Шёпот шипов

Пролог

Забытые Леса. Хрустальный Грот Памяти.

Семь лун назад.

Грейхён не слышал собственных шагов.

Здесь, в сердце Леса, где корни деревьев уходили глубже, чем память любого эльфийского рода, звуки вообще значили мало. Воздух был плотным, как вода в глубоких озерах, и каждый вдох оставлял на губах привкус древней маны и тления. Тысячелетние стволы обступали тропу, их кора светилась в темноте бледно-зеленым — признак того, что древесные духи еще не уснули, еще следят за непрошеным гостем.

Грейхён нес в руках факел, но пламя горело ровно, не колеблясь. Лес не боялся огня. Лес был старше любой стихии. Просто позволял этому хрупкому созданию — эльфу, чья жизнь длилась всего несколько тысячелетий — чувствовать себя хозяином положения. Маленькая иллюзия, которую древность дарит молодости, чтобы та не сошла с ума от собственного ничтожества.

Тропа вилась между исполинскими корнями, ныряла в овраги, где текли реки не воды, а жидкой тьмы, и снова поднималась к прогалинам, где свет трех лун пробивался сквозь густую листву, окрашивая все в призрачные, нездешние цвета.

Грейхён шел уже третьи сутки.

Хранительница ждала его у входа в Грот — полупрозрачная, почти растворившаяся в сиянии кристаллов фигура. Сколько ей было лет? Тысяча? Десять тысяч? Он никогда не спрашивал. У эльфов не принято спрашивать о возрасте. Это все равно что спросить у скалы, сколько зим она помнит, или у океана, сколько кораблей он утопил. Ответ либо уничтожит тебя знанием, либо окажется настолько чудовищно скучным, что ты пожалеешь о вопросе.

— Ты чувствуешь? — спросила она, не оборачиваясь.

Голос Хранительницы звучал как шорох сухих листьев, как треск кристаллов, растущих в кромешной тьме пещер. В нём не было тепла. В нём вообще не было ничего, кроме бесконечной, леденящей древности.

Грейхён остановился в двух шагах. Кивнул, хотя она не могла видеть. Хранительница смотрела сквозь стены Грота туда, где за милями лесов, скал и людских поселений лежала Ночная Империя. Там, в сердце тьмы, сейчас зажигались первые огни, вампиры просыпались после древнего оцепенения, и интриги нового вечера только начинали плести свои смертельные кружева.

— Полотно мира дрожит, — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо, словно Лес не хотел пропускать эти слова дальше, впитывал их в себя, как губка. — Как натянутая струна перед тем, как лопнуть.

— Не перед тем, как лопнуть, — Хранительница наконец повернулась, и её глаза — два куска вечности, в которых можно было утонуть без надежды на спасение — встретились с его взглядом. — Перед тем, как порвать. Есть разница. Лопнуть может слабая струна, плохо настроенная, сделанная из дрянного материала. А порвать можно только то, что слишком сильно натянуто. То, что должно выдержать, но не выдерживает. То, что создано для вечности, но трескается под тяжестью мига.

Она говорила загадками. Эльфы всегда говорят загадками. Но сегодня в её голосе звучало нечто большее — не просто привычная туманность древнего существа, а настоящая, неподдельная тревога.

Хранительница жестом пригласила его войти.

Грот Памяти не был пещерой в привычном смысле. Это был момент, застывший в кристалле. Каждая грань здесь хранила чью-то жизнь, смерть, клятву или предательство. Тысячи тысяч граней, уходящих в бесконечность, в самое начало мира, когда первые боги еще ходили по земле и не считали нужным прятаться от смертных.

Здесь пахло временем. Не пылью, не тленом, не старостью. Самим временем — тем, что нельзя понюхать, но можно почувствовать каждой клеткой тела, каждым нервом, каждым ударом сердца, который здесь, в Гроте, звучал так гулко, будто ты стоишь внутри огромного барабана.

Хранительница подвела его к центральному кристаллу — огромному, в три человеческих роста, пульсирующему тусклым багровым светом. Он был похож на сердце. На сердце великана, спящего в горе. На сердце мира, которое вдруг забилось чаще, почуяв опасность.

— Смотри.

Она коснулась поверхности длинными, неестественно бледными пальцами, и внутри кристалла зашевелились тени.

Грейхён увидел женщину.

