- -
- 100%
- +
Тизер
Он: Ненавидеть её было легко. Игнорировать – ещё проще. Но одного прикосновения к напуганной девчонке хватило, чтобы возведённое здание рухнуло, а меня засыпало руинами из сожалений. Это всё моя вина. Признаю. Именно я виновен во всех бедах, с которыми она столкнулась. Но она об этом не догадывается…
Она: Возможно, ненавидеть его – это правильный путь. Я могу обвинить этого парня во всём: правда на моей стороне. Но раскаяние в зелёных глазах заставляет сердце дрогнуть. Я не могу его презирать – никогда не могла. Хотя тогда я ещё не знала, какую роль он сыграл в моей жизни…
Предубеждение и недомолвки. Ненависть и сомнения. Страх и отчаяние.
А также любовь, дружба и прощение.
Happy End
Пролог
2 года назад
POV Аня
- Милая, ты ведь понимаешь, о чём я?
Нет, я не понимала, что она говорит.
Не так.
Я не хотела верить, что она вообще это говорит. Думала, что нравлюсь ей. Именно к ней я обратилась в первую очередь.
- Ты и я… Мы ничего не сможем сделать. Прими это.
Руки учительницы тянутся ко мне через учительский стол. Двигаю своё натянутое струной тело назад, подальше от утешающих прикосновений. Нуждаюсь не в них, а в справедливости.
Настасья Андреевна видит это, больше не пытается коснуться, просто вытягивает руки вдоль стола.
Опускаю голову ещё ниже, почти касаясь подбородком столешницы первой парты, стоящей вплотную к учительскому столу. Не хочу здесь находиться. Ещё в пятницу я была рада, а в понедельник едва сдерживаюсь, чтобы не броситься вон с криками, обливаясь холодным потом от страха и отчаяния.
Никто не собирается мне помогать. Никому нет дела до того, что произошло в пятницу во время школьной дискотеки. В соседнем классе. Глаза исподлобья упираются в стену. Прямо за ней.
Кого я обманываю? В глубине души сквозила правда: именно по этой причине я не рассказала маме или её подруге. Они бы ни за что не спустили всё на тормозах, пострадав в процессе. Могла ли я такое допустить? Конечно, нет. Мы ещё после трагичной гибели отца не оправились.
- Реальность такова, - продолжала Настасья Андреевна, ещё три минуты назад бывшая моим любимым учителем, - что школа заступится за него. Адвокаты выставят тебя в плохом свете. Они обвинят тебя. Скажут, что ты сама на всё согласилась. Вы оба несовершеннолетние. Ему ничего не будет, а вот тебе…
Моё тело словно коченеет. Жмурюсь, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.
- Из школы тебя попросят уйти.
- Я и так не хочу здесь оставаться, - с трудом и едва слышно произношу: язык не слушается.
Учитель или не замечает, или прикидывается.
- Вероятно, сделают отметки в твоём деле, после чего тебя не возьмут ни в одну приличную школу, да и с университетом будут проблемы.
Ещё утром реальность казалась туманной, но друг предстала передо мной кристально чистой и такой сырой. Зябну, будто оказываюсь в болоте. Из которого не выбраться.
- Давай просто сделаем вид, что ничего не произошло, м? – Собираюсь с силами, чтобы посмотреть на женщину, преподающую живопись. Она нервничает. Не могу сказать, что это меня радует, но и не усугубляет положение. – В конце концов, ничего непоправимого не случилось.
Вздрагиваю от этой фразы. Глаза наполняются непролитыми слезами. На губах уже чувствуется солоноватый привкус.
Не случилось?
Тогда почему моё тело ощущается каким-то чужим? Почему страх ещё сковывает нутро, а синеватые следы его рук на коже саднят? Кусок не лезет в горло, зато сон приносит лишь кошмары.
В голове только одна мысль – справедливость спасёт хрупкое равновесие. Непостижимо. Этого не будет.
- Я поговорю со школьным психологом. Она позанимается с тобой. Оставим всё в тайне.
Как можно промолчать? Как можно просить меня об этом? Упрямо поджимаю губы. Настастья Андреевна видит это, хмурится.
