- -
- 100%
- +
— Мы спрячем её у нас. А потом переправим в деревню. У меня есть родственники на хуторе возле Сми́лтене. Я попробую договориться с ними.
— Это очень большой риск для вас, Зента.
— Это шанс. Его надо использовать. Я не была уверена, что Арвид согласится. Одно дело — тайком приносить вам продукты, и совсем другое — прятать евреев.
— Вот я и говорю…
— Но раз он согласился, нужно этим воспользоваться.
У Гольдштейна стремительно забилось сердце. Если удастся спрятать дочь — он умрёт счастливым. Доктор не знал, что осторожный Балодис долго не соглашался, и перестал упорствовать лишь тогда, когда жене удалось убедить его, что спасение еврейской девочки будет вменено им обоим в заслугу перед Богом.
Договорились, что Зента придёт через день и уведёт Лию. Уведёт без лишних вещей, чтобы не вызвать подозрений. За это время в квартире Балодиса будет готово убежище. Оба надеялись, что за два дня ничего не случится. Говорили, что самодеятельные латышские патрули будто бы перестали ходить по домам, что немцы не разрешают беспорядочные убийства. Но имелась команда Арайса. Она успешно выполняла доверенную ей задачу, узнав о которой бежал с улицы Валдемара муж медсестры Руты. И в тот самый день, когда Зента сказала, что спрячет Лию, Янцис, сын Петериса и Марты, вспомнил о существовании Гольдштейнов.
Янцис уже с утра был в плохом настроении. Больше двух недель он в команде — и что? Коридор и двор подметает, как его отец — вечный дворник. На побегушках у Арайса и его постоянного собутыльника — знаменитого лётчика и путешественника Герберта Цу́курса. Но если Цукурс — герой, то про Арайса ещё совсем недавно никто не слышал. А причина того, что Янциса сделали при команде служкой — это, конечно, его семья. В команде полно офицеров, студентов и вообще образованных, а его папаша метлой размахивает. И хотя, он, Янцис, тоже не безграмотный — куда ему с таким происхождением? А ведь он настоящий латыш и хочет принести родине пользу, уничтожая жидовскую нечисть. Именно это он и скажет сегодня Виктору, а кроме того напомнит о своём участии в боях с Рабочей гвардией у Центрального рынка. Тогда его ни о чём не спрашивали, сразу дали оружие. А что теперь?
Но Виктор, как и раньше, не слишком серьёзно отнёсся к Янцису. Ребята возвращаются с задания, им нужно расслабиться, а обслуживать кто будет? На его взгляд сын дворника лучше всего подходил для такой роли. Парня пожалел Цукурс. Видя, что Янцис готов расплакаться, он сказал Арайсу:
— Вики! Дай ему шанс.
Хотя начальником был Арайс, авторитет и заслуги Цукурса перевешивали. Цукурсу трудно было возразить. И тут Янциса осенило:
— В нашем доме есть доктор Гольдштейн. В-первых, жид, во-вторых, не из бедных. И что — так и будет свободно прогуливаться по улицам Риги?
На следующий день вечером Янцис сидел в синем автобусе, направлявшемся на улицу Бривибас. Сначала зачистили окрестные дома, в которых нашли и вытащили оттуда оставшихся евреев, а затем пришла очередь Гольдштейна. На этот раз Петериса, утверждавшего, что иудеев в доме нет, не беспокоили. Янцис знал дорогу.
Длинный звонок и громкий стук прервали размышления Залмана, мечтавшего дожить до того момента, когда придёт Зента. Он уже объяснил Лие, что ей придётся погостить у Зенты, что они с мамой тоже переедут на время в другое место, а когда (конечно же очень скоро) всё закончится, семья опять соберётся вместе. Гольдштейн старался не смотреть в полные слёз глаза дочери, сидевшей в своей комнате с книгой в руках. Сердце не выдерживало, помогала только мысль о том, что план Зенты удастся осуществить. И жене Залман всё рассказал, но она вела себя так, словно плохо понимала о чём идёт речь. Казалось, что после того как исчезла последняя надежда использовать сертификат, депрессивное состояние Эстер усилилось. Теперь она почти не выходила из спальни.