Она стояла на вершине чего-то, что могло быть башней, а могло быть горой из тел — видение дрожало, расплывалось, не давая рассмотреть детали. Белые волосы, распущенные, как вода, падающая с утеса, струились по ветру, которого не было, и каждый волосок светился собственным, внутренним светом. Глаза цвета... нет, не цвета, а вкуса— спелого граната, раздавленного пальцами, чтобы брызнул сок, смешанный с кровью. В них не было ни страха, ни сомнения, ни той пустоты, что бывает у обречённых.

В них была сила.

Тени струились от неё во все стороны, как щупальца, как кнуты, как крылья. Они не просто окружали её — они были её частью, продолжением её воли, живой тканью, дышащей в унисон с её сердцем. Тьма вокруг неё не была пустой. Она была присутствием.

Вокруг женщины — четыре силуэта.

Один пылал, как живой костёр, и его рыжие волосы горели в ночи, бросая вызов самой тьме. Второй был соткан из холода и бархата, изысканный, как яд в хрустальном бокале. Третий — комок ярости и металл по первому слову. Четвертый... четвертый был похож на него. Почти.

Грейхён вздрогнул.

— Кто она? — спросил он, хотя уже знал ответ. Или боялся его узнать.

Хранительница улыбнулась той улыбкой, от которой у эльфов стынет кровь в жилах. Улыбкой, не предвещающей ничего хорошего. Улыбкой, которая бывает у существ, знающих правду, но не спешащих ею делиться, потому что правда имеет свойство убивать.

— Ты же знаешь древнее пророчество, Грейхён. — Она говорила медленно, смакуя каждое слово, словно пробовала его на вкус. — То, которое старейшины шепчут в самые темные ночи, когда луны прячутся за тучи и даже бессмертные боятся собственных снов. «Когда на трон из пепла взойдёт дитя трёх лун, кровь четырёх стихий станет её венцом, а мир расколется, как переспелый плод».

— Это просто сказки, — возразил он, но голос дрогнул. Предательски, отвратительно дрогнул. Как у мальчишки, впервые увидевшего призрака. — Старушечьи побасенки, чтобы пугать молодняк. В каждой древней культуре есть такие. Символы, метафоры, ничего конкретного.

— Посмотри еще раз. На плод.

Хранительница провела пальцем по воздуху, и видение приблизилось, стало резче, словно кто-то навел фокус. Грейхён увидел то, что сжимала в руке беловолосая девушка. То, что он принял за часть её одежды или украшения.

Гранат.

Огромный, размером с человеческую голову. Его кожура уже треснула, и из трещины сочилась не жидкость — тьма. Густая, живая, пульсирующая в такт сердцебиению девушки. Она стекла по её пальцам, падала на землю и там, где касалась, прорастала чёрными цветами с алыми прожилками.

— Это не просто пророчество, — продолжала Хранительница. — Это описание. То, что уже происходит. Ты видишь будущее, Грейхён. Не возможное. Не одно из многих. А то, что будет. То, что уже начало сбываться в тот момент, когда этот плод лопнул.

— Где она? — спросил он, не в силах оторвать взгляд от девушки. От её глаз. От её насмешливой, почти жестокой улыбки. — В какой части мира?

— Она уже здесь. — Хранительница говорила тихо, но каждое слово падало в тишину Грота, как камень в стоячую воду. — Она уже родилась. Выросла. Стала сильной. И скоро весь Эндимион услышит этот треск. Треск лопающейся кожуры. Треск мира, который никогда не будет прежним.

— Сколько у нас времени?

— Времени? — Она рассмеялась. Смех был похож на разбивающийся хрусталь. — У нас нет времени, Грейхён. У нас есть только выбор. Выбор, который нужно сделать сейчас, потому что завтра будет поздно. Потому что завтра она уже начнёт собирать свою жатву.

— Что нам делать?

— Ждать. И выбирать сторону. Потому что Гранатовую Гекатунельзя остановить. Можно только пойти за ней... или умереть под её тенями. Третьего не дано. Ни для тебя. Ни для меня. Ни для всего этого мира.

Кристалл погас.

Тьма в Гроте сгустилась до такой плотности, что Грейхён на мгновение испугался — по-настоящему, животным страхом, который он не испытывал уже тысячу лет — что свет никогда не вернётся. Что они останутся здесь, в этой чёрной пустоте, навсегда.