- Послушай, - она резко встаёт, выходит из-за стола, - твоё слово будет против его слова. Они встанут на его сторону. Родители в попечительском совете. У тебя нет доказательств. Никто не поверит, даже если я поручусь за тебя. Меня уволят, тебя отчислят.
Учитель вздыхает, скрещивает руки под грудью.
- Давай просто забудем? Сосредоточимся на занятиях. Я подготовила для тебя отличную программу. Впереди много конкурсов. Если будешь периодически выигрывать, то тебя без проблем возьмут в институт искусств. Не будем портить твоё будущее.
Слова звучали для меня белым шумом. Просто помехи, которые мозг не смог разобрать. Смысл прошёл мимо. Я не могла запросто перешагнуть через случившееся. Тело горит, словно в лихорадке. На лбу выступает испарина.
Усталость ложится на плечи тяжким грузом. Мне страшно и обидно. Неужели в этой жизни всё так несправедливо?
Не хочу вспоминать, но воображение художника играет со мной злую шутку. И вот я вновь в том классе. Руки шарят по моему телу против воли. Сопротивляюсь. Всхлипываю. Прошу отпустить меня. Слышу голос…
- У меня есть свидетель, - выдыхаю, а затем делаю быстрый вдох, словно прихожу в себя.
- Свидетель? – Настасья Андреевна скептически поднимает брови. – Ты уверена, что этот свидетель захочет говорить?
Секундное сомнение, затем утвердительно киваю.
- Тогда тебе стоит поговорить с твоим… хм, свидетелем прежде, чем объявлять войну отпрыску одной из самых влиятельных семей нашей школы.
Глава 1
Наши дни
POV Аня
Папа всегда учил меня, что ненависть – это плохое чувство. Тёмное, обжигающе горячее. Оно разрушает нашу душу.
Я была послушной девочкой, всегда слушала папу, пока он был рядом.
Но папа умер два года назад. Тогда же случилось то, что подорвало мою веру в людей. Отвечать добром на добро стало невозможно. Это как смешать акриловые и масляные краски. Не стоит ждать хорошего результата.
В школе уже не так тихо, как вчера вечером, когда я уходила. Моё появление вызывает серию осуждающих взглядов, шёпот возмущений. Они до сих пор не поняли, что я здесь делаю.
Вот вам пять фактов обо мне.
Факт № 1: я учусь в школе для обеспеченных детей. И попала я сюда ценой жизни моего отца. Только это удерживает меня в стенах здания.
Детишки брезгливо расступаются, не желая случайно задеть меня. Это не вызывает никакой реакции с моей стороны. Как бы печально это ни звучало, но я привыкла.
Факт №2: здесь у меня нет друзей.
Иду по коридору. Глаза сами находят картину, которую повесили лишь вчера. На холсте акриловыми красками нанесён мрачный пейзаж. Отворачиваюсь. Лёгкие сжимаются, не желая принимать удушающую гарь, требуя чистый воздух. Надежда, с которой создавался рисунок, не оправдалась.
Факт №3: живопись – единственное, что до сих пор помогало мне справляться.
Сердце стучит неравномерно, будто у меня аритмия. А живот медленно, но верно скручивается в трубочку. Впереди на лестничном пролёте замечаю шумную компанию. Ненароком дотрагиваюсь большим пальцем до маленького серебряного колечка на безымянном пальце с гравировкой «спаси и сохрани». Руки холодеют, а пальцы предательски немеют, не давая сжать кулаки.
Поворачиваю направо, чтобы подняться на второй этаж в класс. Я ни разу не запнулась, несмотря на мои мольбы, чтобы пока преодолеваю первый пролёт, на нас свалился метеорит, не давая мне поравняться с группой смеющихся и активно жестикулирующих ребят.
Встречи не избежать. Корю себя, что не пошла другой лестницей, пусть она и на реконструкции. Я могла бы быстро прошмыгнуть, никто бы из учителей не заметил. Хотя не думаю, что мне удалось бы избежать этой встречи. Сделав круг, всё равно бы вышла к кабинету, сразу после этой лестнице.
Школа представляет собой здание с двумя крылами, зеркально отражающими друг друга. Соединяет их широкий коридор на первом этаже и актовый зал на втором. Ты можешь войти через главный ход, подняться по лестнице первого крыла на второй этаж, пересечь коридор по актовому залу, и выйти во второе крыло. Первое крыло частично на реконструкции, как и сама лестница.