Наведя оружие на Залмана, трое парней, в одном из которых доктор узнал сына Марты, вломились в квартиру. Не обращая внимания на скорчившегося от удара в живот доктора (потом с ним разберёмся!), они вбежали в гостиную, а после ринулись в остальные комнаты. Всё произошло очень быстро, и Янцис уже предвкушал, как займётся Лией: как схватит за волосы, порвёт на ней платье, и получит, наконец, то, о чём из-за своей прыщавой физиономии только мечтал, не смея подступиться к женщине. Но пивная бочка — ответственный за еврейские ценности толстый немец Краузе уже входил в коридор, жестом подзывая к себе Янциса. Это смешало все планы. Обычно Краузе задерживался в предыдущей квартире, и до появления немца, который каждый раз выбирал себе очередного помощника из латышей, ребята успевали иногда положить пару безделушек в карман и развлечься. А на этот раз что-то не сработало: видно, предыдущую квартиру кто-то успел обобрать раньше, и Краузе там не задержался. Мысленно чертыхаясь и проклиная своё невезение и «бочку», Янцис начал сбрасывать в мешок всё, на что указывал палец Краузе, тщетно пытаясь что-то придумать. Автобус умчался и увёз Гольдштейна, а у Краузе с его мешками была своя машина. Он тоже спешил и доставлять удовольствие Янцису, который перешёл теперь в его распоряжение, не собирался. В спальне сын дворника старался обратить внимание немца на Эстер, рассчитывая, в случае удачи, найти время для Лии, но толстяк на него накричал. Из длинного набора слов Янцис понял, что лишь такие сомнительные арийцы, как латыши, могут вступать в сношения с евреями, а настоящий немец не запятнает себя подобным контактом.
Пока уводили Залмана, а Краузе с его помощником шарили по квартире, Эстер и Лия, обнявшись, сидели в спальне. В эти дни в тюрьму и на расстрел увозили, главным образом, мужчин, а женщин «только» насиловали, и если Лия — домашняя докторская дочь в свои шестнадцать ещё не всё понимала, то Эстер знала, что их ждёт. Перед ней вставали образы родственников, и Эстер представляла себе, как все трое: Дина, Давид и она встречаются в Палестине. Только почему в Палестине? Что это за название? В Стране Израиля — так надо говорить. Вот они стоят на тель-авивском пляже, перед ними тёмно-синее море с уходящими к горизонту пенными гребнями волн, а над ними — такое же густое, без единого облака, синее небо. А мама? Она тут, рядом, радуется, что все они вместе. Здесь нет войны, сюда не доберутся отвратительный жирный немец с прыщавым латышским юнцом. Пока они рылись в спальне, Эстер старалась как можно глубже уйти в себя, и всё равно слышала, как этот парень, сын Марты, которого она сразу же узнала, уговаривает немца попользоваться уже не такой молодой, но всё ещё красивой еврейкой. Когда Краузе заорал на Янциса, Эстер не поверила своим ушам, но немец и его помощник, волоча мешки, действительно вышли из комнаты. Это было невероятно. Неужели всё обошлось? Эстер опустилась на кровать.
Господи, как они могли быть счастливы, продолжала думать она, как могли бы жить большой дружной роднёй, ведь их так хотели Давид и его жена, которую Эстер знала только по переписке. А вместо этого — издевательства, унижения, смерть. И только потому, что дорогой зять Юда Айзексон подставил родственников, а Дине, у которой тоже был сертификат, запретил даже заикаться об отъезде. А её, Эстер, собственный муж вёл себя ещё хуже. Соглашался, обещал, делал вид, что действует, а сам хотел того же, что Юда: привычного и сытного существования. Эстер почувствовала, как её сознание начинает проясняться: только сейчас она окончательно поняла, что Залмана забрали, что они с Лией больше его не увидят, и если так — лучше завершить свой путь самой, чем каждый день ожидать конца. В этот раз не убили — убьют в следующий. А Лия? Уйти и оставить её одну? Лия, Лия — что-то связанное с дочкой долго вертелось в тяжёлой, всё ещё замутнённой голове Эстер. Наконец она вспомнила: за Лией должна придти Зента. Зента! Она-то зачем рискует? Всё ещё любит Залмана? Да какая разница, лишь бы Лия была жива! Значит, надо дождаться пока придёт Зента и уведёт Лию. А потом она поищет снотворное…
Эстер посмотрела на дочь. Лия не спала. Она лежала на спине, её глаза были открыты, она повернулась к матери и спросила:
— Мамочка, папа вернётся?
