Вилли

Иллюстрации Лукреции

© Дашевская Н. С., текст, 2015

Cover and interior illustrations © 2024 Lucrezia Buganè

Reproduced by permission of Terre di mezzo Editore, via Calatafimi 10, 20122 Milano. terre.it

© ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2025

Человек без велосипеда

У меня никогда не было велосипеда. Почему-то у всех был, а у меня нет. Я даже как-то и не хотел. Просто не думал, что у меня может быть велосипед.

– Знаешь, Севка, а давай поедем с тобой к морю, – сказала мама. То есть на самом деле она сказала: – Ешь аккуратно, не кроши.

Но мне неинтересно слушать такие скучные вещи. Поэтому я часто слышу совсем не то, что мне говорят.

– Давай скорее, в школу опоздаешь! – сказала мама.

– Ладно, – пробормотал я, – к морю так к морю. Я вообще-то не против.

Я совершенно не понимаю, как это – скорее. Я же не сижу просто так! Я ем. Потом – одеваюсь. Потом – иду. Тороплюсь, между прочим. И всегда опаздываю, ровно на одну минуту. Всегда её не хватает, последней! А всё потому, что у меня такие короткие ноги. Вот если бы у меня был велосипед!..

По дороге я иногда натыкаюсь на огромную собаку грязно-белого цвета. Она лает на меня, и я долго жду, пока она перестанет. Но она не перестаёт. Приходится обходить по другой улице, а там путь длиннее.

Так что я опаздываю ещё из-за этой собаки. А достаётся почему-то всё равно мне.

Обычно я пытаюсь проскочить в класс незаметно. Просунуть нос в дверь и, когда Анна Сергеевна отвернётся, проскользнуть по стенке на свою последнюю парту. Но она всегда замечает. Всегда!

– Сколько можно, Воробьёв! – говорит она своим великанским голосом, который достался ей в наследство от дедушки. Потому что сама она маленькая, а голос – ого-го! Думаю, от дедушки; и ещё думаю, что дедушка этот был великан. – Неужели нельзя выйти из дома раньше? – громыхает она. – Почему я никогда не опаздываю?!

И правда, почему? Может, это тоже в наследство достаётся? Неопаздывание. Например, ей досталось от бабушки. Может, её бабушка работала машинистом поезда. Машинисту нужно быть точным. Хотя… Хотя нет, поезда часто опаздывают. Значит, неопаздывание от дедушки-великана досталось, вместе с голосом. Дедушка, конечно, всегда успевал к этому поезду. Там они с бабушкой и познакомились. Как, интересно, он помещался в вагоне?.. Наверное, сверху ехал. Верхом.

– Воробьёв! Ещё улыбаешься!

…Какое всё-таки это ужасное место – школа. Человеку там улыбаться почему-то запрещено. Улыбнулся – и привет, дневник на стол!

– А вы знаете, – сказал Марк со второй парты, – что одна улыбка продлевает жизнь человеку на четырнадцать минут. В среднем.

И все заулыбались, и Анна Сергеевна тоже. Так что в школе иногда бывает и хорошее.

А потом ко мне подошёл Комарик. И тихонько спросил:

– Севк… У тебя ручки нет запасной?

Ну, я дал ему, конечно, ручку. Маленький Комарик, самый маленький в классе. Ничего в этом не было такого особенного, просто ко мне никто никогда не подходит. А он подошёл.

А потом зато школа кончилась. И я снова стал совершенно свободен, стоял и смотрел на велосипеды, пристёгнутые возле школы. Не думал – вот бы мне такой! – нет. Просто смотрел. И Комарик со мной. У него тоже не было велосипеда.

Вышел Генка, длинный, носатый, со своей противной чёлкой. Лихо сел на велосипед – у него особенный, с миллионом скоростей – и поехал прямо на Комарика. Он, конечно, думал – Комарик отойдёт. А Комарик задумался (он вообще иногда задумывается), и Генка наехал на него, толкнул колесом. Комарик упал.