Опускаю голову, мысленно перечисляю все плюсы школы, в тысячный раз убеждая себя, что не могу развернуться и навсегда покинуть её. Осталось двести семьдесят дней, я стану свободной.
Ученики замечают меня, смех стихает, зато слышатся презрительные вздохи. Делаю шаг, ступая на лестницу, но приходится остановиться, словно наткнувшись на отполированную стеклянную стену.
- Слышала, что советь и стыд – это удел нищебродов, так почему же ты такая бесстыдная?
Высокий женский голос режет ультразвуком, морщусь от неприятных ощущений в ушах. Медленно веду глазами вверх.
Женские и мужские ноги. Темные брюки, телесные капронки, чёрные гетры. Юбки в клетку короче необходимого минимума. Жакеты, галстуки, белые рубашки. В нашей школе вовсе не уникальная форма. Зато жутко дорогая, словно платы за обучение, кружки и различные секции недостаточно.
Мы с мамой никогда бы не потянули подобное образование. Даже если бы папа был жив. Но так уж вышло, что именно после его смерти, я оказалась здесь.
В самих же учениках не было ничего особенного. Обычные школьники с дорогими телефонами и украшениями.
Кто-то с прыщами, или рубцами от них. У кого-то слишком длинные стрелки, нарисованные дорогой подводкой.
Девушка справа от меня нервно теребит неудачно осветлённые волосы, высушенные концы так и просятся под ножницы. Кто знает, может на уроке рукоделия моя рука соскользнёт, помогая выжить её волосам? Останавливаю фантазию. После этого мне не выжить.
- Думаешь, раз выиграла конкурс, сразу стала нам ровней?
По-прежнему не могу сдвинуться с места. Ученики и не думают отодвинуться, позволяя пройти. Перевожу взгляд на не унимающуюся стерву.
Она симпатичнее своих подруг. Тёмные блестящие волосы, аккуратный макияж, губы же стали больше с прошлого раза. Не то чтобы я следила, но из её рта всё время льются помои. Красивая, богатая, с раздутым самомнением, и такая желчная, что от слюны сдохнет любое растение.
В прочем, они тут все с манией величия. И да, я выиграла конкурс. Не один. Уже третий год обхожу нашу королеву, словно нарочно провоцируя. Но кто же виноват, что судьям мои рисунки нравятся гораздо больше?
- Она оглохла? – хохотнул придурок Галетов. Он из моего класса. – Медицина сейчас дорогая. Разве нищих лечат? Эй, сходи, уши промой!
Факт № 4: в среднем по статистике страны я не бедная, но для учеников этой школы ничем не лучше вокзального бомжа.
- Жалко, что нельзя промыть мозги.
Это вырвалось прежде, чем я хорошенько взвесила последствия. Огрызаться – себе дороже. Но в данной школе слово – это воробей, которого не просто поймают, из него сделают чучело.
Женская половина выпятила губы трубочкой, а мужская подняла брови. Только одни брови остались на месте. Хотя это только моя догадка. Не буду проверять.
- Давненько мы не ставили тебя на место, - цокнула королева, выходя вперёд. – Вот вам и власть народу.
Глаза компашки предвкушающе блеснули. Кровожадность – ещё одна отличительная черта богатеньких упырёнышей. Пока их родители-упыри пью кровь у подчинённых, эти наслаждаются издевательствами над одноклассниками.
Я не шарахаюсь назад. Любое неловкое движение – кубарем плечу вниз на потеху жаждущей публике. Лишь мои онемевшие пальцы сжимают ремешок сумки.
Она останавливается на ступеньку выше меня, показывая, кто выше. Может быть, придёт тот день, когда я смогу скинуть её с пьедестала. Но это точно не сегодня. Сколько бы я ни выигрывала, королева всегда на троне.
Рука с красивым маникюром тянется ко мне. Что она хочет? Вцепиться в мои волосы? Сорвать сумку? Порвать жакет?
- Не трогай её, - вмешивается голос, от которого у меня проступают мурашки. Почти каждую ночь я слышу, как он скучающе растягивает слова, словно ему безразлично то, что видит перед собой. Разве это возможно?