Но Хранительница щёлкнула пальцами, и зажглись тысячи маленьких кристаллов, разгоняя тьму.

Грейхён перевёл дух.

И тут он вспомнил.

Перед тем как видение исчезло, перед тем как тьма поглотила Грот, он успел заметить одну деталь. Маленькую. Незначительную. Такую, на которую любой другой не обратил бы внимания.

Глаза девушки.

Они смотрели прямо на него.

Не в пространство, не в будущее, не на врагов, которых еще нет. А на него. Сквозь время, сквозь пространство, сквозь хрустальную стену Грота, сквозь тысячелетия, разделяющие видение и реальность.

И в них не было ни страха, ни мольбы, ни нежности, ни той пустоты, что бывает у пророческих фигур.

Только насмешка.

Тихая, спокойная, абсолютная насмешка существа, которое знает всё наперед. Которое видит его, Грейхёна, стоящего здесь, в Гроте, за семь лун до их первой встречи. Которое уже знает, как всё будет. Которое уже приняло решение.

— Она видит меня, — прошептал он.

Хранительница молчала. Но в её молчании было больше слов, чем в любой речи.

— Что мне делать? — повторил Грейхён. Теперь в его голосе не было вопроса. Была мольба.

— Ты уже знаешь, — ответила Хранительница. — Ты всегда знал. С того самого момента, как впервые услышал это пророчество тысячу лет назад. Ты просто боялся себе признаться.

— Я не хочу умирать.

— А кто хочет? — Она покачала головой. — Но иногда смерть — не самое страшное, Грейхён. Иногда страшнее — не жить. Не попробовать. Не узнать. Не прикоснуться к тому, ради чего ты появился на свет.

— Я появился на свет, чтобы служить Лесу.

— Ты появился на свет, чтобы сделать выбор. Лес — это просто место. А выбор — это то, что определяет, кто ты есть.

Грейхён молчал долго. Так долго, что Хранительница уже начала превращаться обратно в полупрозрачную статую, растворяясь в сиянии кристаллов.

— Я пойду к ней, — сказал он наконец.

— Знаю.

— Я попытаюсь... я не знаю, что я попытаюсь. Понять? Помочь? Остановить?

— Ты попытаешься жить, — ответила Хранительница, и в её голосе впервые за весь разговор прозвучало что-то, похожее на тепло. — Впервые за тысячи лет ты попытаешься просто жить. Не служить. Не выполнять долг. Не следовать пророчеству. А жить. И это будет твоим самым страшным и самым прекрасным приключением.

Она исчезла.

Грейхён остался один в Гроте Памяти, окруженный тысячами жизней, которые могли бы быть его, но не стали. И одной жизнью, которая ещё могла стать.

Он сжал в руке чёрную розу, сорванную у входа в Лес. Ту, что станет их первой связью.

— Гранатовая Геката, — прошептал он в тишину. — Что же ты такое?

Ответа не было.

Но где-то далеко, в Ночной Империи, юная вампирша с белыми волосами внезапно проснулась среди ночи, чувствуя, как тени в её комнате взволнованно мечутся по стенам.

Она села в постели, прижала руку к груди, где сердце билось быстрее обычного.

— Странно, — сказала она пустоте. — Мне приснилось, что кто-то позвал меня по имени. Только имени я не расслышала.

Тени успокоились, прильнули к ней, как испуганные дети к матери.

Она легла обратно, но сон не шёл.

Где-то в Забытых Лесах эльф с серебристыми волосами смотрел на кристалл, в котором только что погасло видение, и думал о том, что семь лун — это и целая вечность, и всего лишь миг.

Глава 1

Часть I: Клетка из бархата

Глава 1. Багровый бал

Ноктхейм, Ночная Империя.

День смотрин, за час до заката.

— Ты опять не дашь себя уложить, я чувствую.

Себастьян стоял в дверях спальни с выражением лица человека, который триста лет назад окончательно смирился с неизбежным и теперь просто наблюдает за процессом с отстранённым интересом учёного, изучающего повадки особенно вредного вида насекомых.

Лилит даже не обернулась.

Она стояла у огромного окна, выходящего на восточную часть Ноктхейма, и вечерний свет трёх лун только начинал разгораться, окрашивая город в призрачные, неземные тона. Алая луна только всходила, её багровый диск медленно выползал из-за шпилей Дворца Света. Лиловая висела в зените, заливая город холодным фиолетовым сиянием, от которого у вампиров слегка кружилась голова — если они были молоды и неопытны. Бледная, самая старая и самая тусклая из трёх, лениво тянулась за горизонт, готовясь уступить место ночи.