— Вернётся, милая, обязательно вернётся. А за тобой скоро придёт Зента, — Эстер старалась переключить внимание дочери на другую тему.
— Но я не хочу уходить. Хочу быть с тобой. И с папой.
— Конечно, дорогая. А пока побудешь немного у Зенты. Она добрая, — успокаивая Лию, Эстер делала усилие, чтобы преодолеть неприязнь к этой женщине, которая теперь выступала в роли благодетельницы. Ну что она от неё хочет? Разве Зента в чём-нибудь виновата? И какое значение её старые отношения с Залманом имеют сейчас, когда Залмана нет, и её, Эстер, тоже скоро не будет. А Йосэф? Так ничего и не узнает о ней?
Йосэф! Боже! Ведь она так и не прочитала его стихи. Перед войной позвонила Эмма и уговорила Эстер, которая не знала куда деваться от навязчивых мыслей, встретиться в парке. Как всегда улыбаясь, жизнерадостная Эмма поспешила сообщить:
— А у меня для тебя сюрприз, — и вытащила из сумочки газетную вырезку. — Стихи Йосэфа. В какой-то американской газете опубликованы. Бери, читай: это на идиш.
Эстер знала, что Натан и Эмма переписываются с Йосэфом, и что Йосэф находится в Нью Йорке. Она растерянно взяла в руки листок и даже не спросила, откуда у Эммы эти стихи. И как это они не боятся переписываться с Йосэфом? Советы не одобряют такие связи. А Эмма продолжала:
— Он там какие-то кошмары описывает. Вообразил себя пророком. По-моему, просто глупо. Ну что у нас может произойти? Особенно сейчас, когда здесь русские. Натан говорит: советская власть — это надолго. Надо научиться с ней жить. Бери. Дома прочитаешь, потом обсудим.
Но они так ничего и не обсудили. Эстер забыла о стихах, ей было не до них. Сначала позвонила Дина с рассказом о своём несчастье, а потом началась война.
Лия задремала, и Эстер начала думать, где может находиться листок. В шкатулке? Её унёс толстый немец, но бумаги, которые были там, она, кажется, переложила куда-то. Только куда? От лекарств у Эстер ослабела память, и прошло немало времени, прежде чем стихотворение нашлось, и она стала читать, ужасаясь и недоумевая, как Йосэф в благополучной и мирной Америке мог представить себе такие кошмары.
*** Настанет утро, и взойдёт звезда Над лесом, где безмолвие царит, И всё пространство инея и льда Она мерцаньем тусклым озарит. И побредёт унылая толпа, Скользя по снегу из последних сил, И встанет там, безмолвна и слепа, Где ангел смерти крылья распустил. И раздеваться будут, словно в зной, И обрести наследный свой удел Они пойдут, сверкая белизной Ещё живых, ещё дрожащих тел. И после них не запоёт певец Пернатый в этом про́клятом лесу, И если солнце выйдет наконец — То лишь собрать кровавую росу. Ребёнок, мать за руку теребя, Через секунду с нею рухнет в ров. Любимая! Сегодня и тебя Я вижу на развалинах миров. Я вижу, как идёшь по снегу ты Далёкая и чуждая всему, И прижимаешь мёртвые цветы К ещё живому сердцу своему. Я не могу помочь тебе никак, Не перейду невидимый порог. Один, всего один неверный шаг — И бездна раскрывается у ног. И ты уходишь. Время истекло. Мы ничего не можем изменить. Ведь прошлое разбито, как стекло, И не связать разорванную нить. Проснутся сосны в утренней смоле, Появится и не исчезнет свет — И только брызги крови на земле Останутся, как брошенный букет!Он прав! О, как он прав! Всего один неверный шаг — и раскрывается бездна! — Эстер сразу поняла, что имел ввиду Йосэф. Господи, ну почему именно сейчас ей надо было вспомнить об этих стихах? Чтобы вновь испытывать раскаянье и горечь, оттого что прошлое разбито, и нельзя вернуться в 36-й год, когда она могла уехать, спасти себя и детей? Эстер подумала, что если не удастся найти снотворное или яд, она вскроет вены. Теперь-то она точно знает, что жизнь её закончилась уже тогда, когда в квартире Эммы она окончательно рассталась с Йосэфом. «И не связать разорванную нить» — точнее не скажешь. В полузабытье между сном и явью прошло несколько часов, и Эстер не сразу услышала осторожный, но настойчивый стук в дверь.
