- -
- 100%
- +
Нина
— Зачем тебя сюда вставили, чудо прогресса, если ты халтуришь тридцать пять дней в месяц? У-у, сволочь окаянная!
Лифт опять не работает, а я устала как собака. Сил нет! Сурово грожу кулаком бесполезной жестяной банке, строя максимально грозную физиономию. Я ж на последнем живу, ну сколько ж можно-то?
Вздыхаю горестно, но всё-таки поднимаюсь по пролётам простой пятиэтажной хрущёвки. На третьем вымученно морщусь. И не оттого, что устала, нет. А оттого, что сверху опять грохочет музыка и слышен громкий мужской смех и напутствия.
— Спасибо, что пригласил, Мих! Давай, может, в выходные махнём ко мне на дачу, девчонкам задницы вениками подерём, а?
— Не вопрос, Костян! Драть девчонок — это вообще моя тема.
От этих чудесных слов вынуждена остановиться и изобразить рвотный позыв. А ещё воскресить в уме простую истину: все мужики — козлы.
— Ай, красава! Я аж молодость вспомнил!
— Давай, на созвоне.
— Ага...
Спустя минуту мимо меня пробегает, слегка покачиваясь из стороны в сторону, здоровенный детина с бородой, в косухе и бандане на, очевидно, лысой башке. Подмигнул, почти изловчился, чтобы ущипнуть меня за задницу, но я горной козой отпрыгнула сразу на две ступеньки выше.
— Клешни прочь!
Подмигнул. Заржал. Кивнул наверх и скабрезно улыбнулся.
— Шевели булочками, красивая, там тебя уже голодный дядя Миша заждался.
Я же только закатила глаза и потопала дальше. Ну а зачем мне вести пикировку с каким-то отбитым на голову и нетрезвым качком? Смысл? С виду же всё понятно — дубина обыкновенная. Считайте, что сорняк.
Но вздохнуть второй раз горестно всё-таки пришлось. Потому что всё: накрылся мой спокойный, ванильный вечер медным тазом. Опять в квартире напротив пати у дяди на кровати намечается.
А ведь как раньше было хорошо. Жилось мне в этом доме тихо и мирно аж целых пять лет, а потом случилась хоба! Соседи мои по площадке на юга переехать решили и квартиру свою сразу же на продажу выставили. И можно было бы подумать — ну кому она нужна? А нет, купили.
А потом нате.
Год! Целый год я с ума сходила. То стучат, то сверлят, то всё вместе. Думала, на стенку полезу. И вот закончились мучения, я даже перекрестилась и клятвенно пообещала, что зайду в церковь и свечку поставлю за упокой всех в мире ремонтов. Не успела...
Неделю назад началось.
Районы, кварталы, жилые массивы,
Я ухожу, ухожу красиво.
Признаться честно, я сама чуть красиво на тот свет не отошла, потому что меня эта милейшая композиция разбудила в мой законный выходной. И неважно, что на часах половина первого дня. Важно, что на дворе суббота!
Встала, умылась, оделась, ещё пару раз нервно дёрнулась от громких визгов-писков за стеной, а потом всё-таки вышла за дверь и принялась наяривать к соседям. Минут десять пыталась достучаться, не меньше! Пока из недр квартиры наконец-то не послышался женский голос и мужской смех.
— Кто там?
— Сто грамм! — рычу я.
— А нам не надо. У нас уже есть, — и снова гомерический хохот.
— Открывайте немедленно! — дуксанула я в дверь ногой.
Но в ответ мне был только громкий стон из глубины квартиры, говорящий о том, что обо мне давно забыли. Развратники!
— Нина, ты чего это тут буянишь? — с пролёта ниже окликнула меня соседка: старушка — божий одуванчик Прасковья Ильинична.
— Это они буянят, — указала я на ненавистную дверь, — спать не дают.
— Там Мишенька живёт.
Кто? Мишенька? Пф-ф-ф...
— И что?
— И то, Нина. Мужчина порядочный, работящий. Вчера мне полку прибил и бесплатно с друзьями старый рояль из гостиной на помойку вынес. Карловне из тридцать седьмой бывшего мужа-пьяницу шуганул. А Борисовне из соседнего подъезда вообще, знаешь, что сделал?
