- -
- 100%
- +
Ее пальцы замерли над клавишами. Наивно было надеяться, что Google даст ответ. Ей нужен был не ответ — подтверждение.
Она полезла в список «друзей» в соцсети: пиарщики, дизайнеры, фотографы и где-то в самом конце бывшие однокурсники.
Как написать человеку, с которым не общалась пятнадцать лет? Фразы в голове складывались и рассыпались, как карточный домик. Чем сейчас живут эти люди? Вспомнят ли они ее вообще?
Она выбрала пару контактов: Сергей с параллельного потока и Света - она, вроде, увлекалась древней филологией.
Написала обоим и с бьющимся сердцем пошла в душ смывать налипшее ощущение неловкости.
Ответ от Светы пришел через полчаса. Она помнила, интересовалась как дела. Сама уже давно замужем, воспитывает двоих детей, наукой больше не интересуется. Это не вдохновляло. Пожелав Свете и ее детям хорошего дня, Анна стала собираться.
От Сергея — тишина.
«Ну конечно, — с усмешкой подумала она, выезжая на забитую кольцевую. — Не так легко вспомнить какую-то Аню с потока».
Она включила музыку, тут же выключила. Мысли цеплялись за одно: а что, если это и правда тупик? Если кроме этого случайного контакта у неё просто нет никого, кто смог бы прочесть эти знаки?
Она уже подъезжала к работе, когда сигнал телефона, подключённого к магнитоле, прозвучал в салоне, как выстрел. Сергей: «Привет, Аня. Давно не виделись. Я работаю в аукционном доме «Старая Бумага», но мы тут в основном гравюрами и ранней печатной книгой XVIII-XIX веков занимаемся, «османами». Клинопись — это не наш профиль вообще, слишком уж глубоко. Сложно помочь».
Анна молча уставилась на дорогу перед собой. И что дальше? Воздух в салоне стал спёртым, тяжелым. Она сгребла волосы с лица и потянулась к телефону, чтобы ответить вежливым «спасибо, что откликнулся» и поставить жирную точку. Кому еще писать она не знала.
Машина послушно въехала в подземный паркинг. Ритуал: выключить зажигание, собрать сумку, посмотреться в зеркало. Эти обычные движения вернули ей ощущение поверхности — хрупкого слоя, по которому нужно было скользить в сегодняшний день.
Весь день она существовала в этом режиме непогружения. Отвечала на письма, кивала на планерке, заставила себя съесть сэндвич за компьютером, листая статьи про Угарит. Всё это было похоже на жизнь, но происходило где-то сбоку от неё, как плохо синхронизированная звуковая дорожка. Главное — не думать о той шершавой тяжести на ладони, которая теперь казалась сном, приснившимся кому-то другому.
И только ближе к семи, когда офис начал пустеть, а за окном давно стемнело, телефон на столе снова тихо вздохнул от вибрации.
Сообщение от Сергея.
«Хотя... стоп. Совсем из головы вылетело. У нас тут есть один чудак, внешний консультант по ближневосточным древностям. Его на самые сложные лоты приглашают, когда нужно отличить подлинную ассирийскую печать от литой подделки XX века. Зовут Лев. Он не очень... общительный. Наверное, потому что целыми днями в своих табличках копается. Но если его зацепить — он горы свернёт. Держи контакт».
Следом — визитка в сообщении: просто номер телефона и имя «Лев» без фамилии.
Вцепившись в телефон холодными пальцами, Анна аккуратно сохранила номер в контактах, как редкую драгоценность. Пора было ехать домой. Она напишет Льву из машины.
Анна отправила вежливое сообщение, уточняя может ли он уделить ей время. Прошло несколько часов, сообщение прочитано, ответа нет.
Вечер она провела в состоянии подвешенности: чай остывал в чашке, сериал на планшете промотался до титров незамеченным. Она ловила себя на том, что пялится в одну точку на стене, где трещина в штукатурке вдруг показалась ей похожей на клинописный знак. Ночь была беспокойной и разреженной, как будто она спала не в кровати, а в том самом архиве, среди молчащих коробок.
Уже в восемь утра с тёмными кругами под глазами и странной пустотой в желудке после долгих размышлений она отправила ему первое фото таблички с припиской: «Сергей сказал, что вы можете помочь понять, что это. Мне очень важно».