Глава двенадцатая
Залману показалось, что спина стала болеть меньше. Наверно потому, что ему удалось прислониться к стене. «А нет ли в происходящем какой-то трагической закономерности?» — снова подумал он. Ему давали возможность избежать смерти и спасти близких, а он цеплялся за эту страну, за этот город, который по непростительной наивности считал своим. Зато сейчас, когда он согласен на всё, что угодно, когда готов идти босиком до самой Палестины, его уводят на смерть. Если удастся спрятать Лию, это будет заслугой Зенты и Балодиса, но уж никак не его, Залмана, заслугой. Значит, он проклят. И не только Богом. Эстер тоже прокляла его. Она не говорит ни слова, но он ощущает её проклятие, ощущает, как если бы она бросила в него камень. Михаэль — вот кто должен быть счастлив! Михаэль на фронте, он мстит. Месть! Этого слова не было никогда в лексиконе доктора Гольдштейна, но в грязном подвале, где евреи дожидались смерти, он стал думать иначе, испытывая неведомые ему раньше ощущения. Он, который лечил людей и спасал им жизнь, думал теперь о мести! Месть — только это может остановить убийц! Если бы они знали, что их ждёт отмщение, они бы ещё подумали. Отмщение! Как это было на идиш? Неко́мэ! Пусть все евреи, идя на гибель, повторяют это слово. Может быть тогда их услышит Бог.
Лязг подвальной двери заставил его поднять голову. Какой-то шуцман пробирался к стене, посвечивая фонариком и безжалостно наступая на чьи-то руки и ноги. Раздались стоны.
— Заткнитесь! — срываясь на мальчишеский фальцет, заорал шуцман. — Эй, доктор!
Залман не сразу понял, что обращаются к нему.
— Я тебе говорю: встать! Или тебя не учили вставать перед латышом?!
Гольдштейн с трудом поднялся на ноги. Он узнал Янциса.
— Иди вперёд! Живо!
Начальник «команды безопасности» Виктор Арайс пил с Гербертом Цукурсом в кабинете — одной из лучших комнат своей «резиденции». В этом не было ничего нового: попойку друзья устраивали почти каждую ночь, выбирая собутыльников по своему усмотрению. Новым было то, что на этот раз они были только втроём, и третьим в их компании был важный гость — капитан Ганс Дреслер, переводчик самого Валтера Шталлекера, бригадефюрера СС и начальника айнзацкоманды «А» — специального подразделения, предназначенного для очистки территории от евреев. Но достоинство капитана Дреслера состояло не только в том, что он был переводчиком Шталлекера и имел прямое отношение к действиям отряда, который возглавлял Арайс. Ганс Дреслер, прибалтийский немец из Елгавы, был старинным школьным приятелем Виктора Арайса, а кроме того, они вместе служили в латвийской армии. Встретились друзья в день вступления вермахта в Ригу, и Дреслер рекомендовал Арайса своему шефу Шталлекеру. Так началась стремительная и успешная карьера Виктора. Этим вечером Ганс пришёл навестить друга, и такое событие надо было отметить, пригласив, разумеется, и Цукурса. Вначале всё шло замечательно, но где-то часа через два Гансу стало не по себе. Он побледнел, и хотя в кабинете было тепло, у капитана начался озноб. Более того, на губах у Ганса появилась пена, и он закатил глаза. Обеспокоенные, Арайс и Цукурс посмотрели друг на друга.
— Нужен немецкий врач, — встревоженно сказал Арайс.
— Подожди, Вики, — отозвался Цукурс, — нельзя немецкого врача. Если что-то случится, нас могут обвинить в отравлении немца. Представляешь, чем это может кончиться? Немецкий военный доктор составит официальный протокол. И тогда мы уже не отмоемся.
Странным было то, что ничего подобного не пришло в голову дипломированному юристу Арайсу. Он с удивлением посмотрел на Цукурса, напряжённо следя за ходом его мыслей.