– Ты что делаешь! – заорал я на него. – Ну-ка извинись, быстро!

– Ещё чего, – хмыкнул Генка. Но моя шпага с шумом рассекла воздух прямо у его острого подбородка.

– Просите прощения, сэр, или вы пожалеете!

Генка скосил глаза на кончик моей шпаги. Потом посмотрел мне в глаза. И понял, что со мной шутки плохи…

На самом деле, конечно, ничего он не понял. Он даже не оглянулся и был уже далеко. Всё потому, что… Если честно, на самом деле я ничего не сказал. И уж конечно, никакой шпаги у меня не было.

Комарик поднялся, как-то беспомощно посмотрел на меня и заковылял, прихрамывая, подальше отсюда. Я хотел за ним пойти… Но почему-то не пошёл.

В общем-то, он сам виноват. Мог бы и отскочить как-нибудь.

Какое-то противное всё же осталось чувство. Из-за Коли этого. На самом деле ведь он Коля, Коля Марченко. Сокращённо как раз и выходит – Ко-Мар. И чего он там стоял? Обидно: уроки закончились, а чувство противное. И я пошёл домой через парк, чтобы отвлечься. Правда, парк не совсем в той стороне, где мой дом, – даже, можно сказать, совсем в противоположной. Но я же не виноват, что парк так неудобно расположен. Зато там каштаны. А по дороге к моему дому каштанов нет.

Объявление

Я сел на скамейку и достал бутерброды. Они были ужасно вкусные. Багет, нарезанный вдоль, пополам, а внутри – сыр и помидоры. Ещё был какой-то укроп, но я его выбросил. Терпеть не могу укроп. Когда мама наконец это поймёт? Ну вот, сидел я и ел бутерброды. А они были, кстати, в газету завёрнуты. И я, пока ел, читал эту самую газету. Я всегда, когда вижу буквы, – читаю, не могу остановиться, так у меня зрение устроено. И вдруг я увидел – краем глаза – то, чего не могло быть. Вообще.

«Отдам велосипед в хорошие руки…»

Налетел ветер, подхватил газету. Я вскочил и побежал её догонять, но она летела всё дальше и дальше, пока я не бросился на неё, как вратарь на мяч. И упал в грязь коленками. В жирную грязь, на которой чётко отпечатались велосипедные следы. А теперь ещё и мои коленки. И локти. И, собственно, весь я. Но бутерброд я спас.

А главное – в другой руке у меня была газета. Да, я не ошибся. Там было написано именно так:

«Отдам велосипед в хорошие руки. Обращаться: переулок Маятников, дом 15. Спросить Августину Блюм».

Августина Блюм? Вот странное имя, подумал я и хмыкнул про себя: кто бы говорил. У меня тоже имя так себе. Не скажу какое, я его не люблю. С другой стороны, разве может человек с обыкновенным именем отдавать даром велосипед? Да ещё в хорошие руки, словно щенка?

Августина Блюм. Значит, это девчоночий велосипед, в розовый цветочек. Хотя нет, какая девчонка отдаст свой велосипед!.. Может, это её мама? Но мамы обычно не отдают велосипедов просто так. Они стараются хотя бы обменять их на что-то скучно-полезное. Скажем, на новый школьный костюм. Или на швейную машинку. Или, скажем, на пианино. Вот ужас-то – обменять живой велосипед на пианино!.. Нет, нет, вот моя мама никогда бы такого не сделала. Это могут одни сумасшедшие, вроде этой Августины Блюм.

Вряд ли она чья-то мама. Скорее всего, Августина – выжившая из ума старушка. Она откопала в своей кладовке старый велосипед с погнутой рамой и без колеса и теперь хочет избавиться от этого хлама. Ведь на его место можно поставить прекрасный стеллаж с банками. Все старушки очень любят банки – с вареньем из апельсиновой кожуры и маринованными артишоками.