Тишина.
Анна собралась, позавтракала, поехала на работу, периодически открывая переписку со Львом.
Рабочий день рассыпался на знакомые, отработанные жесты: клик по входящему письму, кивок коллеге, движение рукой к кружке с кофе. Единственной реальностью был холодный прямоугольник телефона на столе, чёрный экран и тишина. Сообщение было просмотрено. Ответа нет.
Она села за стол, открыла ноутбук, положила рядом телефон и уставилась на него с ощущением полной безвыходности.
Секунды растягивались, сливаясь в тягучий, липкий ком немоты. Еще через пять минут, а может, через полчаса, она замерла — в висках стучало тихо и навязчиво.
В строке набора сообщения появились мерцающие точки - Лев что-то печатал.
Они дёрнулись, замерли.
Исчезли.
Анна не отводила глаз от экрана, как будто от этого зависело, появятся ли они снова.
Еще дважды точки набирания сообщения то появлялись, то исчезали, пока не пропали окончательно.
В груди что-то оборвалось. Всё. Игра окончена. Она медленно отодвинула телефон, как отодвигают предмет, причиняющий физическую боль.
Сейчас она закроет ноутбук, возьмёт сумку и уйдёт. Потому что без этого ответа все станет как прежде.
Она снова поедет на встречи, будет говорить правильные слова, слушать, кивать, делать вид, что всё под контролем. Снова будет жить в этом ровном, аккуратном пространстве, где нет ни провалов, ни вспышек, — где всё по форме. Сделает вид, что ничего не произошло. И это будет страшнее любой катастрофы.
Она вдруг поняла, что ждёт не перевода.
Ей нужно, чтобы кто-то сказал — это настоящее.
Что это не случайная фантазия, не усталость, не игра воображения. Что она не сошла с ума.
И в этот миг телефон вздрогнул.
Резкий звук входящего вызова разорвал тишину.
Голос был низкий, быстрый, без приветствий и предисловий.
— Да. Это угаритская алфавитная клинопись. Сохранность отличная. Где нашли?
Анна непроизвольно села ровнее.
— В одном архиве... Института Восточных Культур. Там много всего лежит, - осторожно ответила она. — Сможете перевести?
— Она же наверняка уже где-то описана, переведена и каталогизирована? — его голос прозвучал скептически, почти укоризненно.
— Дело в том, что именно эта пока нет, — не сдавалась Анна, руки вспотели.
Лев молчал. Слышалось лишь его дыхание.
— Ладно, я посмотрю. Напишу позже. — и связь прервалась.
Анна сжала телефон. Предстояли часы, а может и дни мучительного ожидания. Но теперь процесс начался — и остановить его она уже не могла.
Чтобы не сойти с ума от ожидания, она сходила проведать ассистента — юношу с горящими глазами, которому поручила сбор данных по институтам и их коммуникации. Работа шла как надо. Удостоверившись в этом, Анна тихо села за ноутбук.
Она твёрдо намеревалась заняться отчётом, но пальцы сами, обгоняя мысль, вывели в поисковой строке: «угаритская клинопись». Анна погрузилась в чтение, пробираясь сквозь дебри академических статей в поисках того, что сможет понять.
Первое, что её удивило — простота. Всего тридцать знаков. Анна даже пересчитала — будто боялась, что ошиблась. Слишком мало для клинописи. Во всем регионе вокруг — месопотамская клинопись с её сотнями сложных символов. И тут же — вторая странность: писали слева направо. В культуре, где все тексты шли справа налево.
«Как будто нарочно, чтобы выделиться», — отметила она про себя. «Отличный способ запутать соседей. Представляю, как какой-нибудь месопотамский торговец голову ломал».
Она читала дальше, и факты начали складываться в картину. Обнаружили Угарит не так давно, всего-то прошлом веке, на холме Рас-Шамра на сирийском побережье. Крестьянин спокойно пахал себе поле и наткнулся на каменный склеп — Анна представила жаркое солнце, запах земли, лязг плуга о камень. Так нашли Угарит.
Всего девяносто лет назад. Город, который вчера лежал у неё на ладони, для мира был лишь пыльным холмом ещё при её бабушке. От этой мысли закружилась голова — не от масштаба времени, а от его равнодушия.