Чёрствость Кирилла Громова оглушает. А я продолжаю просыпаться в холодной испарине.
- Это ещё почему?
Девушка оборачивается к парню.
- Кир? – торопит, когда не получает ответ.
Сдаюсь: поднимаю глаза, чтобы посмотреть на него.
Высокий. Немного лениво облокотился на стену. На голове то, что называют модным творческим беспорядком, или же бунтарством. Я же считаю, что мальчик уже достаточно взрослый, чтобы подружиться с расчёской.
Красивый, словно из девичьих фантазий.
Нос, губы, резкая линия челюсти, зелёные глаза… Они лишь однажды смотрели на меня прямо. Мне не понравилось.
- Она приехала на автобусе. От неё воняет и… Там куча инфекций.
- Точно, - спохватывается королева, одёргивая руку, - ещё подхвачу что-нибудь. Да и вонять тоже буду.
- Фу-у-у, - протягивают подпевалы. Парни загоготали, словно ничего остроумнее не слышали.
Унижение. Была бы благодарна, если бы она просто в очередной раз вцепилась в мои, ненавистные ею, волосы. Внутренности сжимаются, защемляя сердце. Глаза щиплет, а губы дрогнули.
«Не подходи ко мне. От тебя воняет бедностью».
С трудом втягиваю воздух. От меня ничем не воняет. Я не грязная, одежда тоже постиранная. Но чувствую себя замаранной, словно облили помоями.
Звенит первый звонок, призывая учеников занять свои места. На меня бросают ещё несколько косых взглядом, затем дружно разворачиваются и устремляются восвояси.
Блондинка успевает саркастично хмыкнуть:
- Что он только в тебе нашёл?
По позвоночнику опустился колючий холодок. Вот бы он вообще на меня никогда не смотрел.
- Лучше пахнуть бедностью, чем смердеть душевной гнилью, - успокаиваю себя, уверенная: меня уже не слышат. Но стоит сделать шаг, понимаю, что не одна.
Кирилл всё также стоит у стены, словно не собирается идти на урок. И взгляд его заставляет меня съёжиться. Но парень молчит.
На лестнице не так уж много места. Осторожно прохожу мимо него, словно ожидая броска кобры. Давно понятно, кто есть кто. Я уже распрощалась со всякой надеждой на его человечность.
- Иди нормально, сдалась ты мне, - брезгливо фыркает парень. – Не по твою чистую душеньку здесь торчу.
Моргаю. Он слышал. Продолжаю свой путь молча.
- Ближе к перилам, - он указывает рукой, где мне следует пройти мимо него, - не хватало ещё ненароком дотронуться до тебя. Бедность заразна.
Яд, сорвавшийся с его губ, оставил ещё один след в хрупком равновесии моей вселенной. Содрогаюсь от ощущения резкого порыва ледяного ветра в грудной клетке. Хочется крикнуть, что есть мочи. Ведь я ничем не отличаюсь от этого высокомерного отродья. Так почему должна терпеть их издевательства?
- Веди себя тише, - слышу уже за своей спиной, подходя к двери класса. – Ты зарываешься. Если не выучила уроки, они будут не прочь их повторить.
Кричать расхотелось. Ненависть к уродам наполнила каждую клеточку моего тела. Она делает меня сильнее.
Факт № 5: два года назад я не смогла объявить им войну. Тогда они устроили охоту на меня.
Глава 2
POV Аня
Прошла уже половина урока, когда дверь резко открылась, и в кабинет вошла девушка в растрёпанной и помятой школьной форме. Позади неё мелькнула знакомая мужская фигура. Он ещё стоит на лестнице? Решил прогулять? Непохоже на отличника.
Галет захлопал в ладоши и заухал, словно горилла, узнавая вошедшую. Незнакомка никак не отреагировала на бурное приветствие дурочка, даже голову не повернула в его сторону, лишь хлопнула дверью, выражая крайнюю степень недовольства. Несколько широких шага привели её к столу учителя.
Не могу удержать свои брови на месте. Широко распахиваю глаза. Казалось бы, картина не такая уж удивительная. Мне, перемещающейся на автобусе, вполне привычна. Но не в рамках этой школы.
