История одной игрушки

Глава 1. Рутина, что так утомляет

Song для атмосферы: PHARAOH & I61 — 1-800-Siemensixone

Двери захлопываются. Жадно вдыхаю свежий воздух, которого так не хватало последние несколько часов. Дышу глубоко, почти до боли в лёгких. Летняя вечерняя прохлада касается разгорячённой кожи, поднимая по ней мурашки. Наконец вокруг тишина. Никаких чужих глаз, никаких лишних ушей. Шумная тусовка остаётся где-то позади; оттуда едва долетают грохот музыки и всплески компанейского смеха. Я так устала от всего этого… Последние дни слились в одну бесконечную череду вечеринок. Беззаботных, безобидных — и почему-то выматывающих сильнее любой адской рутины.

Смотрю ему в спину и гневно выплёвываю:

— Ты знал, что вёл себя как кретин?

Едва перевожу дыхание, смахивая с лица прилипшие пряди. Останавливаюсь на лестнице и опускаюсь на одну из ступеней, всем видом показывая, что дальше за ним не пойду. Мне надоели эти игры. Волосы слиплись от пота, под глазами растеклась тушь — сейчас я больше всего напоминаю измученную панду. Ноги едва слушаются. Я обессилена, обезвожена и до отвратительного уязвима. Потрёпанная кукла, которой наигрались и бросили. А ему, кажется, совершенно всё равно.

— Да, моя милая, — приторно проговаривает Астарот, чуть прищурившись. Его ухмылка привычно бьёт куда-то под рёбра. Этот мерзавец умеет причинять боль даже тогда, когда просто смотрит на меня. Особенно тогда, когда смотрит именно так.

Неужели? В самом деле?.. Не выдерживаю и усмехаюсь из последних сил. Внутри всё переворачивается, меня мелко трясёт, и холод здесь ни при чём. Скрещиваю руки на груди. Нет. Так больше продолжаться не может. Я не позволю ему обращаться со мной как с вещью. Вставляю сигарету между губ и щёлкаю пальцами. На кончике указательного вспыхивает пламя. Прикуриваю и жадно затягиваюсь дымом, обманывая себя мыслью, что сейчас станет легче. Всегда считала слабыми тех, кто ищет спасения в этой дурной привычке. Забавно, что я даже не заметила, когда сама оказалась среди них.

— Я хочу выйти из этой игры. Геймплей наскучил, — произносит метис, прикусывая нижнюю губу и виновато отводя взгляд. Это моя фишка, сукин ты сын…

Пользуюсь моментом и оглядываю Астарота с ног до головы. До чего же он… притягателен. Ненавижу. Ненавижу это его обаяние и то, как легко оно каждый раз выбивает у меня почву из-под ног. «Геймплей наскучил…» — да что ты знаешь о серьёзных играх, мальчик? Я молчу. С губ Астарота срывается короткий нервный смешок, будто следующие слова он успел несколько раз проговорить про себя, прежде чем решился сказать вслух:

— Ты больше не моя игрушка, Хлоя. Прости.

***

До всего этого стоило мне лишь заговорить о школе ангелов и демонов, как я неизменно слышала одно и то же: мне это не нужно, это не для меня.

— Но… — возмущённо тяну, всё ещё надеясь хоть как-то повлиять на услышанное.

— Хлоя, — мягко произносит мама. Она смотрит так нежно и заботливо, будто пытается заглянуть куда-то глубже моих слов. Невольно задерживаю на ней взгляд. Те же серые глаза, похожая линия скул — в её лице слишком много знакомого, чтобы долго злиться. — У Мими ветер в голове. Ей школьная программа необходима.

Мама берёт меня за запястье и большим пальцем поглаживает тыльную сторону ладони, словно это может сделать её слова менее обидными:

— Твой потенциал не нуждается в школе.

— Мне перевалило за три тысячи, мама! — Обиженно высвобождаю руку. Для смертных эта цифра звучала бы как древность, но бессмертные взрослеют иначе. По нашим меркам я лишь переступила порог взрослой жизни; на Земле мне по внешности дали бы около двадцати четырёх. Только вот за свои три тысячи я успела стать советницей Сатаны, но так и не успела научиться самому простому. — Я всё ещё не знаю, каково это: дружить… любить.

Отвожу взгляд. На глаза наворачиваются слёзы, и я торопливо прячу их, пока мама не заметила. Я устала. Хочу быть как большинство бессмертных: ходить в школу, ошибаться, учиться, падать и взлетать, любить и… ненавидеть? Хотя бы иметь право самой узнать, что из этого мне подходит.

