Рог Мессии. Роман-трилогия

Глава девятая

Легковая машина двигалась по узкой и пустынной лесной дороге, и Мара с тревогой поглядывала в окно. И не только она. Нервничал водитель. Несколько минут тому назад он чуть было не съехал в кювет. Но больше всех беспокоился сержант-энкаведист. С неприязнью поглядывал он на Пинхуса, из-за которого они оказались одни среди леса. Машина следовала в Валку, где уже находились ответственные партийные работники, но Пинхусу обязательно нужно было заехать в Цесис и взять дополнительную партию документов. Только поэтому они отклонились от маршрута и очутились на просёлочной дороге. Пинхус полагался на шофёра, но тот — красноармеец, русский парень, не знал, как выехать из незнакомого латвийского города. Следовало вернуться в горком и уточнить направление, однако Пинхус не хотел терять время и окликнул местного жителя. Последний с готовностью указал дорогу, походившую, скорее, на лесную просеку, и не было никакой уверенности, что она приведёт их в Валмиеру, через которую лежал путь на Валку. Внезапно машина остановилась.

— В чём дело? — резко спросил Пинхус.

— Заблудились, товарищ Цвиллинг. Возвращаться надо, — сказал водитель.

— Он прав, — поддержал водителя сержант, — этот гад нас специально сюда послал. Дальше ехать нельзя.

Пинхус и сам понимал, что водитель прав. Он уже хотел дать команду развернуться, когда на дороге появился крестьянин, рядом с собой кативший велосипед. Увидев машину и военных, крестьянин подошёл ближе.

— Куда направляетесь, товарищи? — полюбопытствовал он, выражая явное желание помочь.

— Нам в Валмиеру надо, — ответил Пинхус. — По этой дороге доберёмся?

— Доберётесь, — заверил крестьянин. — Не смотрите, что это лесная дорога. Километров через пять она в шоссе упрётся. А там, на шоссе — направо. Да не глядите вы так! Я — Август Муйжниек, секретарь волостного совета. А это, — он показал на подходившего к ним светловолосого парня в длинном плаще, — командир истребительного отряда Зигис.

— А где ваш отряд?

— Да рядом, — улыбнулся Зигис. — Скоро увидите. Мы тут сосредоточились, чтобы лес прочесать. Говорят, бандиты неподалёку. Может, вас проводить? Я дам двух бойцов.

— Места в машине нет. А за предложение — спасибо.

— Ну тогда — счастливого пути! — продолжая улыбаться, напутствовал Зигис.

Пинхус даже себе не мог объяснить, что ему не понравилось в Зигисе. Потребовать документы? Но парень явно не один. А если это не истребительный отряд, а банда? «Скоро увидите»… Неужели они попали в засаду?

Сделав прощальный жест, Зигис и Муйжниек отошли от машины.

— Разворачивайся! — приказал шофёру Пинхус. — Быстро, как только можешь!

Последние слова были лишними. То, что надо разворачиваться, водитель понял раньше Пинхуса, но времени уже не оставалось. Раздался свист, и с двух сторон, сзади и спереди автомобиля, на дорогу выскочили те, кого Зигис называл истребителями. Многие из них были в латвийской военной и полицейской форме и в униформе айзсаргов. Пули, выпущенные из автомата, прошили шофёра, и он упал головою на руль. Хватая левой рукой ППШ, а правой открывая дверь, сержант выкатился наружу и залёг у машины, стреляя короткими, отрывистыми очередями в подбегающих латышей. С другой стороны стрелял Пинхус. Воспользовавшись тем, что нападавшие тоже залегли, Мара, прикрывая своим телом Розу, сумела выползти из машины и спрятаться вместе с дочкой в придорожном овраге.

Но неравный бой продолжался недолго. Первым погиб сержант. Пинхус понял это, когда позади него прекратилась стрельба. Ему самому оставалось жить несколько минут, и за это время он успел уложить двоих, пока подкравшийся сзади айзсарг не убил его выстрелом в затылок. Мара заставила Розу закрыть глаза, а сама видела всё. Спустя короткое время её и дочь выволокли из оврага. К ним подошёл Зигис. Сняв плащ, командир нападавших остался в офицерском мундире.

— Какие потери? — спросил он у кого-то.

— Трое убитых, четверо раненых, господин лейтенант!