Целый город может исчезнуть. Лежать в земле. Ждать, пока кто-то случайно заденет его лезвием плуга.
И если бы плуг прошёл на метр в сторону — его бы не нашли.
Найденные в Угарите клинописные таблички, как правило исписанные с двух сторон, хранили всё подряд — от мифологических поэм до счетов за зерно.
Не только боги и битвы, но и ячмень, масло, вино и благовония.
Прилагалась даже полная схема клинописных знаков — аккуратная таблица с транслитерацией на латинский алфавит, будто древность уже давно разобрана, пересчитана и разложена по ячейкам.
Оказалось, что угаритская письменность неплохо изучена.
И это странным образом успокаивало и тревожило одновременно. В груди на секунду стало холоднее. Если всё изучено — значит, ничего таинственного нет. Если всё изучено — значит, её табличка должна быть где-то в этом порядке. А если её там нет — значит, что-то выпало из общей схемы.
Она вглядывалась в знаки на фотографиях, пытаясь угадать в замысловатых клиньях и черточках хоть что-то знакомое. Безуспешно. Но сам факт удивлял: это был один из древнейших алфавитов.
Она прикоснулась к экрану ноутбука, как вчера к шершавой глине. Ее табличка была частью этого. Узнать о ней больше стало не любопытством, а физической потребностью.
Нетерпение нарастало. Чтобы отвлечься, она сходила с коллегами на обед. Вернувшись, проверила почту, ответила на письма, разобрала рабочий стол. За окном уже сгущались ранние ноябрьские сумерки. Знакомый пейзаж из окна офиса, который она видела сотни раз, теперь казался другим - он был вкрадчивым, загадочным и обещал чудеса.
«Собственно, чудеса могут стать ближе, если сделать шаг навстречу», — подумала она. Анна, будучи историком по образованию, конечно, знала про Угарит в общих чертах. Но сейчас ей нужно было не общее, а конкретное. Она снова скользнула взглядом по экрану, выхватывая детали.
Город жил на перекрёстке дорог и цивилизаций, под постоянной угрозой — египтян, хеттов, ассирийцев. Его можно было представить — пыльный, шумный, открытый ветрам и чужим языкам. И всё же он процветал благодаря торговле, умению вбирать в себя чужое и создавать своё.
Постепенно её фокус сместился — от того, как город выживал, к тому, во что он верил. К его внутреннему миру. И дверью в этот мир, как она догадывалась, был его главный миф - «Цикл о Баале». Всего 6 табличек. Половина текста утеряна. И это сильно усложнило его перевод и интерпретацию.
На двух табличках сохранилось имя: писец Илимилку, помощник верховного жреца при царе Никмадду II. Почерк на всех шести был один и тот же — значит, скорее всего, их писал один человек. А дальше начиналось привычное: учёные десятилетиями спорили, в каком порядке это читать. К единому мнению так и не пришли: слишком много лакун, слишком много догадок, слишком мало целого текста.
Анна мысленно кивнула: такова судьба всего, что пролежало в земле три тысячи лет. Учёные спорят, а таблички молчат.
Далее приводилось изложение сюжета “Цикла о Баале” в реконструированном виде. А точнее — в том виде, в каком многочисленные исследователи попытались расположить эти таблички, будто собирая разбитую чашу и каждый раз примеряя осколки по-своему. Целого всё равно не получалось.
Оглядевшись, она увидела, что офис уже почти опустел. Пора было ехать домой. Но домой не хотелось. Она представила, как в пустой квартире она ждет сообщение от Льва. В офисе было спокойнее. Царящая тут деловая суета заполняла пространство и не позволяла остаться наедине со своими мыслями и переживаниями.
Время немилосердно тянулось. Каждый раз, когда она ловила себя на том, что пялится в одну точку экрана, не видя текста, она заставляла себя делать глубокий вдох. Нетерпение было похоже на щекотку под сердцем — навязчивую, непрекращающуюся.
Телефон лежал рядом. Чёрный экран. Молчание.
Она стала читать дальше.
Пробегая глазами по строчкам, Анна выхватывала суть: Эл — верховный бог угаритского пантеона — позволяет одному из своих сыновей, Баалу, богу дождя и плодородия, победить другого — Ямму, бога моря. Баал торжествует и строит себе дворец; затем Мот, бог смерти, побеждает Баала, и после времени, проведённого в мире мёртвых, тот возвращается.
