Рог Мессии. Роман-трилогия

Глава восьмая

14 июня 1941 года эшелоны, увозившие из Риги 15 000 депортированных латышей и 5000 евреев, направились на восток, а назавтра позвонила Дина. Сестра говорила намёками, и Эстер, в последние месяцы страдавшая от замедленной реакции, вызванной, как полагал доктор, постоянным употреблением успокоительного, не могла ничего понять. Трубку взял Залман, и только после того как Дина три раза повторила своё сообщение, до него дошло: то, что случилось в Латвии, произошло и в Литве. Три дня тому назад у Айзексонов был обыск, и Юду забрали. Его увезли в Вильнюс, и что с ним было дальше, Дина не знает. Особняк отбирают, им дали две недели на сборы, и только потому, что у Дины на руках больная мать. Доктор понял: теперь их очередь взять маму к себе.

Но Эстер, узнав в чём дело, быстро пришла в себя и заявила, что не только маму, но и Дину с детьми они должны забрать в Ригу. Гольдштейн не возражал. Он всегда хорошо, по-родственному, относился к Дине, а кроме того, трёхкомнатная квартира госпожи Фейги пустовала, потому что Залман весь год исправно вносил квартирную плату. 14-го июня домовладельца угнали в Сибирь, и было понятно, что дом национализируют, поэтому важно было вселить туда Дину как можно скорее. Дина колебалась, ей не очень хотелось уезжать из Каунаса, и только 20-го она сообщила, что решение принято. Эстер была счастлива. Сёстры любили друг друга, и доктор надеялся, что приезд Дины благотворно отразится на состоянии жены. Весь следующий день Эстер носилась с различными проектами устройства сестры и племянников (у Дины были два сына, 15-ти и 13-ти лет). Залман тоже не скучал: теперь о больной тёще должен был позаботиться он. Но все проблемы отступали, когда доктор видел радостное лицо жены. Эстер на глазах возвращалась к жизни, и ночью, в постели, они всё ещё продолжали обсуждать различные планы и перспективы. Уснули под утро. Засыпая, Гольдштейн услышал какой-то гул, похожий на гул самолётов, но не обратил внимания: мало ли что может померещиться человеку.

Встали поздно. В воскресенье Марта брала выходной, и Эстер с Лией отправились на кухню готовить завтрак, который по времени уже приближался к обеду. Михаэль возился с приёмником, но старое радио кроме шума и треска никаких звуков не издавало. Думая о том, что пришло время заменить аппарат, Залман не сразу расслышал вдруг зазвучавшие слова, а когда расслышал, решил, что из-за неважного знания русского не уловил их смысл. Но увидев застывшего Михаэля, испуганные глаза вбежавшей в комнату дочери и побледневшую от страха жену, понял: ошибки нет. Началась война, о которой говорили, которую ждали, и, несмотря на это, началась она неожиданно: подкралась из-за угла и ударила в спину.

Все воскресные планы были смяты. Эстер пыталась дозвониться до Дины, но линия была занята. Отчаявшись, она сказала, что сама поедет в Каунас и привезёт сестру и мать. Как ни доказывал доктор, что это невозможно, что Каунас недалеко от границы, и немцы могут быть там уже в ближайшие дни, — ничто не действовало на Эстер. И только когда Залман позвонил на вокзал, и пробившись каким-то чудом в справочную выяснил, что расписание поездов недействительно, а с Каунасом вообще сообщения нет, Эстер обессиленно рухнула в кресло, возвращаясь опять в то угнетённое состояние, в котором пребывала недавно. Весь остаток дня Михаэль крутил ручку приёмника, надеясь поймать какие-нибудь новости, но московское радио докладывало бодрым голосом, что Красная армия успешно отбивает атаки, а немцы, гремя фанфарами, гортанно оповещали мир, что вермахт, подавляя сопротивление русских, вклинился в глубь советской территории. Прошло ещё несколько дней, и самой лучшей информацией о происходящем на фронте стали отступающие через Ригу на правый берег Даугавы советские войска.