Решение родителей не даёт покоя. Почему Мими можно, а мне — нет? Почему для неё школа необходимость, а для меня — прихоть? Мне хочется провалиться сквозь землю от этой вопиющей несправедливости, но толку от жалости к себе немного. Вернее, никакого.

Скоро в школе каникулы. Мне бы увидеть Мими, но даже это нельзя. Родители навещают её сами, а после пересказывают мне школьные истории, словно невзначай сыплют соль на рану. Я люблю сестру до безумия, и именно поэтому без неё особенно остро чувствую одиночество. В детстве нас было не разнять. Теперь между нами будто выросла стена, которую я даже не понимаю, как перелезть.

Около двух тысяч лет назад

Мими неуклюже догоняет меня и с разбега падает в объятия. Мы смеёмся без остановки и корчим друг другу рожицы, будто соревнуемся не в беге, а в самом нелепом выражении лица:

— Хлоя! — Мими сверкает серыми глазами, точно такими же, как у меня, и широко улыбается. Между маленькими молочными зубами мелькают едва заметные щербинки. — Ты будешь самой красивой девочкой в школе!

Улыбаюсь сестре в ответ. У меня детская улыбка уже понемногу меняется: на месте выпавших молочных зубов успели вырасти постоянные. Рядом со мной Мими всё ещё кажется совсем малышкой, хотя разница между нами никогда не ощущалась такой уж большой. Пока другие братья и сёстры способны перессориться из-за любой мелочи, мы с Мими делимся всем. Я старшая — значит, должна быть рядом, помочь, прикрыть, если понадобится. Для меня это всегда казалось таким же естественным, как дышать.

— Только после тебя, малышка, — смеюсь я. — Побежали наперегонки?

— Кто последний, тот в школе не нуждается! — Мими вскакивает и готовится к старту. — Он и так проиграл!

Усмехаюсь и встаю в стойку.

На старт…

Пальцы сильнее сжимаются в кулаки.

Внимание…

Невольно щурюсь. Перед глазами — только дальняя стена в конце коридора.

Марш!

Мими срывается с места и несётся изо всех сил, будто у дальней стены её ждёт не простая победа, а целый ящик модных кукол, которыми папа любит заваливать нас по праздникам. Тёмные, почти чёрные волосы разлетаются вокруг лица, но сестра даже не замечает. Я могла бы обогнать её за несколько секунд. Вместо этого понемногу сбавляю шаг. Я выше на целую голову и бегаю быстрее — так какой смысл отнимать у неё эту маленькую победу? Она ведь потом мне жизни не даст.

— Я выиграла! — ликует Мими, первой касаясь стены. Она поворачивается ко мне, и в широкой улыбке снова показываются маленькие молочные зубы. — Хлоя, я поступлю в школу!

Я улыбаюсь ей в ответ. Тогда мне ещё казалось, что вслед за ней туда обязательно попаду и я.

***

Зеркало возвращает мне привычное лицо. Длинные русые волосы рассыпаются по плечам, почти растворяясь в бледном свете за окном. Серые глаза смотрят спокойно — слишком спокойно для той, кто несколько минут назад едва не расплакалась перед матерью. Высокие скулы, прямой нос, пухлые губы и тёмная родинка слева над верхней губой — всё знакомо до последней черты. Только сегодня отражение почему-то кажется чужим. За спиной медленно расправляются огромные перьевые крылья насыщенного лилово-малинового оттенка. Слишком яркие для Ада. Слишком живые для той монохромной брони, в которую я привыкла себя запирать.

Школа мне, видите ли, не нужна. Зато холодный рассудок без всяких экзаменов и наставников оказался достаточно хорош, чтобы отец когда-то предложил мне место рядом с Сатаной. Теперь я — дочь высокопоставленного демона Маммона и главный советник правителя Ада. Звучит впечатляюще. Ещё впечатляюще звучит то, сколько бессмертных готовы отдать что угодно за такую власть. Только никто почему-то не предупреждает, как быстро власть превращается в рутину. За окнами всё тот же Ад: сухой жар, способный за мгновения обжечь смертного, беспокойное чёрное небо и огненно-красные облака. Солнце здесь не нужно — его заменяет пламя, будто просачивающееся сквозь трещины самого небосвода. Оно не согревает, лишь напоминает, что прохлада в этих краях почти роскошь. И никакого горизонта: куда ни посмотри, пространство тонет в красноватой дымке. Здесь не бывает ни дня, ни ночи. Только бесконечное продолжение одного и того же.