В этих событиях Баалу помогала Анат — одновременно сестра и жена. В тексте она действовала решительно, почти жестоко, и её участие было не второстепенным: без неё возвращение Баала попросту не случилось бы.
Сначала всё это показалось Анне знакомым. Как в любом мифе о мёртвом и воскресшем боге, о засухе и возвращении плодородия.
Слишком знакомым.
Она задержалась на абзаце и перечитала его.
Здесь никто не стремился уничтожить другого окончательно. Даже победы выглядели временными, как этапы. В конце они просто... мирятся?
Анна откинулась в кресле, чувствуя лёгкое раздражение. Если это не борьба, то что тогда? И почему без этого «что-то», судя по тексту, мир просто переставал работать?
Она уже собиралась закрыть вкладку, но взгляд зацепился за строку в одной из статей:
«Для архаического сознания смерть не была антагонистом жизни, а её необходимой фазой, подобной сну. Бог плодородия и бог смерти — не враги, а соучастники единого цикла».
Анна перечитала. Формулировка была слишком точной — почти подозрительно гладкой. Слишком гладкой, чтобы быть случайной. И всё же она отозвалась глубже, чем просто интерес. Она, вдруг, поймала себя на том, что боится понять её до конца.
Она углубилась в текст.
Оказалось, что в Египте Осирис изначально объединял в себе обе силы: он был и богом плодородия, и царём загробного мира. Его изображали зелёным, с виноградной лозой, прорастающей прямо из гроба.
Анна замерла. Смерть как почва.
Не противоположность. Основание.
Она читала дальше — и снова споткнулась. В индийском мифе Индра, чтобы победить демона Вритру, должен был... пообещать с ним помириться. Не убить, не уничтожить, а заключить договор.
Договор.
Она отодвинула ноутбук. Офис окончательно опустел и погрузился в тишину. Даже кондиционер перестал гудеть. Анна смотрела на экран, но видела уже не текст, а узоры.
Борьба. Победа. Поражение.
Слова вдруг показались слишком грубыми, слишком плоскими для того, что она читала. Как будто текст пытался сказать что-то другое, но она пока не знала — что именно.
В комнату вошла секретарша и выразительно помахала Анне ключами. Теперь точно придется ехать домой, вздохнула она, закрывая ноутбук.
Мысли пульсировали в голове. Её табличка, чем бы она ни была, оказалась частью чего-то большого и древнего. И теперь эта древность жила в ней, как тихая, настойчивая вибрация, которая не стихала.
Анна. Ячмень для храма
Сообщение от Льва пришло в семь утра, когда Анна уже стояла у раковины, с зубной щёткой в руке. Ночь, как и следовало ожидать, прошла без сна.
Голосовое:
«Тут есть повторяющиеся группы знаков Это «мера» — md, «ячмень» — š‘r, «масло» — šmn. Дальше: l-bt — «для дома», то есть храма. Имя распорядителя... Типичный храмовый хозяйственный список. Табличка похожа на подлинную, сохранность отличная. Но ничего уникального. Таких в Угарите находили сотни. Ценно для изучения хозяйства, но…»
Анна выключила звук, не дослушав.
Слово «список» застряло где-то внутри, как плохо проглоченная таблетка. Хозяйственный. Типичный. Ничего уникального. Нет, не может быть.
Если это правда — значит, всё, что она почувствовала, было её вымыслом. И значит, возвращаться было некуда.
Она посмотрела в зеркало.
Ну что, довольна? — ехидно спросил внутри чей-то голос, похожий на её собственный, но только очень усталый и циничный. — Учёный муж подтвердил: хозяйственный список. Всё. Возвращайся в нормальную жизнь, где глиняные черепки — это просто глиняные черепки, а не волшебные амулеты.
Но отражение в зеркале молчало. Отражение ждало вместе с ней — сейчас что-то должно проясниться. Сойтись. Встать на место.
Ничего не сходилось.
Могло ли это — тяжесть в ладони, ясность, странное чувство узнавания — быть просто древней бухгалтерией? Она попыталась представить себе этот список так, как его описывал Лев: меры, ячмень, масло. Цифры. Учёт.
Не получилось.
Ощущение не исчезло. Оно не спорило и не доказывало — просто было. Как след в теле, который остаётся, даже когда сомневаешься в причине.