Стоп: где она взяла артишоки в наших краях? Я вот за свои десять лет жизни не видел ни одного артишока. Нет, она точно сумасшедшая. И ходит наверняка в мужской шляпе, в котелке, – я видел такую старушенцию на картинке в одной книжке.

Но вы ведь не думаете, что я испугался какого-то там котелка! Конечно нет. Я доел бутерброд и попытался отряхнуть брюки. Бесполезное занятие, но ничего не поделаешь – воспитание! Не могу же я идти к неизвестной Августине Блюм, даже не попытавшись привести себя в порядок! А потом я сразу же отправился в путь.

Сначала я бродил по городу наугад, надеясь, что ноги сами вынесут меня в переулок Маятников. Но так получилось, что я не только не нашёл неизвестный переулок, но и потерял все известные. Короче говоря, я заблудился.

Не думайте только, что я испугался. Не такой я человек. Главное – не поддаваться панике. Я стал вспоминать, что делают в таких случаях путешественники: они ориентируются по солнцу. Правда, никакого солнца на небе не было – и хорошо, потому что мне пришлось бы вспоминать, как это они там ориентируются. А я совершенно этого не помню. Тогда я попытался найти север по деревьям или муравейникам. Но муравейников, как назло, не было рядом. А вот деревья – пожалуйста! С какой стороны мох – там и север. Мха опять никакого не было, зато на ветке висел пакет. Зацепился и висел, и ветер надувал его, как парус. И на нём было написано: «Спасибо за покупку, счастливого пути!»

Я посчитал, что это хороший знак. Даже лучше, чем север. Потому что знать, где север, полезно, вне всяких сомнений. Но я всё никак не мог сообразить, чем мне это может помочь. Так что я пошёл туда, куда указывал мне пакет, – то есть по направлению ветра. Тем более что туда же двигался караван верблюдов. Верблюды шли неспешно, раскачиваясь, и между горбов у них висели тюки с товарами…

То есть на самом деле в ту сторону шли целых четыре человека, друг за другом. А если четыре человека куда-то идут, то ведь не может быть, чтобы там было совершенно бесполезное место!

И я не ошибся. Потому что всего через несколько минут я вышел к книжному магазину.

А дальше уже было дело техники. Я зашёл в магазин и смело сказал:

– Здравствуйте! Скажите, а где у вас тут книги по географии?..

Конечно, в любой книге по географии найдётся сто способов найти дорогу в диком безлюдном месте. В любой, в первой попавшейся! Сейчас, сейчас найду…

И тут я увидел карту нашего города. Согласитесь, это гораздо полезнее, чем искать север по муравьям.

– Молодой человек интересуется картами? – спросил продавец.

Я сначала огляделся, а потом сообразил, что молодой человек – это я!

– Да, очень интересуюсь, – сказал я.

– И я тоже чрезвычайно люблю карты! – обрадовался продавец. – Смотрите, эта не очень подробная, но для юного путешественника вполне достаточно… Вот, видите: вокзал, центральная площадь… А здесь находится мой магазин. – И он с гордостью ткнул пальцем в нужное место. Я вздохнул с облегчением: вот, оказывается, я где! Как далеко меня занесло… – Но если вам нужна более подробная информация, то могу предложить…

– Мне нужен переулок Маятников, – сказал я твёрдо.

– Маятников? Чрезвычайно странное название, – удивился продавец. – Никогда не слышал. Вы, молодой человек, не ошиблись?

Тогда я показал ему газету, и он сразу всё понял.