Любой другой демон продал бы душу ради моей должности. Интересно, согласился бы он, узнав, что вместе с ней получает вечное заточение в Аду? Как же здесь, чёрт возьми, скучно. Не понимаю, от чего — или от кого — так усердно прячут меня родители. Время мирное. А мне до дрожи хочется на свободу.

— Хлоя, тебя вызывает Сатана, — осторожный женский голос вырывает меня из мыслей. В дверном проёме стоит хрупкая рыжеволосая Лилит. И как только я не услышала её стука?.. — У врат ждут новоприбывшие.

Раздражённо вздыхаю, накидываю тяжёлый чёрный плащ из фактурной кожи, освобождаю волосы из-под воротника и направляюсь к выходу.

— Благодарю, Лилит!

Жена Сатаны всегда вежлива со мной. Она дружит с мамой и искренне восторгается моей работой — иногда даже больше, чем я сама. Особенно больше, чем я сама. Мне бы расширять кругозор, видеть новые места, наконец выбраться за пределы Ада, а вместо этого каждый день повторяется почти до мелочей.

И всё же стоит мне выйти в коридор, как привычная маска возвращается на место. Спина прямая, подбородок чуть выше. Каблуки кожаных ботфортов звонко отбивают шаг, и разговоры вокруг один за другим стихают. Кто-то отступает к стене, кто-то склоняет голову, кто-то торопливо отводит взгляд. Охрана открывает тяжёлые металлические двери ещё до того, как я успеваю приблизиться. Здесь не нужно напоминать, кто я. Достаточно пройти мимо. За дверями Сатана задумчиво постукивает пальцами по столу.

— Господин, — произношу я, опускаясь на одно колено. Кожа чёрных перчаток тихо хрустит на сжатом кулаке. — Вызывали.

Сатана усмехается. Я давно научилась считать это приветствием. С Люцифером, правда, подобные любезности работают иначе: собственному сыну правитель Ада куда охотнее раздаёт язвительные замечания, чем должности и похвалу.

Поднимаюсь, расправляю плечи и, едва заметно встряхнув крыльями, встречаюсь с Сатаной взглядом.

— Нужно принять очередную порцию бывших смертных, — произносит он, кивая в сторону врат Ада. — И да, тут завалялось письмо для тебя.

Сатана роется во внутренних карманах пиджака, а у меня на несколько секунд будто отключаются все остальные мысли. Я раз за разом отправляю обращения в Цитадель, спрашиваю о свободных местах в Совете, прикладываю ведомости и рекомендации — и раз за разом получаю тишину. Если родители не собираются пускать меня в школу ученицей, должность в Цитадели остаётся едва ли не единственной законной лазейкой из Ада. Значит ли письмо, что наконец появилось место? О, милостивый Шепфа…

Протягиваю руку к большому обугленному конверту. Алая печать с эмблемой Цитадели надёжно скрывает то, ради чего я готова забыть даже о новоприбывших в Зале Осуждения. Пальцы уже почти касаются бумаги, когда Сатана отдёргивает руку.

— Но-но, — произносит он, сдвигая сигару к уголку рта. — Сначала идеально проделанная работа, а уже потом свои прихоти.

Каждое слово он отчеканивает с той ядовитой издёвкой, которая особенно хорошо удаётся только Сатане, а затем выпускает мне в лицо клуб дыма. Морщусь и отмахиваюсь от едкого запаха. Спорить бессмысленно. Разворачиваюсь на пятках и иду к вратам Ада, заставляя себя вернуться в рабочее состояние. За стенами кто-то кричит — я даже не поворачиваю головы. Если останавливаться на каждом крике в Аду, до работы никогда не доберёшься. Стража склоняет головы, когда я прохожу мимо. Дальше тянется длинный тёмный коридор — единственное место здесь, где воздух способен хоть немного холодить кожу. Пахнет сыростью, мокрым камнем и металлом. При каждом моём шаге на стенах один за другим вспыхивают бездымные факелы. За спиной размеренно шагают стражи. Цоканье моих каблуков и шелест кожаного плаща давно стали для этих коридоров таким же привычным звуком, как чужие крики.