Анна прополоскала рот, вытерлась полотенцем и ещё раз посмотрела в зеркало.
Нет. Каким бы разумным ни было объяснение, оно не отменяло того, что она чувствовала.
Ей необходимо было еще раз проникнуть в архив.
Она посмотрела на план работ по проекту института. Сегодня как раз можно назначить встречу с профессором для уточнения «комплексной стратегии».
План работ был её легализацией. «Встреча с заказчиком для уточнения ТЗ» — звучало солидно и невинно.
Колонны восходящего ряда были по-прежнему колоннами восходящего ряда. И это казалось почти насмешкой — как будто мир с самого начала говорил буквально, а она услышала иначе.
Перед входом в институт она почувствовала, что почти бежит вперед, как будто ее подталкивал невидимый ветер, заботливо направляя к нужной двери.
Профессор встретил ее в том же потертом пиджаке и провёл в кабинет — комнату, заваленную стопками книг и папок, с огромной картой Ближнего Востока на стене. Встреча прошла скучно: Анна выспрашивала факты про институт, программы, специальности, факультеты и кафедры. Но мысли ее были о другом:
— Вы знаете, я в прошлый раз была так впечатлена архивом. Подлинность... она меняет восприятие. Для креативной концепции очень важно передать это ощущение прикосновения к истории. Нельзя ли... мне ещё раз посмотреть архив? Чтобы вдохновиться?
Профессор заёрзал в кресле, но отказать «креативному специалисту», от которого зависит судьба института, не смог.
— Ну, если ненадолго… Я сам проведу вас.
— Вот, собственно, всё хранилище, — он широким жестом обвёл стеллажи. — Коллекция, конечно, требует систематизации и оцифровки. Когда мы получим средства, то наймем специалиста, который этим займется. Тут, как видите, работы непочатый край. В музее на втором этаже лежит только сотая часть от всех экспонатов. На что именно вы хотели бы взглянуть?
Анна медленно шла между стеллажами, повторяя недавний путь.
— Можно... вот на эту? — она указала на ту самую коробку с надписью «Разное. Угарит. 1982 г. Не каталогизировано.»
Профессор поднял бровь, снял коробку, поставил на стол. Вынул ту самую табличку в пластиковом пакетике.
— А, эта, — сказал он, и в его голосе зазвучали знакомые, лекционные нотки. — RS-номер 1982.017. Найдена в секторе H-7, рядом с хозяйственными постройками. Типичный храмовый хозяйственный список. Очень ценный экспонат для понимания экономической жизни Угарита.
«Экономической жизни», — эхом отозвалось у Анны внутри.
— Когда мы получим финансирование на новую витрину, планируем выставить её в разделе «Повседневность древнего города».
Он бережно положил табличку на ладонь, как кладут образец на весы.
Рядом с гирями, мерными сосудами... Очень наглядно.
Его слова катились медленно, накрывая всё вокруг бюрократическим спокойствием.
Он говорил также, как Лев, только еще суше и обыденнее. От этих слов у Анны внутри все сжалось. RS-номер какой-то… А для нее целый мир, который он сейчас складывал обратно в коробку.
Ей хотелось сказать: подождите. Это не про учёт. Это про дыхание. Но она молчала.
Профессор поставил коробку на полку, начал что-то говорить о графике работ, но Анна почти не слышала.
— Спасибо огромное, — сказала она, когда они вышли из архива в коридор. — Это бесценный опыт.
Они дошли до вешалки, профессор тоже начал надевать пальто, собираясь её проводить. Анна сделала вид, что роется в сумке.
— Ой, я, кажется, забыла блокнот на столе в архиве. Я на секунду, вы не могли бы подождать?
— Да, конечно, — кивнул профессор, застёгивая пуговицу.
Анна побежала обратно по коридору. Сердце стучало в висках. Дверь в архив, слава Богу, он не запер. Она влетела внутрь, схватила со стола свой блокнот, и... замерла у стеллажа.
Коробка стояла на месте. Она вынула её, достала табличку.
И… снова — оно. Слова профессора испарились, как нелепый сон. Волна спокойствия, глубокой ясности. Тяжесть в ладони была не просто весом старой глины. Она была правильной. Как будто её рука тысячу раз принимала этот вес. Шершавость поверхности, знаки, тепло, которое казалось идущим изнутри...