– Чрезвычайно интересно. Никогда не встречал таких объявлений… В хорошие руки… Чрезвычайно, чрезвычайно интересно… Если только это не шутка… Но… Августина Блюм! Нет, такое не выдумаешь…

И мы вместе стали искать переулок Маятников сначала на простой карте, потом – на подробной, потом – на самой подробной…

– Нет. – Он пожал плечами. – Чрезвычайно жаль… Хотя погодите. – Он полез на стеллаж и достал оттуда старую пыльную коробку. Продавец книг сдул с неё пыль и сказал: – Вот, это старая карта, но… Может, это очень старое название?

В коробке оказалась пожелтевшая карта, протёртая на сгибах. На ней были какие-то пометки чернилами. И на этой древней карте я сразу увидел то, что нужно.

– Вот он, – сказал я. – Переулок Маятников.

– Точно, – удивился продавец. – Смотри-ка, совсем рядом! Перейти через мост, и…

– Сколько стоит карта? – спросил я. Не хотелось сразу говорить ему, что у меня нет денег.

– Она не продаётся, – ответил продавец и бережно сложил карту обратно в коробку. – Запомнил дорогу? Через мост и направо!

– Спасибо, – сказал я и добавил: – Чрезвычайно большое спасибо!

– Удачи, – ответил он. И помахал мне рукой.

На мосту я оглянулся. И увидел, что он стоит в дверях своего магазина и смотрит мне вслед.

В переулке Маятников

Честно говоря, переулок Маятников оказался не больно-то уютным местечком. С одной стороны тянулся бесконечный бетонный забор, а с другой – ржавые гаражи. Между гаражами и каким-то жутким зданием с окнами-щёлочками был втиснут один-единственный дом из серого кирпича. На нём был мелом написан номер – 15. Странно, почему 15? Если рядом ни первого, ни четырнадцатого…

Не похоже, чтобы в таком месте даром отдавали велосипед. Я чуть не сбежал. Но на железной двери вместо обычного звонка висел колокольчик с толстым витым шнуром когда-то зелёного цвета.

Посреди серой улицы этот цвет, хоть и бывший зелёный, был как светлячок. Поэтому я собрался с духом и дёрнул за шнурок.

– Динь, – сказал колокольчик совсем негромко. И почти сразу дверь открылась.

Передо мной стоял очень длинный мальчишка-старшеклассник. Рукава зелёного свитера были ему коротки, смешно торчали тонкие руки. Я сначала и увидел только руки и свитер, а потом поднял глаза и разглядел всё остальное. Вздёрнутый независимый нос, серые глаза и короткие, торчащие во все стороны светлые волосы.

– Привет, – сказал я. Он хмуро кивнул в ответ, вроде: чего надо? – Здесь живёт Августина Блюм? – спросил я.

Он неопределённо хмыкнул и кивнул, приглашая внутрь.

– Я по объявлению, – поспешил добавить я. – Вот.

И достал из кармана сложенный вчетверо газетный лист.

– А, вот оно что, – обрадовался мальчишка. – Тогда пойдём сразу к нему!

У него оказался неожиданно высокий голос.

К кому это – «к нему»? Августина Блюм – женское имя. Точно. Я совершенно растерялся.

Он повёл меня по тёмной лестнице, потом – по какому-то коридору, и вдруг мы оказались на славной чистенькой кухне. Зачем – на кухню? Что у него, тут велосипед хранится?.. Нет, не похоже… Но зато ужасно вкусно пахло печеньем.

– А, чёрт, чуть не сгорело! – выругался он и выключил духовку. Потом схватил полотенце и достал противень. Если бы вы видели, какое там было печенье! – Скорей, скорей подставь что-нибудь! – крикнул он. Я увидел хлебную доску, положил на стол – и он бросил на неё противень. – Ух, горячо! – Он дул на пальцы, а мне ужасно захотелось попробовать этого печенья. Оно было с изюмом и пахло корицей. Но он не предложил, а просить мне не захотелось.

Наверняка печенье испекла Августина Блюм. А этот длинный, наверное, её внук. И она его оставила следить за печеньем. И он забыл, почти прозевал – у нас с мамой так было!

