Я знаю, – кивнул Гриша. – Мы с Костиком туда иногда ходим в кино. И мороженое там дешёвое. То есть… было. Пока цены не подняли.
Они двинулись по улице. Ночной город звучал иначе, чем дневной: меньше машин, больше шорохов. Из открытого окна на четвёртом этаже доносилась тихая мелодия – кто-то не мог уснуть и слушал старую песню. Где-то вдали глухо прогрохотал поезд.
– Слушай, – вдруг сказал кот. – Скажи честно: тебе страшно?
Гриша задумался на секунду.
– Немного, – признался. – Но… интересно сильнее.
– Это нормальное сочетание, – одобрил Моцарт. – Те, кому совсем не страшно, обычно либо врут, либо недолго живут.
– У тебя… богатый опыт? – осторожно пошутил Гриша.
– Слишком, – вздохнул кот.
Они подошли к площади, где днём кипела жизнь: люди, реклама, музыка из динамиков, дети, таскающиеся за родителями, родители, таскающиеся за скидками. Сейчас здесь было почти пусто. Над входом в торговый центр тускло горела огромная вывеска – обычными белыми буквами, без вычурных завитков: «Городской Центр».
– Фантазия у них, конечно, – не удержался Гриша, – как у учебника по геометрии.
– Зато честно, – заметил Моцарт. – Это действительно городской центр. Центр покупки ненужных вещей и прослушивания плохой музыки.
Здание было из стекла и металла. В витринах отражались редкие фонари, небо и они сами – мальчик в тёмной толстовке и тень кота у его ног.
– Двери закрыты, – констатировал Гриша, подходя ближе. – Там же охрана. И камеры.