В конце коридора открывается Зал Осуждения — не самый огромный зал Ада, но достаточно большой, чтобы чужой страх успевал разрастись в нём до размеров катастрофы. По устройству он напоминает старый Колизей. Внизу — холодная каменная площадка для новоприбывших, наверху — балкон, опирающийся на две широкие, изъеденные временем колонны. Камень на них давно облупился, в трещинах темнеет влага. Где-то в глубине бесконечно падают капли, и каждый удар о пол возвращается эхом. Здесь бывшие смертные узнают, что будет с ними дальше. Молодые и перспективные иногда получают шанс попасть в школу ангелов и демонов непризнанными. Остальных ждёт то, что заслужила их прожитая жизнь: служение Аду или вечное заточение. Решение зависит от возраста, поступков, кармы и того, какую пользу душа ещё способна принести. Шанс на школу ничтожно мал. Правила суровы, спорить с ними бесполезно. Таков порядок.

Моё место — наверху, на костяном троне. Когда-то я принесла сюда пурпурную подушку: не ради красоты, а ради спасения собственного седалища после нескольких часов суда. На втором уровне относительно безопасно, хотя особенно отчаянные смертные порой пытались карабкаться по колоннам, чтобы добраться до советника, вынесшего им приговор. Поэтому по обе стороны от меня всегда стоит охрана. Тех, кто решается напасть, отправляют в камеры, где один и тот же кармический кошмар повторяется снова и снова. Души быстро сходят с ума и начинают молить о пощаде. Ад вообще умеет быть изобретательным. Мы пытаем и мучаем, но не убиваем — мёртвых, как ни странно, убивать уже поздно.

В центре зала на коленях ждут новоприбывшие. Неизвестность уже делает половину работы за нас. Кто-то мечется нагишом из стороны в сторону и без остановки читает молитву, кто-то рыдает навзрыд, кто-то сидит неподвижно, будто сил на страх уже не осталось. Последних я обычно выслушиваю первыми.

— Благодарю, — киваю охраннику, который придерживает подол моего плаща, пока я усаживаюсь на костяной, чёрт его побери, трон. Снимаю перчатки и кладу их точно на левый угол стола. Маленький ритуал, который я соблюдаю уже не первую сотню лет: смертных я сужу голыми руками. — Можно начинать.

Стража молча кивает. Следом зал пронзает низкий протяжный гул, похожий на рёв кита. Этот звук не спутаешь ни с чем: он проходит сквозь тело и будто вибрирует внутри костей. Для новоприбывших он становится первым настоящим доказательством того, что прежняя жизнь закончилась. «За какие грехи я здесь?» — почти всегда читается на их лицах ещё до того, как кто-то успевает открыть рот.

Когда гул стихает и сотни глаз устремляются на балкон, я поднимаю руку. Зал постепенно замолкает.

— Добро пожаловать, новоприбывшие, — произношу властно и холодно. — Вы находитесь в Зале Осуждения. Здесь будет определена ваша дальнейшая судьба. Всё решит пройденный вами путь: у ног Сатаны преклонитесь или же в вечном заточении сгниёте.

Внизу мгновенно поднимается волна криков. Вопли, всхлипы, чей-то хриплый рёв. Страх. О, как же легко они до него доходят. Никто не решается заговорить со мной без разрешения: подобная дерзость считается нарушением устава и редко делает приговор мягче. Обычно достаточно посмотреть на того, кто всё-таки рискнул, чтобы остальные снова вспомнили о правилах.

Из толпы моё внимание привлекает темноволосая девушка. Она уверенно делает несколько шагов вперёд, но глаз на меня не поднимает. Запястья окованы тяжёлыми кандалами. Цепи говорят о причине смерти раньше, чем она успевает представиться: жизнь оборвалась по собственной воле. Суицид.

В свете факелов её кожа кажется почти белой. Тёмные волосы ложатся на цепи, сложенные у живота, а по рукам тянутся татуировки. На них я и задерживаю взгляд.

— Натали Бруно, — представляется девушка, по-прежнему не глядя на меня.

Хорошо. Значит, хотя бы основы ей известны. В Зале Осуждения опущенный взгляд считается знаком уважения к советнику — и даёт подсудимому больше шансов быть выслушанным до конца.

— …Наркоманка. Врачи не раз боролись за мою жизнь, но в этот раз не успели. Жила скромно, писала картины и продавала их за гроши. На собранные деньги покупала наркотики — и так по кругу…

Уголок губ невольно ползёт вверх. Постукиваю ногтями по костяному подлокотнику.

— Пребывая в коме, ты уже была здесь, не так ли? Иначе откуда знаешь, что представляться нужно первой?