Красивая темноволосая девушка с мальчишеской стрижкой, серией серёжек в ушах, по одной в носу и губе. Прикидываю, есть ли у неё татуировки. Вполне возможно.
- А, Вероника Громова, - поприветствовала математичка, - я уж было подумала, что вы решили проигнорировать мой урок. Сегодня мы повторяем, но завтра будет новая тема, прошу не пропускать занятие. Садитесь.
Задерживаю дыхание, понимая, что единственное свободное место находится по соседству со мной. По каждому движению девушки понятно, что ей это не понравилось.
- Садись со мной, Ника, - басит гориллоподобный Галет своему другу. – Освободи место!
- Да не хочу я.
Он пинает соседний стул. От неожиданности его сосед крякает, затем опрокидывается вместе со стулом. Грохот сотрясает стены. Слышатся охи учеников. Все разом оборачиваются на задние парты.
- Что за цирк вы устроили, Галетов? – вскидывается учитель, поправляя прямоугольные очки. – Вероника уже заняла парту на сегодняшнем уроке. Дальнейшее перемещение обсудите после занятий.
Математичка поправляет свой классический костюм-двойку, после чего отворачивается к доске. Я тоже вернулась к своим записям, проверяя, где остановилась.
Временная соседка по парте достала новую тетрадку и ручку, но даже не открыла её. Просто уставилась перед собой. Я украдкой глянула на неё. На близком расстоянии можно различить бледную кожу и серию ярких веснушек на носу и щеках. Солярий перестал быть модным. Да здравствует анемичный аристократизм.
- Что-то хочешь мне сказать, ангелочек?
Требуется несколько секунд, чтобы понять, к кому она обращается.
- М? – С каких это пор я стала ангелочком? – Ничего.
- Вот и не пялься, - огрызнулась Вероника. Голос у неё на удивление мелодичный, хотя от такой особы ожидаешь прокуренной хрипотцы. Стереотипы. – А то вылупила тут свои голубые глаза. Ещё и волосы отрастила. – Девушка чуть наклоняется ко мне. – Папин ангелочек, не так ли? Хорошо пользуешься своей внешностью? Научилось манипулировать?
Отшатываюсь, убеждаясь, что одним из пунктов требований зачисления в данный богатый храм знаний является стервозность. Святые соболиные кисти, мы ведь даже не знакомы.
Я отворачиваюсь с твёрдой уверенностью не обращать внимания на странную новенькую. Она всё равно не будет здесь на следующем уроке. Никто не хочет сидеть рядом со мной. Вдруг ненароком заразится бедностью. Здесь это считается неизлечимой болезнью. Если понадобится, то и парту лишнюю поставят. А если у школы не будет в наличии, то карманных денег с лихвой хватит, чтобы сделать заказ в крупном мебельном магазине.
Но меня ждало ещё большее изумление. Соседка не появилась ни на одном из последующих уроков.
***
Домой я пришла раньше обычного. Как ни крути, а настроения рисовать не было. Радует только то, что удалось застать маму. Она как раз собирала сумку.
- У меня дежурство сегодня, Нюта, - заплетая тугую косу перед зеркалом, повторяет мама, хотя я знаю её расписание.
- Знаю.
Подхожу к ней сзади, вижу наше отражение. Мы с ней примерно одинакового роста, обе худенькие, с густыми русыми волосами. Любой скажет, что я мамина копия. Голубые глаза, маленький носик и аккуратные губы. Можно сказать, что мы красивые. Но какой толк от красоты, когда жизнь диктует свои условия?
- Как дела в школе?
- Нормально, - привычно отвечаю, умалчивая.
Мама ловит мой взгляд. Иногда мне кажется, что она всё знает. Но никогда не настаивала на ответах, не докапывалась до сути. Ей самой нелегко. Смерть папы, ответственность за меня. Я просто благодарна наличию матери в своей жизни.
Она любила папу, но ради меня не впала в депрессию, разрушая себя. Мама стиснула зубы, крепче сжала кулаки, взвалила на плечи кучу обязанностей, двинулась вперёд, потащив меня на буксире.