— Не знаю и знать не хочу.
— Зря ты так, Нина.
— Святой значит, да? — скептически скривилась я.
— Святой! — кивнула соседка. — Так что ты тут смуту нам не наводи, Нина.
— Ну вы ещё помолитесь на него!
— Так мы уже...
Я же на эти слова только фыркнула, закусила губу, чтобы не сболтнуть лишнего, да домой потопала. А потом неделю вот эту срань господню терпела. И день и ночь за стенкой гуляли. Почему ночь? Да потому что очевидно, что спальня Святого Михаила находилась точнёхонько за стеной от моей собственной кровати.
Короче, наслушалась я. Чуть уши в трубочку не свернулись.
Но самое эпичное меня ещё ждало впереди...
И вот, спустя неделю Ада очередная вечеринка. И покой мне только снился...
Понуро плетусь по последним ступенькам лестничных пролётов, проклиная чёртов неработающий лифт и обдумывая план мести для неугомонного соседа. А может дверь ему валерианой облить? Или лучше сходить завтра в строительный магазин и прикупить перфоратор. А что, пусть тоже год заунывные рулады слушает, посмотрим потом, сколько останется от его святости. И да, там же куплю и суперклей или, может, даже монтажную пену и зафигачу этим делом замочную скважину. И пока святой Михаил будет всю эту гадость выковыривать, я спокойно порелаксирую на своём балконе с бокальчиком полусладкого.
Х-м, ай да я!
Наконец-то поднимаюсь на свою площадку и останавливаюсь у двери, ища ключи в сумочке. Пыхчу, найти в женских катакомбах что-то сразу и быстро миссия практически невыполнимая. Но вот уже мои пальцы почти смыкаются на металлическом кольце, но достать связку я так и не успеваю.
Позади меня слышится лязг открываемой двери, а потом одобрительное чуть хрипловатое урчание.
— Ах, вот и ты, детка!
Что? Или допился уже до чёртиков?
Вот только не успеваю я даже голову повернуть, как меня перехватывают поперёк туловища и тащат. Куда? Да к новому соседу же в квартиру, по всей видимости!
Всего пара минут полнейшего ступора, а потом дверь за нами закрывается.
Разворот на сто восемьдесят градусов и меня с силой впечатывают в стену, резко задирая узкую юбку почти до пупа.
— Ах, какая аппетитная девочка! Сладенькая булочка!
И пока это всё непотребное гадство со мной происходит, я просто стою в абсолютном шоке и позволяю себя лапать. Потому что ну, где это вообще видано, чтобы посреди белого дня святые Михаилы переобувались на ходу и превращались в дьявола во плоти, спятившего от похоти?
Ну раз понравилась я, то где вообще конфеты, букеты? Рестораны где? Прогулки под луной и оды любви в мою честь?
Словно со стороны взираю на супостата, что решил протянуть ко мне свои нетерпеливые клешни. Высок. Бородат. Тёмно-русая шевелюра. Габариты два на полтора, не меньше. Косая сажень в плечах и тугие, проработанные мускулы по телу. Правая рука вся разрисована татуировками.
А пахнет-то как, м-м-м… аромат из разряда «крышеснос»: море, мята, лаванда и сандал.
Что-то бормочет неразборчиво, но до жути довольно. А затем и вовсе рычит, накидываясь на меня с поцелуями.
— Хорошая какая. Я тебя съем!
Ну, ага, сейчас! Я девушка, приличная, между прочим! Утром деньги – вечером стулья.
Вот только пока я прикидываю, что кричать первым «спасите» или «помогите», обнаглевший в край сосед подхватывает под коленку мою ногу и закидывает её себе на талию, а затем уверенным движением ныряет под тонкое кружево моих трусиков, сразу же касаясь слишком запретных мест.
Круговой лаской пальцев выбивает из меня вопль и я, неожиданно для себя, откидывая голову назад, бьюсь затылком о стену, в отчаянной попытке не сойти с ума.
И наконец-то трезвею.
Но святой Михаил этого не замечает, он уже пытается вытряхнуть мою грудь из декольте и присосаться к ней своим алчным, совершенно бесстыжим ртом.