Если бы Эстер была в порядке, семья Гольдштейна, скорее всего, уже находилась бы в одном из эшелонов с эвакуированными, которые пока ещё отходили из Латвии на восток. Или в одной из машин, которые двигались в сторону Резекне и Пскова. Только Эстер было плохо. Она знала, что началась война, но думая о застрявших в Литве родственниках, не могла осознать, что у них самих почти не осталось времени для спасения. На эвакуации настаивал Михаэль, но доктор колебался, потому что двое офицеров из штаба Прибалтийского особого военного округа, ставшего Северо-Западным фронтом, забирая из амбулатории почти все лекарства — по их словам для полевого госпиталя — уверенно заявили, что Рига не будет сдана. Получив лекарства, офицеры сели в «эмку» и рванули на Московское шоссе. Лишь на седьмой день войны, когда Мара, вторые сутки не появлявшаяся на работе, заскочила попрощаться, Залман понял, что надо бежать. Но говорили, что поездов уже нет, а в машине Пинхуса, где разместились Мара с дочкой, водитель, сам Пинхус и партийные документы в сопровождении сержанта НКВД, не осталось ни одного свободного места.

Прощание было тяжёлым и горьким. Мара вошла в кабинет Гольдштейна одна, муж остался на улице. Не сказав ни слова, она обняла доктора за шею и поцеловала в губы, вложив в этот долгий, и пылкий поцелуй всё своё невысказанное чувство. Им не нужны были слова, молча они стояли, слившись в объятьи. По-прежнему не сказав ни слова, Мара медленно отстранилась, и пошла к выходу. Задержавшись у двери, она обернулась и посмотрела на Залмана так, что не веривший в предчувствия доктор с ужасом понял: они видятся в последний раз. «Маска смерти, — подумал Гольдштейн, — говорят, что на лице обречённого появляется маска смерти». Сам он никогда в это не верил, но именно так сейчас выглядело лицо Мары.

Залман шёл домой, лихорадочно проворачивая в мозгу варианты эвакуации. Машину не раздобыть и места в чужой машине не получить. Три-четыре дня тому назад ещё можно было попробовать, а теперь поздно. Остаётся одно: пешком двигаться к старой советской границе. Только что это даст? Как далеко они смогут уйти? Сегодня он услыхал, как Подниекс говорил Руте с торжеством в голосе, что немцы два дня тому назад взяли Даугавпилс, и захватили мосты, которые русские не успели взорвать. Если так, путь в Латгалию им открыт, и до границы нет шансов добраться. В городе было небезопасно, с чердаков и крыш латыши-националисты стреляли по отступающим красноармейцам, и хотя до дома было недалеко, Залман несколько раз слышал выстрелы. Поднимаясь в квартиру, он понимал, что время безнадёжно упущено. А с другой стороны — кто его знает, что лучше? Необъятная Россия пугала своим неведомым азиатским пространством и страшными сибирскими лагерями. Может, всё как-нибудь обойдётся? В конце концов, у них в семье немецкий язык, немецкая культура. Правда, самим немецким евреям это, кажется, не очень помогло. Да, положение безвыходное. Нельзя оставаться в Риге, но и бежать некуда. Ловушка. Доктор вспомнил радостные интонации Подниекса, стрельбу в городе. Похоже, латыши решили, что их час настал. Но неужели немцы позволят им безнаказанно расправляться с евреями?

Ту же мысль — о приверженности немцев к порядку — Гольдштейн развивал, вернувшись домой. По его мнению, евреи нужны немцам в качестве даровой рабочей силы, а многие — как бесплатные специалисты. Если так, они приструнят наиболее ретивых, не допустят спонтанных расправ, а евреям создадут пусть и жёсткие, но достаточные для выживания условия. Увлёкшись, Залман начал говорить, что знает немцев, жил среди них и не может представить их в роли безжалостных убийц детей и женщин. Он начал вспоминать свои студенческие годы в Гейдельберге, но неожиданно резкий голос сына прервал разглагольствования отца:

— У немцев есть план уничтожить евреев! И среди латышей немало сочувствующих! Они уже не боятся, видят, что происходит! Сразу надо было уезжать, говорил же я тебе, папа! — и Михаэль выбежал в коридор, снимая с вешалки кепку и летнюю куртку. — Не могу я больше здесь оставаться! — Мама! Лийка! — Михаэль обнял мать и выскочившую в коридор сестру. — Не беспокойтесь! — выкрикнул он, и на мгновение обернувшись, исчез за дверью.