— Проклятье! А этот, похоже, еврей, — лейтенант пошевелил носком сапога труп Пинхуса и повернул к Маре открытое, совсем не злое лицо. — Ваш муж, мадам, — то ли спрашивая, то ли утверждая, произнёс он.

Мара молчала.

— Сначала мы с тобой позабавимся. Но насиловать будем не тебя, а советскую власть, которую жиды привели к нам в Латвию, — довольный удачным сравнением, Зигис захохотал. — Только я не хочу, чтобы твоя дочь это видела. Ла́ймонис, позаботься о ребёнке.

Подошедший Лаймонис, не говоря ни слова, оторвал Розу от матери и, проткнув штыком, поднял её над головой. Пройдя несколько шагов и неся девочку на штыке, как знамя, он сбросил её в канаву.

Мара стояла, оцепенев. Она умерла ещё в тот момент, когда убили Пинхуса, но на землю упала лишь тогда, когда лейтенант навалился на неё всем телом, раздирая наглухо застёгнутое летнее пальто. Она не чувствовала боли, у неё больше не было никаких ощущений, и она не отбивалась, потому что ей обязательно нужно было просунуть руку в боковой карман. И когда ей удалось это сделать, она выхватила медицинский стилет, который положила на всякий случай в карман перед отъездом, и точным движением профессиональной медсестры — последним в жизни движением — воткнула длинное острие прямо в печень Зигиса…

1-го июля, не сумев взять правобережную часть Риги лобовым ударом и совершив удачный обход с юго-востока, немецкие войска вступали город. Толпы народа: мужчины, часть из них в униформе «айзсаргов» с дубовыми листьями в петлицах и женщины в национальных костюмах приветствовали освободителей. Звучали народные мелодии, латышские флаги и немецкие знамёна со свастикой развевались вокруг. В этот день звонили колокола, по-особому светило полуденное солнце, и казалось, что горячие, не столь уж частые для этих мест лучи, тоже вливаются в царящую на улицах радость. Но если латыши, полные ожидания и надежды на восстановление Латвии, выходили из домов, наслаждаясь праздничной обстановкой и тишиной, наступившей после недельной канонады, то для евреев не было больше риска, чем показаться на улицах города: опасность подстерегала всюду. И всё-таки Залман решился. По мнению доктора, безукоризненный немецкий язык и нетипичная внешность должны были гарантировать, что с ним ничего не случится. После неудачной попытки эвакуироваться трудно было проводить всё время в квартире. Эстер лежала в спальне и, казалось, не проявляла никакого интереса к происходящему. Там же находилась и Лия: она боялась подолгу оставаться одна в своей комнате. А Михаэль со своим отрядом накануне вечером одним из последних ушёл из Риги. Он ещё успел попрощаться с родителями и сестрой, почти сразу же после того, как они вернулись домой. И это было настоящим счастьем.

Залман решил, что если всё будет спокойно, нужно явиться на работу. Ключи от амбулатории он прихватил с собой. Доктор ещё не понял, что начиная с этого дня постоянной спутницей еврея становится смерть. Что она подстерегает его у самого дома.

Молодые латыши и латышки бросали цветы на дорогу, по которой шли немецкие части. Они полагали, что в Латвию пришли освободители, что их любимая родина снова станет независимой. Моторизованные отряды проезжали по городу, и народная толпа восторженно приветствовала их. По улице Бривибас шла группа вооружённых латышей. Они остановились у бывшего дома НКВД, где не так давно побывал Гольдштейн. Один из них обратился с речью к толпе, которая собралась вокруг. Он призывал соотечественников начать борьбу вместе с немецкими друзьями против внутреннего врага: коммунистов и евреев. К собравшимся присоединялись новые толпы, то и дело слышались восклицания: «Латвия снова свободна! Да здравствует наш освободитель Адольф Гитлер! Долой евреев и русских!» На другой стороне улицы в каком-то доме работал приёмник, и из открытого окна доносился взволнованный голос:

«Наша страна свободна! Конец еврейскому садистскому режиму. Я призываю всех латышей, которым дорога их страна, собраться возле Пороховой башни. Дальнейшие инструкции получите. Латыши, если вы знаете русские склады с оружием, то поставьте об этом в известность новые власти. Нам нужен каждый пистолет, каждый патрон».