— Хочу тебя! — вновь впивается мне в губы. Его язык глубоко и уверенно толкается в меня снова и снова. Мои рецепторы вопят сереной от его вкуса. Им нравится — мне нет. Там столько всего: чуть-чуть виски, шоколад, немного табака и пьяной вишни.
Кошмар! На меня, конечно, бросались ухажёры, но чтобы вот так сразу — никогда!
— Мужчина, вы что себе позволяете? — пытаюсь я оттолкнуть от себя соседа, но куда мне тягаться с таким раскачанным в тренажёрном зале боровом.
— О, будь уверена, моя хорошая, с тобой я позволю себе всё.
— Губу закатайте. Сначала…
— М-м, строптивая. Ну ладно, я подыграю.
— Да погодите вы! — вновь пытаюсь вывернуться я, когда сосед прихватывает меня за затылок и тянет на себя.
— Не утруждайся болтовнёй, девочка. У меня есть более приятное занятие для твоего рта. Иди сюда — любить буду.
Бегу, аж спотыкаюсь!
И вообще, не нравятся мне такие ухаживания. Романтики хочу!
— Считаю до трёх! И, либо вы меня отпускаете, либо пеняйте на себя! — угрожающе рычу я, уворачиваясь от его рук.
— Отпущу, когда отработаешь.
— Чего? — стопорюсь я и обалдело выпучиваю глаза.
— Я заказывал сговорчивую девчонку. Я плачу — ты делаешь мне приятно. Ясно? Что началось-то теперь? Завязывай давай, моя хорошая.
Это шутка такая, да?
— Вы чего это удумали? — я даже рот приоткрыла от изумления. — Я вам не девка продажная!
— Ещё какие сказки расскажешь? — облизнулся он, окидывая меня с головы до ног горящим и по-мужски пробирающим взглядом.
Так значит это не брачные игры. Святой Михаил всего лишь принял меня за потаскуху!
И так на душе стало паршиво…
Ах, так? Ну тогда получай, фашист, гранату!
Я резко подняла сумку, в которой лежала палка колбасы и бутылка молока, и приложила ею по наглой бородатой физиономии. Сильно!
А потом одёрнула юбку и стремглав выбежала за дверь...
Глава 2 – Пардоньте
Нина
Никогда прежде я не выуживала ключи из сумки так быстро, как это случилось сегодня. Врезалась в замочную скважину, прокрутила два оборота и за порог. А там заперла дверь на все засовы и облегчённо привалилась к ней, с тихим скулежом опускаясь на пол и пряча горящее лицо в ладонях.
Ну ни фига себе!
Весёлые старты прям, вашу ж маму.
Последнее препятствие только не прошла — на козла напоролась.
Подняла голову и с сомнением вгляделась в собственное отражение в висящем напротив меня зеркале.
— Ну и в каком месте я на путану похожа, кто-то может мне сказать? — надула я губы и покрутила головой туда-сюда.
Хотя...
Вот именно сейчас, растрёпанная, помятая и с обглоданными святым Михаилом губами, было небольшое сходство. Ах, ещё и на чулках расползлась уродливая стрелка. М-да...
Прикрыла глаза и откинула голову назад, врезаясь затылком в обшивку двери. Облизнулась, до сих пор чувствуя вкус соседа на губах. Сволочь! Но надо отдать ему должное — он умел целовать.
И трогать правильно умел.
Вон, предательские мурашки до сих пор по телу ползают, ожидая, когда умелые пальцы запустят очередную волну тока по коже. Эх, жаль, все эти качества и умения принадлежат отъявленному мудаку.
— Я плачу — ты делаешь мне приятно, — скривилась я и передразнила уверенный баритон соседа. — Ага, бегу — волосы назад.
Покряхтела и поднялась с пола, оглядывая мимоходом свою фигуру.
— Аппетитная девочка? Сладенькая булочка? — улыбнулась я отражению и подмигнула. — Ну, тут не соврал. Всяко лучше, чем все эти сушёные воблы, бродящие по улице с табличкой подсчёта калорий в уме.
О, точно!
Хмыкнула и потопала на кухню, вспоминая, что именно там, в холодильнике стоит мой любимый «наполеон» и ждёт, когда же Нина придёт и заест им свои стрессы.