Всё случилось молниеносно, и лишь увидев рыдающих Эстер и Лию, Залман понял, что сын действительно ушёл из дома. Куда, зачем? Неужели на войну?! В изнеможении он опустился на одинокий стул, стоявший в коридоре, и не сразу услышал негромкий голос жены:

— Ну что, Залман, теперь тебе легче?

Доктор не знал, что ответить. Голова гудела, кровь пульсировала в висках. Неожиданно он подумал, что Эстер, кажется, пришла в себя. Слава Богу! Залман готов был выслушать от жены всё что угодно, лишь бы убедиться, что Эстер вышла из депрессии.

— Я тебя не виню, — продолжала Эстер. — Сама виновата. — Она оглянулась: Лия тихонько плакала в своей комнате. — С того момента как забыла о том, что я жена и мать, что у меня есть вы. Собой занималась. И сейчас, когда война началась, вместо того, чтобы действовать… — слёзы вновь потекли по щекам Эстер. — Я же знаю твой характер: как врач, ты смелый и умный, способен принимать решения, а как глава семьи… Ладно, не время сейчас. Что можно предпринять?

Залман грустно развёл руками.

— Так я и думала. Вот что, Зяма, теперь ты будешь слушать меня. Собирайся, рано утром уходим.

— Куда? Даже если дойдём до старой границы, там уже будут немцы.

— Знаю. Мне Марта всю неделю новости сообщала. Только я с постели подняться не могла. На восток не пойдём — пойдём на север.

— В Эстонию? — опешил Залман, — Но даже если выберемся из Латвии, на первом же эстонском хуторе нас могут убить, если распознают евреев.

— Я понимаю. И всё же лучше, чем тут сидеть и немцев ждать. Напрасно думаешь, что если говоришь на их языке и Канта в подлиннике читаешь, то тебя пощадят. В Эстонии войны пока нет. Нам в Валку43 попасть надо: Марта говорит — правительство из Риги туда переехало. А уже оттуда доберёмся как-нибудь до России.

— А Михаэль? — спросил Залман. — Вернётся домой, а нас нет.

Эстер снова заплакала:

— Нельзя было его отпускать, — с трудом сказала она — Как ты мог?! Ведь ты же отец — обязан был удержать! Нет, что я говорю?! Разве на тебя рассчитывать можно?! Это я должна была удерживать! Знаешь что, Зяма? Если до ночи Михаэль не вернётся — значит воюет. Ведь для этого он ушёл. — И Эстер зарыдала, громко и судорожно всхлипывая и размазывая по щекам слёзы.

— Сейчас дам успокоительное, — засуетился доктор.

— Не надо, иначе я снова слягу. Ты меня усыпляешь своим успокоительным. Если бы не оно — мы бы уже были в России. Господи! — Эстер схватилась за голову, — Ну почему, почему я шла у тебя на поводу?!

Залман мог бы возразить, что Эстер, уяснив, что Дина не приедет, сама попросила дать ей таблетку и отключилась от действительности, но услышал требовательный голос жены:

— Ну что ты сидишь? У тебя времени много? Собирайся! Лекарства есть в доме?