– Пойдём, – сказал он. И только тут я увидел дверцу. Стеклянную дверцу, ведущую в сад.

Я так и не понял, как это могло быть. Во-первых, тут должен быть второй этаж. А во-вторых… Во-вторых, переулок Маятников был серым и неуютным местом, а этот сад был… Ну, прекрасен. Да, прямо такое слово подходит. В переулке было сумрачно и сыро, а тут светило мягкое солнце. Как это – погода другая?.. Садик был очень маленький – всего в несколько шагов, но тут росли яблоня, и маленький тонкий каштан, и шиповник, и цветы – такие разные, я не знал их названий… И пахло удивительно. И прямо от крыльца начиналась маленькая дорожка, и вела она…

Я не успел рассмотреть, что там с дорожкой. Потому что увидел велосипед. Ярко-рыжий велосипед, сияющий на солнце.

– Скучаешь? – спросил его мальчишка и легонько тронул за руль. – Смотри, кого я тебе привёл…

Мне почему-то не показалось странным, что этот длинный разговаривает с велосипедом. Я тоже смотрел на велосипед, а он, кажется, смотрел на меня. Я смотрел и улыбался, и мне казалось, что он улыбается тоже. И вдруг этот велосипед совершенно ясно сказал мне:

– Привет. Меня зовут Вилли.

– Вилли, – повторил я шёпотом и сел прямо на деревянные ступеньки. Понимаете, никогда прежде мне не встречались говорящие велосипеды!

– Ты его слышишь?! – обрадовался мальчишка в зелёном свитере. – Слышишь, слышишь!

– Конечно слышит, – заявил Вилли. – Скажешь тоже. Сразу видно. Эй, ты чего? Рот закрой, ворона залетит! Тебя как зовут вообще?

– Севка, – ответил я.

– Ну вот, Вилли, и нашёлся тебе новый хозяин, – произнёс мальчишка и как-то погрустнел. А потом повернулся ко мне: – Ты уж поосторожней с ним, ладно, Севка? Не гоняй особо…

– Ха, не гоняй, – засмеялся Вилли. – Кто бы говорил!

Я сидел и смотрел на них. И хлопал глазами как дурачок. Всё это было как-то очень не похоже на правду. Наконец я сказал, просто чтобы сказать что-нибудь:

– Так это твой велосипед?

– Нет, – ответил он. – Был мой. А теперь – твой. Понимаешь, ведь много людей здесь было. Никто не слышит. Приходилось отказывать. А я, знаешь, очень не люблю отказывать людям…

Тут я задал ещё один вопрос:

– Тогда кто такая Августина Блюм?

Он рассмеялся. И взъерошил волосы своими длинными тонкими пальцами – пожалуй, слишком тонкими для мальчишки. И сказал:

– Так ты ещё не понял! Августина Блюм – это я!

Августина Блюм

– А знаешь, я сначала принял тебя за мальчишку!

– Многие так думают, – пожала она плечом. – Но представь, что я нацеплю какое-нибудь платье! Или отращу длинные волосы. Скажи, кошмар?

Я попытался представить. Да, получалась какая-то нелепость.

Мы сидели на тёплых деревянных ступенях кухни. Втроём – Августина, Вилли и я. То есть, конечно, Вилли не сидел, но он был с нами, а это то же самое. Августина угощала меня своим печеньем, оно и правда было сумасшедше вкусным.

В общем, не так уж и плохо, что она девчонка. Правда, девчонка, которая печёт волшебное печенье с изюмом и корицей, – это куда обыкновенней, чем мальчишка. Но необычного в ней было и так хоть отбавляй. Взять хотя бы говорящий велосипед!

– Скажи, а как твоё имя будет полностью? – спросила вдруг она.

И откуда она знает?.. Никто раньше не спрашивал. Севка и Севка. Моё полное имя мне велико, и я путаюсь в нём, как в папином пальто.