Клацнула кнопкой чайника, достала на свет божий тортик и выстаивал его на стол. В пузатую кружку щедро насыпала растворимого кофе и почти приготовилась пировать, как услышала звонок в дверь.
— Подожди, родной, сейчас вернусь, — подмигнула я «наполеону» и двинула в сторону прихожей, на ходу думая, что пора бы уже завести себе кошку или собаку, чтобы выглядеть не совсем придурочной и разговаривать хотя бы с кем-то живым.
Прежде чем открыть нежданному гостю, глянула на себя ещё раз критично в зеркало, поправила волосы и блузку, да сняла с ног испорченный чулок. Вздохнула тяжко и провернула все замки, распахивая дверь.
И выпала в нерастворимый осадок.
— Шерше ля фам!
Ну капец!
Святой Михаил собственно. Стоит во плоти. Рубашку напялил и улыбку на бородатое лицо. Щерится так, будто бы не он только что надо мной в собственной прихожей планировал надругаться. Но самое удивительное во всей этой картине маслом было то, что держал сосед в своих руках бутылку вина.
На вскидку — красное, сухое.
У-у-у, супостат! Я люблю белое, полусладкое!
— Же сви пердю, — хмыкаю я и складываю руки на груди, но тут же опускаю их, так как вижу, как голодно и по-мужски жарко на меня зыркнул этот недоделанный француз.
— Моя твоя не понимать, — широко улыбнулся сосед, обнажая белоснежные зубы с ярко выраженными клыками.
— Квартирой ошибся? Прасковья Ильинична живёт этажом ниже, — говорю, а сама не могу оторвать взгляда от сильных рук, которые сжимают чёртову бутылку. Ещё совсем недавно они точно так же сжимали меня. Везде!
— Кусаешься сразу? — и состряпал обиженный вид.
Ну конечно, ему после всех выкрутасов только за пострадавшую сторону косить. Бесстыжий, бессовестный!
— А я поговорить пришёл. Пустишь?
Прищурилась. Просканировала этого качка переростка подозрительным взглядом и максимально величественно кивнула.
— Поговорить?
— Да, — отвечает святой Михаил и я даю ему знак проходить внутрь, сама тут же двигая в сторону кухни и получая в спину слишком самодовольное, — а дальше уж как пойдёт.
— Чего?
— Шутю, шутю! — поднимает он руки с бутылкой вверх и подмигивает мне.
— Ты сохранился, что ли? Предупреждаю на берегу, я владею чёрным поясом по битью чугунной сковородкой невоспитанных мужланов.
— Я воспитанный.
— Вот и не беси.
Садимся за мой кухонный стол. Предварительно приходится поставить перед гостем чайную пару и отпилить ему кусок торта.
Молчим. Сосед оглядывает мои владения. Я оглядываю его. Под ложечкой сосёт — не люблю я таких мужиков. Весь прям полыхает самоуверенностью и, положа руку на сердце, ему есть за что. Фигура — бедный Арнольд нервно курит в сторонке. Внешность — скандинавский бог. Татуировки, красивые руки, мощные запястья, глаза голубые...
Теперь понятно, почему Прасковья Ильинична причислила этого персонажа к лику святых.
Брутальный херувим, ни дать ни взять...
— И долго молчать будем?
— Штопор дай, — отставляет он в сторону свою и мою дымящуюся кружку с кофе, — и два фужера.
Предпочитаю не спорить. А затем чуть пригубляю из бокала и удивляюсь действительно богатому букету напитка. Ладно, допустим, прогиб засчитан.
— Извиняться пришёл, значит? — отламываю я кусочек торта вилкой и подношу его ко рту.
— Договариваться.
— Даже так? — непонимающе передёргиваю я плечами и снова ловлю этот полный тёмного желания взгляд. Сглатывает, как-то даже слишком нервно отпивает из своего бокала и облизывается.
Я рдею, как маков цвет. Ни один комплимент не может сравниться с вот этой демонстрацией неприкрытого мужского желания. И работает это как мощный допинг для женской самооценки.
Раз — и за спиной расправляются крылья.
Ещё давай!
— И о чём будем договариваться?
— Хочу тебя, — рубит святой Михаил напористо и жёстко, а мне в низ живота резко бьёт раскалённая молния.
Ой, мамочки...