Поэтому я не имела права жаловаться. Просто не могла себе позволить расстроить её. Мама обрадовалась, когда в качестве компенсации мне предложили обучение в престижной школе.
- Папа бы хотел этого, - дала согласие мама, её глаза блестели от слёз. – Правда ведь?
Тогда я не нашлась с ответом. Не знаю, чего бы хотел мой отец, но я бы точно выбрала его живого вместо обучения в элитной школе. Тем более, когда выяснила, что скрывается за презентабельным фасадом.
- Мне звонила Настасья Андреевна, - опускаю глаза при упоминании учительницы. – Она сказала, что ты выиграла конкурс. И что если займешь первое место в конкурсе, организованном Институтом искусств, то тебя автоматически зачислят. Почему ты мне не рассказала?
Для чего преподаватель это делает? Зачем звонит маме каждый раз? Как она вообще может спокойно с ней разговаривать, когда два года назад сделала всё возможное, чтобы замять случившееся?
Не хочет, чтобы я соскочила с крючка? Но уже и так прошло слишком много времени, чтобы откапывать замурованную в школьных стенах тайну.
Может, чувствует вину? Отметаю эту мысль сразу.
- Он будет после нового года, - пожимаю плечами, но больше похоже на то, что меня ударило током. – Незачем бежать вперёд паровоза.
- Ты права. – Мама погладила меня по голове. – Я приготовила тебе ужин. Заведёшь будильник, или мне тебя разбудить?
- Будильник.
- Договорились.
Мама подняла свою сумку, поцеловала меня в лоб, затем опустилась на пуфик, чтобы надеть кроссовки. Я молча наблюдала ритуал, зная всё до мелких движений. Вот она встала, взялась за ручку. Обернулась, чтобы посмотреть на меня. Её взгляд в этот момент оседал в груди. Мама словно каждый раз прощалась со мной навсегда. Это пугало.
После внезапной смерти папы, тревожность затопила родительское сердце. Странно для операционной медсестры. Она ведь точно имеет представление, что человек может умереть в любой момент.
Ободряюще улыбаюсь ей, хотя радоваться особо нечему. Мама отвечает мне тем же, затем всё же уходит на работу. А я тщательно закрываю за ней дверь. На все защёлки, да ещё и ключ оставляю в замочной скважине. Назовите меня параноиком, но мне бывает страшно одной. Особенно, когда слышатся звуки под окном или в подъезде.
Есть совсем не хочется. Иду в свою комнату. Родители обустроили её для меня пять лет назад, переехав в зал.
Пусть для одноклассников я нищая, но по меркам государства мы среднестатистическая семья. Живём в собственной двухкомнатной квартире в спальном районе. Есть машина. Мама получает не особо много, плюс ещё пособие по потере кормильца: на жизнь хватает, с голоду не умираем, но чтобы совершить какую-либо покупку, приходится откладывать. Всё как у всех.
В моей комнате из мебели всего лишь кровать, стол, стул и шкаф. Из техники – старенький ноутбук. Вместо телевизора – мольберт. Последний подарок отца. Для уюта мама повесила светлые шторы и тюль, на стену – картину, которую я нарисовала первой, когда научилась изображать лица. Это наш семейный портрет. Мама, папа, я – счастливая семья. Аж выть хочется.
Снимаю форму, вещаю её в шкаф. С ней приходится быть крайне осторожной при работе с краской. Я уже поставила крошечное пятнышко на жакете, теперь не могу отстирать, а новый просто не потяну.
Надеваю потрёпанный топ и шорты, сажусь за мольберт. Уже несколько недель делаю набросок, но не получается. Главным образом, потому что сама чётко не представляю, чего хочу добиться.
Вздыхаю, закрывая глаза. Совсем скоро состоится выставка моей любимой художницы Инны Свободиной, которой не было несколько лет. Попасть на неё сложно, а для простой ученицы и вовсе невозможно. Будь я понаглее, то попросила бы Настасью Андреевну провести меня посмотреть одним глазком. Но я этого не сделаю, довольствуясь лишь картинками в соцсети.
Отодвигаю мольберт в сторону, ложусь на кровать. Опустошающий день. Уже было подумала, что им надоело глумиться над бедной ученицей. Оказалось, что они просто дали мне отдышаться.