– Зачем тебе? Севка, и всё.

– Нет, скажи, – упрямо произнесла она.

– Ладно. Понимаешь… Мои родители. Всё дело в них. Папа решил, что раз у меня такая обычная фамилия, Воробьёв, значит, имя должно быть особенное. И ещё они с мамой очень любят старую музыку. И больше всего – одного композитора, мама постоянно слушает пластинку.

– Какого это – старого? Сто лет?

– Нет, намного, намного старше.

– Ну, не может быть. Тогда ведь не было пластинок!

Я задумался. Правда ведь, не было. Но это очень старая музыка, точно. Мама говорила, ей три сотни лет, хотя это даже невозможно представить.

– Я спрошу. Но этот композитор ходил в парике, как в старину. И у него было два имени.

– Целых два? Наверное, хороший композитор. Раз заслужил два имени.

– Я не знаю… Не знаю, почему два. – Я решил больше не тянуть и покончить с этим: – Но вот второе из них досталось мне. В общем, меня зовут Себастьян. И я совершенно в этом не виноват.

– Себастьян, – повторила Августина Блюм. – Какое красивое. Серебристое имя.

– Как это – серебристое? – не понял я.

– Похоже на серебристый колокольчик. Все имена цветные. Ты не знал?

– Нет…

– Се-бас-тьян, – повторила она тихонько, и моё имя впервые не показалось мне таким ужасным. – Можно я иногда буду звать тебя так?

– Как хочешь, – пожал я плечами. – А вот твоё имя – Августина, – оно какого цвета?

Я никак не думал, что она ответит. Но она сразу сказала:

– Оранжевое. Августина – жёлто-оранжевое, как осенние листья. И шуршит. Слышишь?

– Августина, – повторил я шёпотом. – И правда оранжевое! Красиво. Хорошо, что у тебя такое необычное имя. А Вилли? Какого он цвета? Тоже оранжевый? – спросил я. Наверное, потому, что сам Вилли был ярко-рыжим.

– Нет, имя Вилли – цвета неба. Цвета бесконечной свободы. Вилли! Слышишь – полетело…

Вилли смущённо хмыкнул, а потом спросил, чтобы перевести разговор:

– А Севка? Какого цвета, по-твоему?

– Севка – зелёное, – ответила она уверенно. – Зелёное, как трава.

Я выпил вторую чашку чая, но уходить не хотелось. Как-то странно будет – уйти и оставить её тут совсем одну.

– Скажи, а почему ты отдаёшь Вилли?

– Ну как же, – ответила она, – видишь? – И она вытянула вперёд свои длинные руки. Они высовывались из зелёных рукавов чуть не до локтя. Да и джинсы были ей коротки: из кроссовок торчали ноги в ярких полосатых носках. – Ничего не могу с этим поделать, – объяснила она, – я слишком быстро расту. Мне прописывали специальные таблетки и даже уколы. Всё равно расту, будто кто тянет меня с неба за уши!.. И вот, видишь, я совершенно не помещаюсь на Вилли. Коленки цепляют руль. Ну и ему, конечно, тяжело…

– Да нормально. Скажешь тоже – тяжело. Богатырь нашёлся, – сказал Вилли. – Ты весишь почти ноль. Но коленки, конечно, – это да. Не погоняешь.

Я впервые видел человека, который переживает из-за своей вышины. Ведь мне всегда казалось: чем выше, тем лучше! Но на всякий случай я кивнул и спросил:

– И что же ты будешь делать дальше?

– Не знаю… Для начала придётся купить взрослый велосипед. Самый большой, какой есть в городе. А потом…

– Что – «потом»? – не понял я. – Так и будешь на нём ездить, на взрослом!

– Ты не понимаешь, – покачала она головой, – с моими темпами роста… Вот скажи, сколько тебе лет?

– Ну, десять, – честно ответил я и пожал плечами. С одной стороны, не так уж и много. С другой – многие принимают меня за первоклашку, так что пусть знает.