— Врач нужен, — продолжал Цукурс, — но другой. А, чёрт! — почти закричал лётчик, взглянув на Дреслера, у которого обильно шла слюна изо рта, — времени нету, Вики! Может, в подвале есть врач? Сдаётся, что видел я одного, когда привезли последнюю партию. Эй, Янка! — позвал он, открывая дверь, — Быстро в подвал! Узнай, есть ли там доктор!
— Есть! — отозвался Янцис. — Я этого жида знаю.
— Так беги! Что стоишь?!
Через несколько минут Янцис втолкнул Гольдштейна в кабинет.
— Это капитан немецкой армии, — сказал Арайс. — если он умрёт, умрёшь и ты, еврей! Но твоя смерть будет страшной.
— Подожди, Вики, — вмешался Цукурс. — Осмотрите его, доктор. Только быстро.
Залман уже с того момента, как его втолкнули в комнату, старался определить, что случилось с немцем. Если есть шанс, что этот офицер без медицинской помощи умрёт, он, доктор Гольдштейн, спасать его не станет. Пусть убивают, так и так убьют. Доктор внимательно вгляделся в лицо Дреслера. Похоже на серьёзное пищевое отравление, усугублённое обильной дозой алкоголя. Опасность существует. Сейчас решающий момент. Если он скажет, что ничего не может, нужны инструменты, лекарства да мало ли что, если будет тянуть время, немец, скорее всего, подохнет, и он вместе с ним. А вдруг у него ещё есть шанс?
— Господин офицер! — обратился он к Цукурсу. — Больного надо накрыть. Иначе мундир будет испачкан.
Цукурс сразу оценил сказанное:
— Янка! Слышал?! Быстро тащи что-нибудь!
Дреслера положили на кушетку и накрыли. Раздвинув быстрым движением рот капитана, доктор всунул туда два пальца, прижимая язык и стараясь продвинуть пальцы глубже. Несчастный Ганс изогнулся дугой и тут же изошёл обильной рвотой. Арайс потемнел, его рука легла на кобуру. Он уже направился к доктору, но Цукурс сделал успокаивающий жест.
— Это хороший признак. Теперь надо подождать, — сказал Гольдштейн.
Янцис убрал загаженное тряпьё и, на всякий случай, принёс другое. Прошло несколько минут напряжённого молчания. Дреслер открыл глаза и сел, но сразу же откинул голову назад.
— Придётся повторить, — произнёс доктор. Ему самому было плохо. В подвале думал о мести, а тут… Почему он не даёт немцу умереть? Потому что как врач не может иначе? Или всё-таки боится смерти, цепляется за жизнь?
Повторный сеанс закончился тем, что капитан сел на кушетке, свесив ноги на пол. Его лицо обрело осмысленное выражение, и он спросил:
— Что это со мной?
— Всё в порядке, Ганс, — подскочил к нему Арайс. — Пойдём, я тебе помогу.
— Посижу ещё минуту.
С каждой минутой Гансу становилось легче. Вскоре он встал и, слегка покачнувшись, огляделся кругом. Взгляд его упал на Залмана. Он начал что-то говорить, но махнул рукой и сказал Арайсу:
— Идём, Вики.
— Жида обратно в подвал, — распорядился Арайс. — Впрочем, — обратился он к Цукурсу, — сам решай, Герберт. Дарю этого еврея тебе, — ухмыльнулся он.
Оба вышли из кабинета. Янцис посмотрел на Цукурса готовый немедленно водворить Залмана обратно.
— Подежурь там, в коридоре.
Чертыхаясь про себя, Янка вышел в коридор. Ему всё ещё не давала покоя докторская дочка. Сейчас она в квартире одна. Мамочка не в счёт, а кроме того, неплохо бы и её тоже… Что бы такое придумать и заявиться туда?
Цукурс открыл окно, закурил и сел в кресло.
— Помните меня, доктор?
Цукурса Залман забыть не мог. Этот лётчик был одним из самых знаменитых латышей, быть может, самым знаменитым. Атлет, спортсмен, и надо же — подхватил ангину. И не простую — гнойную. Осмотрев героя, доктор определил положение как серьёзное. Он предложил госпитализацию, но Цукурс махнул рукой:
— Не надо. Лечите так.
Легко сказать. Лечение Цукурса отняло у Гольдштейна немало сил. Прощаясь после последнего осмотра, лётчик, писатель и путешественник произнёс:
— Не зря я обратился к еврейскому врачу. Умеете лечить, доктор. Что бы вам подарить? Вот, возьмите на память, — и протянул Залману вырезанную из дерева фигурку какого-то идола. — Берите, берите — из Африки привёз. Это их талисман.