Она наконец поднимает голову. Вот оно. Мелькнувшее в зелёных глазах удивление подтверждает догадку лучше любого признания. За тысячи лет я научилась замечать такие мелочи: паузу на полсекунды дольше, слишком тщательно подобранное слово, взгляд, ушедший в сторону раньше ответа. Одни действительно раскаиваются. Другие надеются перехитрить меня. Натали пока скорее наивна, чем опасна. И совсем юна — на вид едва ли старше двадцати смертных лет.

— Мой друг рассказывал об этом месте однажды — то ли во сне, то ли в коме, уже не вспомню, — отвечает Бруно, медленно кивая. — Но вы, мисс, безусловно, правы.

Откидываюсь на спинку трона и слегка склоняю голову набок.

— И кто же твой друг?

Натали медлит. Вижу, как она взвешивает ответ и пытается понять, не сделает ли имя друга её положение ещё хуже.

— Донни, мисс. Он…

— Довольно, — обрываю её, поднимая руку.

Натали послушно замолкает. Напряжение вокруг неё почти ощутимо — будто воздух стал плотнее.

— Я знаю его.

Когда-то Донни так же стоял внизу и ждал моего решения. Смышлёный, дерзкий, с характером — один из немногих, в ком я действительно увидела шанс. Я отправила его в школу непризнанным, а позже он примкнул к ангелам и стал хранителем Земного Ока — чаши, через которую наблюдают за смертными. Не каждый, кто проходит через врата Ада, в итоге становится демоном. Как и не каждый, кому довелось оказаться в Саду Адама и Евы, выбирает путь ангела.

— Отправьте её в школу, — приказываю стражникам у двери.

Бруно вскидывает на меня глаза. Благодарность буквально написана у неё на лице, и я вижу, как она уже собирается что-то сказать.

— Следующий!

Долгие разговоры в моей работе опасны не потому, что мне нечего сказать. Наоборот. Иногда среди тысяч душ попадается кто-то, с кем я могла бы проговорить часами, — а потом приходится напоминать себе, что я здесь не ради дружбы. Натали как раз из таких. Уверена, Донни будет рад увидеть её среди непризнанных. Иногда я позволяю себе маленькие послабления. В рамках допустимого, разумеется. Остальные быстро сливаются в привычную вереницу лиц и историй. Я успеваю зевнуть, проверить маникюр и в который раз подумать: как же всё это однообразно.

— …Уведите его с глаз моих. В камеру, — устало приказываю очередному лжецу. Стража хватает смертного под локти и тащит к вратам. Он упирается, брыкается, сипло ругается, но сожаления в его глазах нет ни на каплю. Уже у самых дверей мужчина вдруг расплывается в хитрой улыбке и бросает через плечо:

— Однажды тебе попадётся тот, чьи уловки ты будешь глотать одну за другой!

Усмехаюсь. Сколько таких проклятий и пророчеств я слышала от тех, кому не понравился собственный приговор? Врата с грохотом закрываются. Перевожу взгляд на оставшихся и киваю следующему.

— Говори.

Подпираю подбородок ладонью. Голова уже гудит от чужих признаний. Большинство сегодня прожили жизнь так, будто у них впереди было ещё несколько запасных: ничего не меняли, ни к чему не стремились, собственные ошибки повторяли по кругу. Бруно хотя бы пыталась что-то создавать между провалами в зависимость. Кто знает, что ждало бы её на Земле, останься она жива? Может быть, картины. Может быть, семья. Может быть, Донни однажды стал бы для неё кем-то большим, чем друг. Странно, но именно эта мысль цепляет меня сильнее остальных.

— Госпожа, — следующий смертный склоняется передо мной. — Вильям Эрнст. Умер от болезни, так и не познав настоящей любви за эту жизнь.

Сонливость исчезает. Подаюсь чуть вперёд, и перья за спиной едва слышно шуршат друг о друга.

— Я любил одну женщину несколько лет. Искренне. Но нам так и не удалось встретиться вживую. Во время болезни дети забрали меня в другой город. Они думали, что так будет лучше, а в итоге не оставили нам ни единого шанса хотя бы попрощаться.

На несколько секунд забываю о следующей сотне душ. Каково это — любить кого-то и ни разу не коснуться? Платоническое чувство может быть сколько угодно чистым, но тело всё равно просит тепла, близости, иногда — простого животного желания. Вильям прожил с этой любовью несколько лет и умер, так и не узнав, какой она могла бы стать за пределами слов. Почему-то от этой мысли становится не по себе. Я ведь и слов-то таких о себе сказать не могу.