Продолжая путь, доктор видел евреев, которых латыши при полном одобрении и гоготе немцев вытаскивали из очередей, стоявших у продовольственных магазинов, и заставляли подметать улицы. Группа еврейских женщин и детей чистила немецким офицерам сапоги. А неподалёку тем же самым занимался старый пациент Залмана и давний партнер по игре в покер господин Майзель. Его жена-латышка стояла в стороне. По её щекам текли слёзы. Увидев доктора, она еле уловимым жестом показала, чтобы тот не останавливался. Но главное событие дня ожидало Гольдштейна дальше. Пройдя по Бривибас в сторону центра и дойдя до улицы Дзи́рнаву, Залман увидел, как два молодых вооружённых латыша в униформе айзсаргов волокут окровавленного человека. Именно волокут, потому что передвигаться самостоятельно несчастный не мог. Толпа раздалась, и парни втащили свою жертву в круг, бросив её на тротуар чуть ли не к ногам стоявших в окружении ликующих рижан немецких офицеров. Один из них отскочил: видимо, кровь попала на начищенный сапог, и он что-то резко сказал айзсаргу. Гольдштейн ожидал продолжения. Он ждал, что немцы, за отсутствием других представителей власти, немедленно прекратят самосуд, но ничего похожего не произошло. Другой офицер обратился к айзсаргам, и они, не мешкая, прикладами добили то, что ещё оставалось от Бернарда Шимоно́вича, элегантного владельца парикмахерской, давнего знакомого и пациента Гольдштейна, которого врач узнал по плащу: такой модный светло-коричневый летний плащ был только у Шимоновича. И пока латыши делали своё дело, немцы смеялись и фотографировали, а когда всё было кончено, кто-то запел: «Боже, благослови Латвию!», и подхваченные толпой звуки латышского гимна увенчали расправу.

Потрясённый Залман прислонился к стене, не в силах двинуться дальше. Он спрашивал себя, что делал Шимонович в такой день на улице, зачем он вышел из дома, забыв о том, что его самого понесло в город непонятно почему. А может, парикмахера вытащили из квартиры? Скорее всего нет, ведь он был в плаще. Значит, Шимонович, как всегда, пошёл в свою парикмахерскую, и его схватили, опознав в нём еврея. Гольдштейн прикрыл глаза. Он уже успел создать в воображении образ несущей порядок немецкой армии, и сейчас реальная, а не воображаемая действительность смотрела ему в лицо. И всё же он в своих метаниях от отчаяния к надежде, продолжал убеждать себя, что это война, а на войне возможны эксцессы. Он доказывал себе, что армию тоже накачали пропагандой, но придёт уполномоченная восстановить порядок администрация, и всё изменится. Несмотря на то, что он своими глазами видел изуродованное тело парикмахера, доктор Гольдштейн всё ещё продолжал пребывать в мире иллюзий. Он не осознавал в каком опасном положении оказался, подпирая стену на глазах у разгорячённой кровью толпы. Наконец, еле оторвавшись от гладкого камня, доктор повернул налево и окружным путём вернулся домой, ещё окончательно не понимая, что нужно благодарить судьбу, за то, что никто не тронул его в этот страшный для евреев день.

С трудом поднимаясь по лестнице, Залман вспомнил о сёстрах, с которыми накануне несостоявшейся эвакуации успел поговорить по телефону. Несмотря на бои, телефонная связь в городе работала. Гита, у которой после смерти отца жила мать доктора, была уверена, что принадлежность к немецкой культуре даст им определённые преимущества, и даже не помышляла о бегстве, как она говорила, в «ледяную Тартарию». А младшая сестра, Мирьям, простодушно рассуждала, что такому уважаемому человеку, как её муж, который одинаково помогал всем, и евреям и неевреям, вряд ли что-нибудь угрожает. Гольдштейну очень хотелось согласиться с Гитой, хотелось поверить Мирьям, только в душе шевелились сомнения, которые, особенно после сегодняшней прогулки, упорно не давали покоя, как бы ни пытался доктор загнать их куда-нибудь подальше. И всё же он старался привести себя в порядок. Кто знает, что ещё предстоит? На нём ответственность. Михаэля нет, но с ним Эстер и Лия. Войдя в квартиру, Залман ощутил странную тишину, словно кроме Михаэля ещё кого-то не хватало в доме. «Ах да, — вспомнил он, — Марта не приходила. Доктор прошёл по коридору и вошёл в спальню. Эстер стояла у стены. Она ничего не говорила, только билась головой об стену. Лия в страхе смотрела на неё.