– Понятно, – хмыкнула она. – Десять.

А потом выпрямилась, вытянулась во весь свой рост и упёрлась лбом в раму над дверью. Чтобы зайти на кухню, ей приходилось наклонять голову.

– А мне – одиннадцать. Представляешь?!

Одиннадцать! Только тут до меня дошло. Она старше меня всего на год, а выше – ровно в два раза. Августина Блюм была просто великанской девочкой. Пожалуй, это не так уж прекрасно. Бедная, бедная Августина Блюм!

– Ещё года два поезжу, а потом – всё, никаких велосипедов. Не помещусь.

– А как же ты ходишь в школу? – спросил я. – Тебе, наверное, ужасно неудобно сидеть за обычной партой…

– Не хожу я ни в какую школу, – отмахнулась Августина Блюм. – Дел у меня других больше нет!

– Как это?! – поразился я.

– Ну чего мне эта школа… Все смотрят. Я там как жираф, как телевышка. И вообще… Уже сейчас на улице оборачиваются. Я это ненавижу. А дальше что будет?.. И знаешь, спокойно без всякой школы можно обойтись.

– А твои родители… Они что, разрешают тебе не ходить?

– Ну, по правде говоря, нет, – ответила она. – Но я их не очень-то спрашиваю. Их же всё равно никогда нет.

– Как это нет? – испугался я.

– Обыкновенно. На гастролях всё время. Они у меня актёры, – объяснила она.

– Ух ты! Настоящие актёры! – поразился я. – Вот здорово!

– Ничего не здорово, – отмахнулась она. – Всё ездят и ездят. Вот если бы в нашем городе был театр… А так – никогда их нет.

– Подожди, а как же ты? Ты с кем живёшь вообще?

– Ни с кем, – улыбнулась Августина. – Я люблю одна.

– Ничего себе – «одна»! – обиделся Вилли. – Скажешь тоже!

– Ну прости. Конечно, с тобой. Но теперь… Вот теперь буду одна, – вздохнула она.

Как это… Я совершенно не мог себе этого представить. Да, мой папа тоже часто уезжает на работу на неделю, иногда даже на месяц. И тогда мы с мамой остаёмся одни. Но с мамой же! А Августина – она ведь только выглядит большой, а на самом деле…

– Я вот что хотел спросить, – вмешался Вилли. – Мы что вообще, вот так и будем, да? Здесь торчать? Болтать, там, до вечера, да? Совсем уже! Поедем-то когда? А?

– Ой, да, – опомнилась Августина, – ты ведь давно ждёшь! Давай, Севка. Попробуй хотя бы.

Пришлось признаться, отступать-то некуда:

– Понимаешь… Понимаешь, я не умею.

– Не умеешь чего? – не поняла сначала Августина.

– Кататься… Не умею ездить на велосипеде, – объяснил я и отчаянно покраснел. – Понимаешь?

– Нет, – помотала она головой. – Тебе ведь целых десять лет. И ты не умеешь ездить?

– Ну, я не виноват, – стал оправдываться я. – У меня ведь никогда не было велосипеда.

– А, тогда извини, конечно. Но ты всё равно умеешь. Просто не пробовал.

– Ерунда, – поддержал её Вилли. – Этого нельзя не уметь.

– Не бойся, – подбодрила меня Августина, – это же Вилли! С ним не страшно.

Я положил руки на руль. Первый раз в жизни – на руль моего велосипеда.

И мы пошли на дорожку. Впереди – Августина. А за ней – мы с Вилли.

– Я держу, не бойся! – сказала Августина, а Вилли её перебил:

– Не надо, не держи. Я сам.

Я пока ещё не понял, что это значит. Но уже неловко взобрался на седло. Августина уже опустила его как можно ниже, под мой рост. Я поставил ноги на педали и вцепился в руль.