А в следующее мгновение мои только что отросшие крылья вспыхивают и сгорают в огне разочарования. Потому что сосед продолжает гнуть свою линию.
— Скажи сколько? Деньги не вопрос.
М-м-м...
Вот это перевернулся на моей улице грузовик с арбузами! Вот это да!
Ну ничего, где наша не пропадала, правда?
Растянула губы в пластилиновой улыбке, поднялась из-за стола и шагнула к кухонному гарнитуру. Дёрнула на себя нужное отделение и с грохотом достала оттуда увесистую чугунную сковороду.
Оскалилась.
Повернулась к святому гамадрилу. И любезно поинтересовалась:
— Бегаешь быстро?
— Что? — недоумённо нахмурился сосед.
— На старт, внимание, марш!
Глава 3 – Любовь – мое второе имя
Нина
Я всегда думала, что мужики делятся на три категории: мудак, дурак и редкая, почти никем не встречаемая форма жизни — принц на белом коне.
Так вот, сегодня я поняла, что есть ещё и четвёртая категория — олень волшебный, подвид загадочный. Угадайте с одного раза, кого именно я к этому вымирающему виду отнесла?
Но!
Надо отдать должное, сверкать пятками этот персонаж умел знатно. Ну и соображал тоже шустро. Стоило мне только как следует замахнуться на его бородатую башку сковородкой, как тут же святой Михаил, аки горный козёл, подскочил с места и кинулся спасаться бегством.
— Сумасшедшая!
— Беги, Мишаня, беги! — постукивая днищем сковороды по ладони, приговаривала я, а затем рассмеялась как самое настоящее зло во плоти.
— Ничего вы бабы не цените! — громыхал он своим басом уже из прихожей.
— Вот же дуры, да?
— Да! Врём — плохие. Правду-матку рубим — ещё хуже.
— Ты только не сдохни от разочарования, Мишань, — поравнялась я с ним, когда он уже открыл дверь и одной ногой стоял за порогом.
— Я прозрел! — вперил он в меня свои голубые глазищи и улыбнулся. Ласково так, что я даже замешкалась, раздумывая убивать его сегодня или всё-таки отложить удовольствие на завтра.
— Чего?
— Пригляделся и...
— Ну?
— Перехотелось.
— Ах, ты! — замахнулась я чугуном и ринулась в сторону супостата, чувствуя, как глаза наливаются кровью от бешенства.
А этот только хохочет и к себе бежит, улюлюкая и подначивая меня на все лады.
— Теперь сама меня уговаривай...
— Идиот! — заорала я уже в его, закрытую перед моим носом, дверь.
— Истеричка!
— Ещё слово и я тебе всю дверь валерианкой оболью!
— Я ждал от тебя большего...
— У Прасковьи Ильиничны три кошки, Мишань. Не доводи до греха.
— Всё, ты окончательно пала в моих глазах. И куда я вообще смотрел?
Пробубнил этот гадский гад из-за двери и мне неожиданно стало так обидно, что грудь резко заходила ходуном. А через мгновение дыхание и вовсе спёрло. Ну всё!
Подняла руку, врезала сковородой по ни в чём не повинной двери и проорала напоследок:
— Ходи и оглядывайся теперь, смертник!
— Ой, да ладно тебе горло драть. Так и скажи: влюбилась с первого взгляда, а ты мне, нехороший сосед, все надежды на романтику обломал. А не вот это вот всё.
— Влюбилась? — вспыхнула я с ног до головы и, кажется, даже из ушей пар повалил.
— Скажи, нет?
— Нет!
Ржёт, придурок бородатый. Весело так, аж захлёбывается.
— У меня...
— Ну?
— Вообще-то...
— Так-так?
— Парень есть! Ясно?
— А твой парень нормально реагирует на то, что его благоверная в дом незнакомых соседов водит вино пить?
— Козёл! — выпалила я и вконец расстроилась.
Сильно! Даже подбородок задрожал. Развернулась и под весёлый смех святого гамадрила я потопала себе в квартиру, а там села за кухонный стол и принялась глушить ненавистное красное сухое, закусывая его любимым «наполеоном».