Она водила пальцами по знакам, вглядывалась в каждый скол, каждую трещину. Может, есть ещё какие-то отметины, значки? Должно быть что-то.
Почти случайно, она перевернула табличку.
И замерла.
На обороте были другие клинописные значки. Менее четкие, местами смазаны, строки неровные, но они точно там были.
От волнения перехватило дыхание. Она судорожно достала телефон, сделала десяток чётких снимков под разными углами, стараясь поймать каждый знак. Потом аккуратно уложила табличку обратно в коробку и на место.
Выходя из архива, она дышала как марафонец. Профессор ждал у выхода.
— Нашли? — спросил он.
— Да, — улыбнулась Анна. — Нашла.
Анна. Рука Тахила
Прямо из такси Анна отправила Льву новое сообщение, прикрепив все фото.
«Лев. Простите за беспокойство. Я была невнимательна. Вот фотографии оборотной стороны. Посмотрите, пожалуйста. Мне кажется, это что-то совсем другое».
Отправила. И, затаив дыхание, стала ждать. На этот раз она ждала не со страхом, а с предвкушением охотника, который наконец учуял верный след.
Как она могла не догадаться? Она же сама вчера читала, что на табличках писали с двух сторон. Облегчение накрыло ее, ноги стали как ватные.
Не прошло и десяти минут — экран телефона вспыхнул синим светом видеозвонка:
На экране возникло бледное, возбуждённое лицо в очках. Лев не поздоровался. Он тыкал пальцем в сторону, будто показывая прямо через экран.
— Ты видишь?! — голос врывался в тишину, без предисловий. — Вот этот знак! «Или-мил-ку»! Это Илимилку, писец! Тот самый, с чьей руки до нас дошёл весь основной цикл угаритских мифов! А здесь, смотри, «Та-хи-лу»... Ученик? Анна, ты понимаешь, что это? Это не хозяйственный список! Это... что-то другое! Ты слышишь?!
Анна, прижав телефон к уху, молча кивала. У неё в груди распускалось огромное, тёплое чувство. Дыхание стало глубже, медленнее, будто тело уже знало то, что ум ещё не успел сформулировать.
— Я... я слышу, — наконец выдохнула она. — Что там... что он пишет?
— Не знаю ещё! Тут нужно сидеть, разбирать! Но это... — Лев умолк, в его голосе появилось почти благоговение. — Дай мне ночь. Я всё переведу.
Рассвет еще не начинал размывать ночную синеву за окном, когда телефон Анны на тумбочке вздрогнул. От Льва. Звонок. 7:17 утра.
Его голос был другим — приглушенным, хриплым от потрясения.
«Анна. Сядь. И слушай. Ты была права. Это письмо. Я буду читать дословно. Сначала транслитерация, потом перевод. Готовься.»
Анна перевела телефон на громкий режим и прикрыла глаза.
В комнате зазвучали странные, гортанные слоги — «šnt», «ab», «ḥmṭ». Древний язык, живой шёпот из небытия.
А потом — голос Льва, накладывающийся на этот шёпот:
«Прошел год с тех пор, как отец стал частью стены…»
Первая строка ударила её в солнечное сплетение. Стал частью стены.
Не умер. Не погиб. Стал частью.
«Дед Илимилку молчит и месит глину. Жрец говорит о звездах и дыхании.»
Илимилку - то самое имя великого писца мифов. Его дед. Она представила старика в тихой мастерской, чьи руки, сминая глину, запечатывали в неё молчание и боль.
«Боль — она здесь, как осколок в пятке.»
Анна непроизвольно сжалась. Это была правда тела. Боль, с которой живёшь каждый день, с каждым шагом.
И тут началось самое важное.
«Сегодня, глядя на то, как высохший стебель ломает ветер, я подумал…»
Лев сделал паузу, его голос дрогнул.
«Дальше… дальше гениально. Слушай.»
«Мот — это не вор, который украл отца.
Он гончар, который взял сосуд — чтобы… перелить его в другую форму?»
Анна затаила дыхание. «Гончар»? Мот? Не слепая разрушительная сила, а мастер, меняющий форму. Её мысли лихорадочно метались.
«Чтобы песня матери не осталась в одной груди, а разлетелась на множество голосов?»