Лекарств почти не было, потому что Гольдштейн едва ли не всю домашнюю аптеку отнёс в амбулаторию, после того как её опустошили советские офицеры. Кончилось даже успокоительное, хорошо, что Эстер от него отказалась. Ничего не говоря жене, он начал собирать вещи, думая при этом, что Эстер затеяла настоящую авантюру. До Валки километров сто пятьдесят. Даже если проходить по двадцать километров в день — неделя понадобится. Но куда им? Эстер, Лия — сколько они пройдут? Транспорт нужен, хотя бы лошадь. Только сейчас с Эстер говорить невозможно: она в отчаянии и не воспринимает доводы. Уж лучше остаться в городе. Что будет со всеми евреями, то будет и с ними. Кто сказал, что станут убивать? Рассказывали, что в Варшаве создали еврейское гетто, но гетто — это ещё не смерть. Зато по дороге в Эстонию она может поджидать за любым кустом. Да, Эстер права, но права в другом: ему не хватает решимости. Значит, необходимо проявить мужские качества, показать характер. Но думая так, доктор чувствовал, что не может начать разговор. Прошло несколько часов, близился вечер. Послышался гул самолётов, загрохотали зенитки. И когда грохот на некоторое время смолк, раздался стук в дверь. Понимая, что в такое время можно ожидать чего угодно, Гольдштейн осторожно приблизился ко входу и посмотрел в глазок. За дверью стояла Зента.

Залман рывком открыл дверь. Один квартал отделял дом Зенты от дома Гольдштейна, но только что-то очень важное могло заставить жену Балодиса, несмотря на опасность, выскочить на улицу. Полминуты доктор и Зента смотрели друг на друга.

— Можно войти? — спросила Зента.

— Конечно, — засуетился Залман. — Пожалуйста, Зента. Входите.

В коридор выглянула Эстер. Зента поздоровалась, Эстер коротко кивнула. Смутившись, Зента не знала с чего начать. Молчание затянулось.

— Что-то случилось, Зента? — осторожно произнёс доктор.

— Да. То есть — нет. Ваш сын…

— Боже мой! — схватившись за грудь, Эстер рухнула на стул.

— Я хотела сказать, что ваш сын в Рабочей гвардии44. Просил сообщить, что у него всё хорошо.

Но Эстер смотрела на Зенту так, словно до неё не дошёл смысл сказанных слов.

— Зента говорит, что с Михаэлем всё в порядке, — пришёл на помощь Залман.

— Да, да, — заторопилась Зента, — ваш Михаэль в отряде у Юриса.

— У вашего брата? — ещё больше удивился Гольдштейн.

— Да. Юрис к нам заскочил и случайно увидел на Тербатас Михаэля. Ваш сын из дома-то убежал, только далеко не ушёл. Наверно, растерялся. Хорошо, что Юрис его узнал. Он с ним поговорил и взял к себе. Не беспокойтесь, ваш мальчик не один. Вот, — снова замялась Зента, — прибежала вам сказать.

О том, что она просила брата опекать Михаэля, Зента говорить не стала.

— Но ведь Юрис был айзсаргом45 Я сам видел его в форме, — не мог успокоиться Залман.

— Я тоже ничего не знала. А Юрис, оказывается, подпольщиком был. Как там у них? Комсомольцем, — Зента с трудом произнесла это слово. — От всех скрывал, никто из наших родных и представить себе не мог, что Юрис с коммунистами свяжется. Ведь отец наш покойный в девятнадцатом против большевиков воевал, потом в полиции служил. А к айзсаргам Юриса организация послала. Им нужны были там свои люди. Ну, а когда Советы пришли, Юрис (Зента снова запнулась) каким-то комсомольским начальником стал на «Вайрогсе»46. Он, когда война началась, отряд Рабочей гвардии из заводских организовал. Сейчас они у Центрального рынка: железнодорожный мост защищают. Извините, побегу я, доктор. Комендантский час скоро.

— Конечно, Зента. Не знаю, как благодарить. Ведь мы тут с ума сходим.

Зента посмотрела на Залмана долгим взглядом. Это не укрылось от Эстер, а Гольдштейн почувствовал волнение. Неужели всё дело в нём? И неостывшее чувство к нему — это то, что руководит Зентой? Всё равно, неважно! Если бы не Зента, они бы ничего не знали о сыне.

— Утром мы уходим из города. Если Михаэль…

— Как уходите? — не поняла Зента. — Пешком? Куда?

— К эстонской границе, — пояснил Залман.

— Вам туда не добраться. Хотя бы повозка нужна, — Зента буквально повторяла то, о чём незадолго до этого думал доктор. — Знаете, что — я, кажется, смогу помочь. Только надо будет хорошо заплатить, если кое-кто согласится. Очень хорошо.