— Папа! — бросилась к доктору дочь. — Маме плохо!

Но доктор видел сам, что у Эстер начался нервный срыв. Мягко взяв жену за плечи, он уложил её в постель. Эстер не сопротивлялась. Залман бросился за успокоительным, и в ту же секунду у него пересохло в горле. Он с ужасом вспомнил, что лекарства нет. Боже, какой же он идиот! Ничего, ничего не оставил дома. Нужно идти в амбулаторию. Это недалеко, но как добраться, когда такое происходит в городе? Вероятно, (ему снова отчаянно хотелось в это поверить) скоро всё изменится, и будет порядок, а пока… Что же всё-таки делать? А может быть дома что-то осталось? Завтра утром он обязательно пойдёт на работу, и вообще его место там. Именно в такие дни надо быть на своём месте. Гольдштейн всё ещё не мог смириться с тем, что он изгой, что эта страшная дата, 1-е июля 1941 года, отделила евреев Риги от остальных жителей города, разделила на тех, у кого есть право на жизнь, и на тех, у кого нет такого права.

— Доченька! — позвал он Лию. — Посмотри! В мамином трельяже есть капли?

— Нет, папа, — Лия старательно осматривала ящики. — Ой! Кажется, нашла!

Это были валерьяновые капли. Залман решил, что пока и этого хватит, а завтра он принесёт с работы лекарство получше. Во что бы то ни стало принесёт. Главное — успокоить Эстер и ни в коем случае не рассказывать о том, что он видел сегодня.

Глава десятая

Вопреки расчётам доктора, ему и на следующий день не сразу удалось добраться до амбулатории. Состояние Эстер было неустойчивым, депрессия сменялась повышенной активностью, и её нельзя было оставлять одну. Все свои знания, всё умение Залман употребил на то, чтобы вывести жену из опасного положения, но результат был скромным. Ночью доктор почти не спал. Валерьянка немного помогла, но Эстер всё ещё было плохо. Временами её бил озноб. С Залманом она почти не разговаривала. Что можно было ему сказать? Ведь Эстер и раньше чувствовала, что если они не уедут, то попадут в капкан. Никогда не испытывала она такого ужаса, как тот, что охватил её теперь, когда предчувствие сбылось. Она не давала себе пощады и вновь и вновь раскаивалась в том, что позволила мужу тянуть время. Вспоминая Михаэля, Эстер верила, как будто чуяла материнским чутьём, что сын уцелеет, а есть ли такой шанс у них? А ещё она думала о брате. Давид сделал всё возможное и невозможное, для того чтобы помочь им уехать. Он предупреждал, что у них мало времени, а они? Неужели и в самом деле всё кончено? Она снова вспомнила о матери, о Дине, о том, что она ничего о них не знает и теперь уже не узнает. Неожиданно ей пришла на ум одна мысль, она вертелась у неё в голове, и внезапно Эстер почувствовала себя лучше: ей стало казаться, что открывается путь к спасению.

Как врач, Залман понимал, что без лекарства не обойтись. Надо было идти. Ещё раз попытавшись успокоить Эстер и объяснив Лие, что надо делать, если повторится вчерашний эпизод, Гольдштейн вышел на улицу Стабу. Он решил идти через длинный проходной двор, соединявший улицы Стабу и Гертрудинскую. Если пройти через двор — амбулатория рядом. Он иногда пользовался этим проходом, когда спешил. Интересно, находится ли кто-нибудь на работе? Если не доктор Подниекс, может быть сестра Рута пришла? Мара — вот кого ему действительно не хватает! И всегда не будет хватать. Добрались ли они? Залман никак не мог забыть, каким было лицо Мары, когда она пришла попрощаться, но старался отгонять плохие мысли.

На счастье доктора в проходном дворе никого не было. Через несколько минут, подойдя ко входу, он уже вставлял ключ в замочную скважину. Но ключ не подходил. Ничего не понимая, Залман продолжал напрасные попытки, не думая о том, что если его увидят за такого рода занятием и опознают в нём еврея, то участь бедного Шимоновича ему обеспечена. Он всё ещё не понимал, что кто-то сменил замок, и неизвестно, чем бы это закончилось, если бы дверь не раскрылась, и на пороге не появилась Рута.

— Что вам надо? — грубо спросила она.

Только сейчас Гольдштейн по-настоящему понял, как теряют дар речи: от неожиданности он не мог произнести ни слова.