Волосы Лилит — белые, распущенные, падающие ниже пояса тяжелым водопадом — ловили этот тройной свет и отражали его так, что казалось, будто сама луна запуталась в них и не может выбраться.

— Уложить? — переспросила она, не отрывая взгляда от города. Голос звучал лениво, с хрипотцой — она только что проснулась и ещё не успела выпить свою вечернюю порцию крови. — Себастьян, милый, ты перечитался романтических баллад. Меня можно убить, можно сжечь, можно даже, при известной доле везения, рассеять по ветру так, что и пепла не соберут. Но уложить? В кроватку? С колыбельной? С пожеланием сладких снов?

Она обернулась, и старый вампир невольно сделал шаг назад.

Глаза.

Каждый раз одно и то же. Семьдесят лет он смотрит в эти глаза, и каждый раз забывает, насколько они... невозможны. Цвет граната, раздавленного в крови. Цвет запрета. Цвет силы, которая не должна была достаться девчонке, чей отец...

— Хватит вспоминать отца, — перебила его мысли Лилит. — У тебя на лице всё написано, как в открытой книге. «Ах, бедный лорд Драконфельд, ах как бы он гордился, ах, что же мы делаем не так, ах, куда катится этот мир». Я права?

Себастьян вздохнул. Он давно перестал удивляться её способности читать мысли по мимике. У неё вообще было много способностей, которых не должно было быть у нормального вампира её возраста. Белые волосы — раз. Гранатовые глаза — два. Магия теней, которой не обучают в семьях — три. И эта жуткая, почти неприличная способность видеть людей насквозь, сдирать с них кожу одним взглядом — четыре.

— Вы правы, госпожа, — сухо ответил он, поправляя идеально накрахмаленный воротник. — Лорд Драконфельд гордился бы. И, возможно, уже вызвал бы на дуэль половину Совета за те разговоры, что ведутся о вас в последнее время.

— Какие разговоры?

— Вы знаете какие.

Она знала.

«Белая ворона». «Выродок». «Ошибка природы». «Игрушка для смелых». «Приз для того, кто рискнёт». И самое любимое, то, что шептали за её спиной уже лет двадцать — «Гранат, который нужно сорвать, пока он не упал и не разбился».

Лилит усмехнулась. Усмешка вышла кривой, злой, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на усталость.

— Пусть говорят. Мне не привыкать.

Она отвернулась к окну, но Себастьян видел, как напряглись её плечи под тонким шёлком домашнего халата. Маленькая деталь, которую не заметил бы никто, кроме того, кто вырастил эту странную, колючую, невозможную девчонку. Кто менял ей пелёнки, когда она не умела ходить. Кто учил её читать и писать. Кто держал её за руку, когда хоронили отца, и она, маленькая, с белыми волосами, которые тогда ещё не отросли до пояса, смотрела в пустоту сухими гранатовыми глазами и не плакала.

Никогда не плакала.

— Госпожа, — мягко сказал он, делая шаг в комнату. — Сегодняшний бал — не просто развлечение. Это смотрины. Четыре Дома, четыре претендента, четыре пути вам придётся выбрать.

— Выбрать? — Лилит рассмеялась. Смех был горький, как полынь, как кровь старого вампира, которую пьют только в минуты отчаяния. — Себастьян, милый, ты путаешь меня с невестой на выданье. Я — глава Дома Драконфельд. Единственная выжившая. Последняя в роду, чья кровь тянется к самим основателям Империи. И ты хочешь сказать, что я должна выбрать одного из этих... этих...

Она запнулась, подбирая слова, которые выразили бы всю её глубину презрения.

— Индюков? — подсказал Себастьян с каменным лицом. — Павлинов? Самовлюблённых идиотов с комплексом бога и полным отсутствием мозгов?

— Слишком мягко. Но направление мысли верное.

Лилит отошла от окна и приблизилась к зеркалу во весь рост. Семьдесят лет она смотрела в это зеркало и до сих пор не привыкла к тому, что видит. Белые волосы. Бледная кожа — более бледная, чем у любого вампира её возраста. Глаза, которые в полумраке светились собственным светом.