Не дожидаясь пока Гольдштейн ответит, Цукурс продолжал:
— Знаете, какие претензии у меня к вам, евреям? То, что нам приходится вас убивать. Да, да, именно так! Если бы вас не было в Латвии, не пришлось бы нам руки пачкать. Вас не удивляет такая постановка вопроса? Был я в вашей Палестине, рассказывал о том, что видел, даже в еврейском клубе выступал. И что — много ваших уехало? Почему вы не побежали отсюда, как крысы? Нет, вы русские танки поджидали. Помогли они вам? Ладно, — Цукурс махнул рукой, — на долгие разговоры времени нет. Вы, кажется, воевали за Латвию в девятнадцатом? Где?
— В Северной бригаде, под Цесисом. И против Бермондт-Авалова50.
— Значит, мы воевали вместе. Только теперь другие времена. Даже если мы вас отпустим, вряд ли вы останетесь в живых. И тем не менее, — Цукурс сделал картинную паузу, изображая благородство, — вы нам помогли, и мы вас отпускаем. Вернее, я отпускаю и только потому, что вы меня вылечили. Янка! — крикнул он в коридор, — выведи его на улицу! Извините, доктор, — и Гольдштейн услышал в голосе лётчика издёвку, — справку об освобождении мы не выдаём. Канцелярия ночью закрыта. Поэтому ночные патрули — ваша проблема. Если попадёте к нам обратно — больше отсюда не выйдете. Не знаю, повезёт вам или нет, но уж меня-то вы не назовёте неблагодарным.
Цукурс сделал знак, и Янцис, схватив Гольдштейна за плечи, вытолкал его из комнаты. В коридоре измученный Залман замешкался, но Янцис потащил его к выходу и, подтолкнув на прощание так, что тот едва не упал, напутствовал:
— Двигай ногами, доктор, и благодари вашего жидовского бога!
Глава тринадцатая
Лейтенант Эрих Ланг продолжал молчать, стоя перед русским офицером и высокомерно на него глядя. Полчаса тому назад его захватили в плен, когда он вёз на мотоцикле важную депешу командиру дивизии. Выстрелы из леса были полной неожиданностью на этой дружественной эстонской территории, уже несколько дней тому назад оставленной отходящими советскими войсками. Кто же мог подумать, что какие-то недобитые русские пробираются из окружения? Ну ладно. Он, как истинный германский офицер, настоящий рыцарь, скажет этим неполноценным азиатам, что если они немедленно сложат оружие, то в плену к ним отнесутся гуманно. Только они всё время пытаются у него что-то узнать, а он, даже если бы и понял, что от него хотят, не собирается им отвечать. Пусть недочеловеки видят, как ведёт себя представитель высшей расы.
Капитан Назаров и в самом деле вспотел, пытаясь разговорить немца, чтобы выяснить, где проходит ускользающая, как фантом, линия фронта. Но этот блондин то ли действительно не понимал, то ли намеренно молчал, то ли и то и другое вместе. Потеряв терпение, капитан посмотрел на сидевшего неподалёку на пне старшего политрука Гущина. В группе, которую Назарову удалось сколотить из отступавших и попавших в окружение красноармейцев, Гущин был равен капитану по званию.
— Ну что с ним делать, политрук? Кто-нибудь знает немецкий? Может, еврей какой-нибудь есть? У них, говорят, языки похожи.
— Был тут у меня один, — отозвался Гущин, — Смолянский Яков. Так его уже дня два как убило. Слушай, капитан, — старший политрук даже привстал со своего замшелого пня, — идея! Спрошу у латышей. У них-то наверняка кто-нибудь есть.
Отряд Рабочей гвардии из Риги недавно присоединился к группе Назарова, и его командир Юрис Вецгайлис как раз в эту минуту разговаривал, сидя на рухнувшем дереве, с каким-то рыжеватым парнем, который (Гущин успел это заметить раньше) неотлучно находился при нём.
— Товарищ… — Подойдя к Юрису, политрук обнаружил, что забыл, как зовут командира латышей.
— Вецгайлис. Юрис Вецгайлис, товарищ старший политрук, — с акцентом ответил по-русски Юрис.