Рута посмотрела на Залмана, и от её холодного, брезгливого взгляда доктора охватил ужас.

— Ру́тиня! — послышался мужской голос изнутри. — Кто там?

— Гольдштейн.

— Пусть зайдёт.

Рута посторонилась, пропуская Залмана, и бывший владелец и заведующий, стараясь взять себя в руки и не очень в этом преуспевая, вошёл в свою клинику. Первое, что он увидел, был большой и пустой шкаф, где хранились медикаменты. Небольшая горка лекарств лежала на столе.

— Кто вам позволил отдать медикаменты русским? — тоном человека, облечённого правом решать судьбы других, спросил доктор Подниекс.

Залман хотел сказать, что, как заведующий, он вправе был сам решать, но Подниекс не дал ему ответить:

— Это вредительский акт. Вы заслуживаете самой суровой кары. Вы — вредный элемент, Гольдштейн. Как, впрочем, все ваши соплеменники.

Насладившись произведённым эффектом, Подниекс прошёл в кабинет Залмана и сел в его кресло:

— А помните, как пару лет тому назад я вам говорил, что не удивлюсь, если через два-три года Гитлер будет здесь, только не всем от этого станет хорошо. Так и получилось. Вот вы, например — стоите сейчас передо мной, и больше ничего здесь вашего нет! И никогда не было. Латвия — для латышей, господин Гольдштейн.

— И для меня Латвия не чужая. Я за неё воевал. Две медали имею.

— Поэтому я с вами разговариваю. Пока. И знаете что? Хочу у вас спросить. Почему вы только и делали, что присасывались к земле, которая не ваша? Впивались в неё, размножались, как бактерии. Потому что у вас нет своего государства? А вам оно нужно? Если бы вы его по-настоящему захотели, оно бы давно у вас было. Но вы же трусы и торгаши, и будь у вас своя страна, вы бы продали и её. Впрочем, какая теперь польза от дискуссий? Ведь с вами всё кончено. Повезло вашей Маре: успела сбежать со своим коммунистом. Вы, Гольдштейн, её пригрели, знали, что она — жена преступника. Жаль, что не удалось с вами раньше разобраться. А знаете, — продолжал, улыбаясь, Подниекс — это я донёс на вас в НКВД. Только не учёл, что и там — еврейская банда! Тогда вам удалось выкрутиться, но сегодня вам никто не поможет. Теперь даже ваш бог не поможет вам. Кстати, Гольдштейн, а почему вы всё-таки не уехали? Советы пришли? Но вы не очень-то и хотели. А ведь напрасно, напрасно вы не уехали. Ну, всё! Время разговоров прошло! Следовало бы позвать сюда наших людей и отправить вас в тюрьму, но я не стану этого делать. Всё-таки мы проработали вместе много лет. Убирайтесь отсюда и как можно скорее! А это что? — Подниекс указал на большую сумку, стоявшую у стены.

— Медикаменты. Моя домашняя аптека.

— Она останется здесь.

— Но мне надо иметь дома хотя бы немного лекарств, доктор Подниекс. Я вас очень прошу.

— Что? Да вы совсем обнаглели! Ограбили нас и ещё просите. Вон!

Гольдштейн хотел что-то сказать, но понял, что любое лишнее слово будет истолковано Подниексом не в его пользу. Он повернулся и пошёл к выходу. Уже открывая дверь, услыхал голос Руты:

— Ты зачем отпустил жида, Густав?

Ответа доктор не расслышал.

Залман плохо помнил, как он дошёл до дома. На него никто не обратил внимания, но доктор был так потрясён, что даже не придал этому значения. Подниекс, Рута! Они были не просто его работниками и коллегами, они были его второй семьёй, он относился к ним, как к родным. Вот значит как! Латвия для латышей, а с ним, доктором Гольдштейном, который в 19-м на фронте латышских бойцов от смерти спасал, и потом стольким латышам помогал, с ним, значит, всё кончено! Но Подниекс прав. Почему они не уехали? Потому что он, Залман, долго не хотел. А когда решился — времени не хватило, и корабль в Палестину ушёл без них. Не в этом ли заключается страшная ирония, не так ли наказывает Бог? Доктор поймал себя на том, что стал думать о Боге, раньше он мало о нём думал. Войдя в квартиру и не забыв помыть сразу же руки, Залман прошёл в спальню. Дочери в комнате не было. Эстер сидела у зеркала.