Гольдштейн кивнул.

— По-моему, есть один, — торопливо проговорила Зента. — Не двигайтесь никуда, пока я не сообщу. Завтра утром будьте готовы и ждите, — добавила она и исчезла за дверью.

— Зента, — задумчиво сказал доктор, — она…

— Всё ещё любит тебя, — едко произнесла Эстер.

Залман снова, в который раз, мог бы ответить, что не он заваривал кашу, но обстановка не располагала. Мрачные предчувствия одолевали, томила тревога. Ночь прошла в беспокойстве. Большинство вещей пришлось оставить. Увидев, как Лия укладывает в сумку две самые любимые книги, доктор едва сдержался, чтобы не завыть. А в четыре утра в дверь позвонила Марта.

— Быстрее, доктор! — почти закричала она. — Мой брат говорит: поезд стоит на вокзале! Вот-вот отойдёт на восток! Скорее! Петерис поможет! Только осторожнее — в городе стреляют!

Долговязый Петерис — служивший дворником муж Марты, схватил два чемодана, и Залман, Эстер и Лия, прихватив что попало под руку, выбежали за ним. Почти два квартала нужно было пройти до улицы Кри́шьяна Ба́рона и ещё несколько кварталов до Ме́ркеля, откуда уже виднелась Вокзальная площадь. Шёл бой, в Задвинье стреляли. Стреляли и в центре, и доктору казалось, что каждый выстрел предназначается им. Когда все четверо, выбиваясь из сил, наконец-то выскочили на перрон, последний, неизвестно откуда взявшийся эшелон уже отходил, подавая тревожный паровозный сигнал. Теперь можно было надеяться только на Зенту.

— Опоздали! — Петерис произнёс это так, словно он был виноват в том, что поезд ушёл.

Эстер в изнеможении села на чемодан и закрыла лицо руками. К ним подошёл человек в одежде железнодорожника.

— Здоро́во, И́ндул! — приветствовал его Петерис. Железнодорожник был братом Марты.

— Будет ещё поезд? — спросил доктор, хотя заранее знал ответ.

Индул покачал головой и так же молча показал рукой в сторону Задвинья, откуда доносились выстрелы.

— Что же ты раньше не сообщил? — накинулся на него Петерис.

— Да как тут сообщишь? Не видишь, что творится? Тебе-то поезд зачем? А про доктора вашего вспомнил, когда увидел, как евреи вагоны штурмом берут. Поезд-то не для них подали, а для большевиков драпающих. Но и жиды, — покосившись на Гольдштейнов, железнодорожник на секунду запнулся и, махнув рукой, продолжал, — многие сели. Сменщик мой домой ушёл, на Ста́бу, так я его попросил передать.

Ничего не ответив, Петерис снова взялся за чемоданы. Отошедший от Центрального вокзала эшелон ещё долго стоял в черте города на узловой станции Земита́ны. Но кто мог об этом знать? Стрельба усиливалась, нужно было спешить. Доставив Гольдштейнов обратно, Петерис спустился к себе.

— Уехали? — бросилась к нему Марта.

— Не успели.

— Господи! Что же будет?

— Доктор говорит — Зента обещала повозку. Подождём.

Из соседней комнаты вышел Янцис в сапогах и перетянутом поясом широковатом пиджаке. Семнадцатилетний сын Петериса и Марты не спешил разделять обеспокоенность родителей судьбой еврейского семейства.

— Что вы так за жидов трясётесь? Скоро им всем конец. Немцы уже в Задвинье.

— Сыночек! Ну что ты говоришь! — подняла голову Марта. — Разве доктор тебя не лечил? А с Михаэлем вы вместе играли…

— Сейчас запла́чу, — осклабился Янцис. — Рабы вы, рабы! Привыкли на евреев работать. Забыли, что вы латыши, что эта земля — ваша! Нашли себе хозяев! Слишком хорошо им жилось в нашей Латвии на горбу у таких, как вы. Ничего, теперь, когда московские коммунисты, которых они к нам привели, убегают, мы с ними за всё рассчитаемся.