На ней было платье цвета запекшейся крови — глубокий, тёмный оттенок, который при дневном свете казался почти чёрным, но при движении вспыхивал алыми искрами, как угли, в которые дунули ветром. Корсет облегал фигуру, подчёркивая талию и грудь, но не сковывая движений — Себастьян знал своё дело. Юбка струилась тяжёлым шёлком, расшитым мельчайшими рубинами, которые при каждом шаге вспыхивали красными огоньками, словно капли крови.

Декольте было достаточно глубоким, чтобы дразнить, но достаточно сдержанным, чтобы не давать повода для сплетен. Идеальный баланс между «я доступна» и «отойди, смертный, не то пожалеешь».

— Что скажешь? — спросила она, поворачиваясь к Себастьяну.

Старый вампир окинул её долгим, оценивающим взглядом. Не мужским — он вырастил её, и мысль о том, чтобы смотреть на неё как на женщину, вызывала у него такое же отвращение, как мысль о кровосмешении. Профессиональным. Взглядом камердинера, который триста лет одевал аристократов и знал о моде всё.

— Я скажу, что вы выглядите как сама смерть в день своей свадьбы, — честно ответил он. — Это комплимент.

— Я знаю.

Она провела рукой по волосам, поправляя прядь, упавшую на лицо, и на мгновение Себастьяну показалось, что в комнате стало темнее. Тени у ног Лилит шевельнулись, потянулись к ней, как котята к матери, как псы к хозяину, и замерли в ожидании приказа.

Он никогда не привыкнет к этому зрелищу. Тени, которые слушаются. Тьма, которая любит.

— Ты будешь рядом? — спросила она, и в голосе мелькнуло что-то, похожее на... нет, не страх. Лилит не боялась. Она вообще, кажется, была не способна на это чувство. Но возможно, усталость. Или одиночество.

— Всегда, госпожа.

— Тогда идём. Покажем этим... индюкам... что такое настоящая охота.

Она шагнула к двери, и тени послушно расступились перед ней, как море перед пророком.

Бальный зал Ноктхейма не был залом в человеческом понимании.

Это был другой мир.

Потолок терялся где-то в вышине, скрытый иллюзией настоящего ночного неба — не той жалкой поделки, что маги творят для дешёвых эффектов, а настоящего, живого неба, в котором три луны вращались в вечном танце, сменяя друг друга. Алая, Лиловая, Бледная. Кровь, магия, смерть.

Пол был выложен мозаикой из чёрного обсидиана и кровавого мрамора, и в каждом камне пульсировала едва заметная магия — древняя, как сам Ноктхейм. Говорили, что эти камни помнят первого Императора, что они впитали кровь тысяч рабов, на которой строили город.

Стены исчезали за бесконечными рядами зеркал, но смотреться в них было опасно — никто не знал, чьё отражение ты увидишь вместо своего. Иногда зеркала показывают прошлое. Иногда — будущее. Иногда — то, чего никогда не было, но могло бы быть, если бы ты в детстве выбрал другую дорогу.

Гости уже собрались.

Их было несколько сотен — аристократия Ночной Империи во всём великолепии и уродстве. Вампиры в одеждах, стоимость которых равнялась годовому бюджету небольшого города, с лицами, застывшими в вечной полуулыбке превосходства. Эльфийские дипломаты в струящихся серебристых одеждах, от которых рябило в глазах — они держались особняком, презирая всех и каждого. Несколько магов в строгих чёрных мантиях, выделяющихся на общем фоне, как вороны среди павлинов — их пригласили только потому, что без них политика империи была бы невозможна. И даже пара демонов-полукровок в углу, которых пригласили, видимо, для экзотики, и чтобы было кого травить в перерывах между сплетнями.

Лилит вошла, когда Алая луна достигла зенита.

Она не стала делать эффектную паузу в дверях. Не стала ждать, пока объявят её имя, пока лакеи ударят в гонги, пока толпа расступится в притворном почтении. Она просто шагнула внутрь, как шагают в воду — зная, что вода примет, обнимет, утопит.

И вода приняла.

Зал затих.

Лилит шла по мозаичному полу, и её каблуки выбивали дробь, громкую, как выстрелы в этом внезапном безмолвии. Тяжёлый шёлк платья шелестел, рубины вспыхивали алыми искрами, волосы струились за спиной белым знаменем.