Под занавес бутылки не выдержала и расплакалась. Вспомнила покойного мужа Степку, который с первой встречи носил меня на руках и пылинки сдувал. А ещё он неизменно называл меня «моя королева» и каждый божий день заставлял верить в то, что я исключительная. Любимая. Незаменимая. И вообще, самая-самая лучшая девочка на свете.
Восемь лет прошло, как муж ушёл от меня на небо, а я так и не смогла никем его заменить. Потому что он был мужчиной с большой буквы, а не гамадрилом в бородатом обличье качка-переростка.
Ну ничего-ничего, мы ещё ему покажем!
На этой минорной ноте я и потопала смывать макияж и приводить себя в порядок перед сном. А после, раздевшись и облачившись в до одури красивую шелковую пижаму ярко-алого цвета, я легла на скрипучий диван и принялась моститься на нём до бесконечности долго.
Сон не шёл.
В голове фантомными вспышками мелькали картинки минувшего дня, а по коже струились афтершоки от прикосновений грешного Михаила. За рёбрами тоскливо заныло. И не по соседу — нет. По счастью. Обычному такому женскому счастью, где дом — полная чаша, а в нём детский смех. И сильные руки ежедневно страхуют, позволяя ошибаться, рисковать и быть просто его женщиной.
Потому что он — стена. А я за ней.
И по ночам наступает магия — любовь вспыхивает и укутывает в своё мягкое одеяло. Он рядом — и больше ничего не надо.
Но жизнь моя к тридцати трём годам сложилась так, что всё у меня было как у людей: квартира, работа, пару кредитов, отпуск раз в год и дача в розовых мечтах. А вот с любовной любовью так и не сложилось.
Но я свято верила в то, что лучше буду одна, чем рядом с кем попало.
Уснула под гул собственных неугомонных мыслей, а утром проснулась и поняла, что на стрессе и после бутылки вина, забыла поставить будильник. И проспала. По жести!
Собиралась как не в себя. Одновременно чистила зубы и вызывала такси, а затем уже на ходу заливала в термос крутой кофе без сахара и молока. Повязала на тело платье-халат боевого защитного цвета, мазнула по губам морковным тинтом, обула палёные Лабутены и вышла за дверь, кликая по кнопке лифта и молясь всем богам, чтобы он в кои-то веки работал.
И свезло!
Кряхтя и тужась, металлическая консервная банка принялась карабкаться на мой этаж, а когда сделала это и распахнула передо мной свои исклеенные рекламой врата, то я внутренне трехэтажно выматерилась.
Почему?
Потому что позади меня открылась входная дверь святого гамадрила, а спустя всего секунду я услышала его насмешливый голос:
— Однако утро перестаёт быть томным...
Вся покрываюсь льдом и чувствую яд на языке, но к соседу поворачиваюсь уже с лучезарной улыбкой во все свои тридцать два зуба и подмигивая, кокетливо накручивая длинный, белокурый локон на указательный палец.
Святой Михаил тут же спотыкается на ровном месте, жалко только, что не падает и не ломает конечности в трёх местах. Вангую: «Илизаров» был бы ему невероятно к лицу. Но, увы. А потому мне лишь остаётся лицезреть лёгкий утренний шок в голубых глазах соседа и его хмуро сведённые брови.
Но и это не всё.
Я отступаю в сторону и делаю приглашающий жест внутрь жестяной банки, зовущейся лифтом:
— Прошу вас, Гамадрил Поликарпович, проходите. И езжайте себе с богом.
— Мироточишь с утра пораньше, женщина?
— Всё для тебя, дорогой, кушай с булочкой.
Створка лифта закрылась от продолжительного ожидания, но я снова по ней жамкнула и улыбнулась:
— Шевели колготками!
— А чего это тебе не в радость со мной в лифте прокатиться? — и сосед сделал шаг ближе.
— Соображаешь.
— Во дела. А я с утра намарафетился: помылся, надухарился, футболку вот новую надел, — и показательно оттянул на себе белоснежный хлопок, а потом и поднял его чуть ли не до подбородка, демонстрируя восемь идеально вылепленных кубиков пресса и эту блядскую дорожку, уходящую под пояс его чёрных джинсов.
У меня аж глаз от такой наглости задёргался, а лифт вновь закрылся, но ненадолго, потому что я снова шарахнула по кнопке, вымещая таким образом своё бешеное бешенство.