— Я не могу оставить тебя здесь, — произношу, встречаясь с его испуганным взглядом. — Отправлю тебя в школу. Не учеником, конечно: годы всё-таки взяли своё.

Задумчиво отвожу взгляд. С такими смертными сложнее всего: опыт у них огромный, а место в новом мире приходится искать заново. Но Вильям десятилетиями преподавал высшую математику. Если в Цитадели хватает ворчливых ангелов, сумевших стать уважаемыми наставниками, то и у него есть шанс.

— Вижу в тебе потенциал, Вильям, — говорю мужчине, сложившему руки в мольбе. — Ты несколько десятилетий преподавал высшую математику в академии и, судя по всему, действительно жил этим. Для начала освоишь местные дисциплины. Дальше посмотрим, где пригодятся твои знания. Не подведи меня.

— Слушаюсь, моя госпожа!

Сдержанно улыбаюсь и киваю стражникам. Через мгновение они вызовут водоворот и отправят Вильяма в место, которое я упорно продолжаю считать самым чудесным во всём мире ангелов и демонов. Хотя бы потому, что там учится Мими.

Я впервые за всё сегодняшнее заседание не смотрю на часы.

После Вильяма остаётся ещё несколько душ. Когда последний приговор наконец вынесен, потираю виски и поднимаюсь. Охранники привычно придерживают тяжёлый подол плаща, чтобы тот не зацепился за костяной трон. Будь он неладен.

На ходу натягиваю перчатки. За сегодняшний день через меня прошло почти две тысячи душ. Почти две тысячи чужих жизней, ошибок, оправданий и просьб о пощаде. Поначалу такая работа казалась мне почти захватывающей. Теперь она просто выжимает досуха.

Врата Зала Осуждения закрываются за спиной. Очередной день окончен. И завтра всё повторится: на Земле снова кто-то умрёт, поток новоприбывших снова хлынет сюда, а я снова буду решать, куда отправить каждого. Иногда я всё-таки думаю: справедлива ли система, в которой столько судеб зависят от одного советника? Сатана проверяет мои отчёты, но само решение в момент суда остаётся за мной. Власть, о которой другие мечтают, порой ощущается как слишком тяжёлый груз.

— Хлоя, — окликает меня Сатана.

Останавливаюсь и жестом отпускаю охрану. Сатана редко обращается к кому-то по имени. Лилит — исключение; Люциферу куда чаще достаётся сухое «сын мой» или что-нибудь похуже. Со мной он соблюдает дистанцию. Возможно, потому что я не даю повода их нарушать. Возможно, потому что Маммон — его давний друг.

— Должен тебя поблагодарить за выполненную работу.

Улыбаюсь устало и чуть натянуто. От Сатаны такая похвала почти равна награде. Зал Осуждения выматывает сильнее любой тренировки, хотя тренируюсь я тоже до изнеможения — хотя бы затем, чтобы вечером упасть на кровать и не успеть подумать, насколько однообразной стала моя жизнь.

— Одиннадцать отправлены в школу. Тысяча семьсот сорок семь — в камеры, — подводит итог Сатана.

Почти тысяча восемьсот за одно заседание. Даже для меня немало. Я никогда не считаю их по ходу суда — иначе цифры быстро начинают вытеснять лица. Сатана знает, на что я способна, и обычно на этом разговор заканчивается. Но сегодня он не спешит меня отпускать. Обходит, останавливается чуть позади. От его молчания по коже неожиданно пробегает холодок.

— Теперь время самого сокровенного, — произносит Сатана и достаёт из-за спины знакомый конверт. — Открывай.

На его лице появляется довольная ухмылка, и это мне совсем не нравится. Слишком уж заинтересован он в обычном ответе Цитадели. Протягиваю вспотевшую под перчаткой руку и осторожно забираю конверт. Пальцем провожу по алой печати.

«Кому: Хлое, советнице СатаныОт кого: Совета Цитадели»

На печати вспыхивает силуэт грифона с демоническими рогами и ангельскими крыльями. Сердце, которое ещё минуту назад едва не останавливалось от усталости, вдруг начинает биться быстрее. Разворачиваю сложенный вдвое пергамент и вчитываюсь в строки.

«Уважаемая Хлоя!

Совет Цитадели рассмотрел Ваше обращение относительно возможного назначения в состав Совета.