Она чувствовала взгляды на своей коже — сотни взглядов, от любопытных до откровенно хищных. Она знала, что они видят: белые волосы, которые невозможно скрыть и невозможно объяснить. Гранатовые глаза, которые светились в полумраке, как угли. Платье, которое обнимало её, как любовник.

Она улыбнулась. Холодно. Насмешливо. С вызовом.

И зал выдохнул.

— Гранатовая сучка наконец появилась, — донёсся кто-то слева, из толпы молодых вампиров, жмущихся к колоннам.

— Тише. Она услышит.

— Пусть слышит. Ей повезло занять своё место.

Лилит не обернулась. Она запомнила голос. Молодой, наглый, самоуверенный. Какой-нибудь сынок третьестепенного Дома, который думает, что древность рода измеряется деньгами папаши. Потом, когда-нибудь, когда вечер закончится, когда Смотрины останутся в прошлом, она найдёт его обладателя и объяснит ему, что такое «место» на языке теней.

Но не сейчас.

Сейчас она искала их.

Четверо.

Они должны быть здесь. Смотрины без претендентов — это как охота без добычи, как ужин без крови, как бал без музыки.

Первым она увидела Томаса.

Он стоял у колонны, отделанной чёрным жемчугом, и лениво потягивал что-то из хрустального бокала — скорее всего, кровь молодого эльфа, самую дорогую и редкую. Высокий, безупречный, с чёрными волосами, уложенными так, что любой придворный парикмахер удавился бы от зависти. Серые глаза — холодные, как вода в горных озёрах, как лёд, под которым не видно дна — смотрели прямо на неё с выражением кота, заметившего особенно жирную мышь.

Томас де Винтер. Принц Крови Дома Ноктюрн. Триста семьдесят лет, чистокровный, не женат, без скандалов. Холодный, как смерть, и опасный, как она же.

Он поднял бокал в насмешливом тосте.

Лилит не ответила. Только чуть прищурилась, давая понять: я тебя вижу, я тебя оценила, но бежать в твои объятия пока не собираюсь.

Вторым был Марк.

Маг стоял на балконе, отдельно от остальных, и его рыжие волосы горели в свете Алой луны, как сигнальный костёр, как вызов всей этой бледной аристократии. Он не смотрел на неё с вожделением или любопытством. Он смотрел с холодным, профессиональным интересом учёного, увидевшего редкий экземпляр. «Интересно, как она устроена внутри. Что делает её такой... неправильной».

Марк Аврелий. Маг Пламени Гильдии. Сто двадцать лет — младенец по меркам Империи, но уже легенда в своих кругах. Говорят, его огонь может сжечь не только тело, но и память. Говорят, он сжёг своего учителя, когда тот попытался его предать.

Лилит мысленно показала ему средний палец. Она была уверена, что магические артефакты, которыми он нашпигован, позволяют ему этот жест увидеть и правильно интерпретировать.

Третьего она почувствовала, прежде чем увидела.

Тени у ног шевельнулись, предупреждая об опасности. Не о той, что грозит немедленной смертью, а о другой — глубокой, древней, животной. Об опасности, которая исходит от существа, не знающего правил, не признающего этикета, не боящегося ничего.

Лилит перевела взгляд в тёмный угол у входа, где не горело ни одного светильника, где тьма была плотной, как дёготь, как смола, как сама ночь до появления лун.

Каин.

Он стоял там, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Его глаза — один янтарный, другой гранатовый — смотрели не на неё. Они смотрели вокруг. На гостей. На выходы. На потенциальные угрозы. На каждого, кто мог бы подойти слишком близко, кто мог бы сделать резкое движение, кто мог бы вытащить оружие.

Он был единственным во всём зале, кому было плевать на её внешность, на её титул, на её белые волосы и гранатовые глаза.

Лилит почувствовала что-то странное. Тёплое. Неуместное. Кажется, это называлось «симпатия». Она тут же задавила это чувство на корню, растоптала, сожгла дотла. Симпатия — это слабость. Слабость — это смерть.

Каин. Полукровка. Демон и вампир, смешанные в пропорциях, которые никто не рискнул бы высчитывать. Изгой. Наёмник. Говорят, он убил своего отца-демона, когда тот попытался сожрать его мать-вампиршу. Говорят, он носит на теле оковы, чтобы сдерживать свою вторую половину.