— Эй, Янка! — Петерис только сейчас заметил необычный вид сына. — Ты куда, парень, собрался?

— Туда, где латыши за родину бьются!

— Ах ты, сопляк, — схватился за метлу Петерис, — сейчас я тебя…

Но Янцис, хотя и худой, но уже догнавший Петериса ростом, одним движением выхватил метлу из рук дворника, сломал её о колено и, отстранив остолбеневшего от неожиданности отца, выскочил за дверь. Постояв с минуту на улице, он побежал в сторону Центрального рынка.

Повозка действительно появилась и остановилась у дома Гольдштейна как раз в тот момент, когда доктор подумал, что Зента, похоже, ничего не смогла сделать. Невысокого роста темноволосый извозчик поднялся по лестнице и встал у двери, угрюмо глядя на неработающий лифт. За ним стояла Зента.

— Это О́льгерд, — сказала Зента, когда открылась дверь. — Он довезёт вас до Валки.

— Тысячу латов, господин доктор, — потребовал Ольгерд, — и это ещё не так много. Слышите? У Старого города бой идёт. Советские деньги не возьму, теперь они — мусор. Давайте пока половину, остальное — в конце пути. Если, даст Бог, доберёмся.

Доктор начал благодарить, но извозчик хмыкнул:

— Благодарите её, — и кивнул на Зенту. Оглядев пожитки Гольдштейнов, добавил:

— Лошадь не потянет. Одних только вас трое. Ну? Что делать будем? — И не дожидаясь ответа, взялся за самый большой узел:

— Впрягу вторую лошадь. Ещё пятьсот, доктор. Надо бы тысячу, да вы моего племянника когда-то вылечили. Не помните? Ладно, зато я помню. Ну так что? Быстрее давайте!…

Но и две лошади не так быстро тянули воз по запруженной Псковской дороге. По ней отступала армия, и шли гражданские, с опаской поглядывая по сторонам, где тёмный лес мог скрывать вооружённых людей, сидящих в засаде. В этот день проехали немного: у развилки, откуда шла дорога через Валмиеру на Валку, завернули на хутор, хозяина которого Ольгерд, по его утверждению, знал.

— Переночуем, — сказал извозчик, — а завтра прибавим шагу.

Лёжа на сене и уже засыпая, Залман вспомнил, как Зента, прощаясь, на мгновение прижалась к нему всем телом. Эстер не видела: она вдруг спохватилась и побежала в спальню. И ещё он подумал, что возможно удастся добраться до Валки. Если повезёт.

А Эстер думала о сыне. Ушёл воевать. С коммунистами ушёл. А мог быть сейчас в Палестине, учиться в Еврейском университете. И Лия… Ну и что с того, что она с ними? Все они в опасности, в любую минуту их могут убить. Эстер чувствовала, как её охватывает раздражение. Залман! Это из-за него они не уехали вовремя! Тогда, в 39-м. Она вспомнила слова мужа: «Сейчас, когда всё хорошо, когда у моей клиники такая известность — как можно это оставить? А дети? У них привычная жизнь, учёба — каково им будет там, где всё по-другому? В арабской наполовину стране, где осёл перекрикивает муэдзина, и наоборот?». Глупец, настоящий глупец! Иметь на руках сертификат и не воспользоваться им! Но ещё большую глупость совершила она! Непростительную, смертельную глупость! Почему не уехала с Йосэфом? Его не смущало то, что у неё дети. Наоборот, он хотел, он был бы рад. А она? Больше, чем за детей, из-за мужа переживала, а он разве стоил того? О себе тревожился, о своих привычках и удобствах. Уж если не смогла с ним расстаться, так влиять надо было, держать в руках ситуацию. Есть много методов воздействия на мужчин с недостаточной волей. Но думая так, в глубине души Эстер, как и прежде в моменты мучительных размышлений, сознавала, что не уехала бы с Йосэфом, оставив Гольдштейна, и не стоит напрасно себя терзать. Ну, хорошо, а сейчас? Началась война, а она неделю в постели лежала! Депрессия, видите ли! Это из-за неё упущено время! Так может не Залмана надо винить, а себя?