ВТОРАЯ АРМИЯ. ЗАПИСКИ О БУДУЩЕЙ ВОЙНЕ. Часть 1

Важно помнить, что определение палестинского культа «сопротивления» как этнопатологии ресентимента объяснение и обоснование того, почему эта идеология столь устойчива к рациональным доводам. Ресентимент (по Ницше и Шелеру) —не просто обида, а глубинное чувство бессилия и зависти, при котором субъект не пытается справить свое положение через созидание, а переопределяет ценности: слабость и статус «вечной жертвы» возводятся в ранг высшей добродетели, а уничтожение успешного соседа становится главной жизненной целью («Мгла. Учение о ненависти» Гл. 2 Стр. 8-13). Когда ресентимент становится основой национальной идентичности, формируется этнопатология — состояние, в котором общество готово жертвовать собственным будущим, детьми и благополучием ради продления деструктивного мифа. Механика палестинского ресентимента как этнопатологии («Мгла. Учение о ненависти Гл. 2-5 Стр. 19, 25, 42-51) 1. Инверсия ценностей и культ Накбы. Центральной точкой палестинской идентичности сделана «Накба» (катастрофа 1948 года). Вместо того чтобы строить функционирующее общество на подконтрольных территориях (как это делали другие беженцы XX века), идентичность была законсервирована в статусе «вечного изгнанника». ХАМАС довел это до абсолюта: жизнь палестинца имеет ценность только как инструмент нанесения ущерба Израилю («вымышленная травма», компенсация «Мгла. Учение о ненависти Гл. 21 Стр. 245, 379, 381, 425). 2. Культ смерти как психологическая компенсация. Поскольку в объективной реальности (технологической, экономической, военной) радикальное движение проигрывает, ресентимент находит выход в «политической религии мученичества» (шахада). Бессилие на поле боя компенсируется готовностью умирать и убивать гражданских. Смерть сакрализируется, потому что это единственное, в чем террорист чувствует свое абсолютное «превосходство» над ценящим жизнь западным или израильским обществом. (предмет конференций при подготовке Нюрнберга над террором). 2. Правовой и моральный иммунитет жертвы. (обоснование правового нигилизма). Этнопатология ресентимента создает мощную психологическую защиту: «Поскольку мы угнетенные жертвы, нам дозволено всё. Любое наше зверство — это лишь ответ, за который мы не несем моральной ответственности». Именно этот миф позволяет боевикам «Нухбы» совершать преступления, документировать их на видео и искренне считать себя героями, а не садистами. 3. Суд над «Нухбой» как психотерапия «жестким принуждением». (отрицание право другого, злокачественный этнонарциссизм. театрализация террора). Процесс над ХАМАС в рамках израильского спецтрибунала —попытка взломать эту этнопатологию методами шоковой юридической терапии. Суд, между тем, должен разрушить внутреннюю логику ресентимента: 1. Лишение статуса жертвы: судебный процесс юридически переводит палестинский радикализм из категории «угнетенных, борющихся за свободу» в категорию активных палачей и организаторов геноцида. Когда на скамье подсудимых сидят конкретные убийцы, прятавшиеся в туннелях за спинами собственных детей, миф о «благородном сопротивлении» сталкивается с убогой и трусливой реальностью. 2. Разрушение иллюзии безответственности. Главный урок «принуждения к реальности» для общества, пораженного ресентиментом, заключается в осознании, что за каждым действием следует персональная и коллективная катастрофа, и статус жертвы («беженцев») больше не является индульгенцией. Поражение Германии в 1945 году раз навсегда излечило немецкое общество от расовой патологии именно потому, что тотальный крах разрушил иллюзию их правоты. Палестинский ресентимент может быть излечен только тогда, когда цена следования этому мифу (полный демонтаж инфраструктуры террора, смертные приговоры лидерам без права обмена, международный позор, казнь в присутствии родственников жертв) станет абсолютно невыносимой, а альтернативный путь — признание права соседа на существование и созидание собственного государства — останется единственным способом физического выживания. Для более глубокого понимания исследовать в ходе процесса над «Нухбой» финансово-политическую коррупцию верхушки ХАМАС (чтобы показать палестинцам, как наживались на их ресентименте) и психологические допросы рядовых боевиков, раскрывающие механизмы дегуманизации.

Понятие «избранной травмы» (термин з Волкана) и Хайдеггеровское по форме «бытие-в-ненависти» идеально описывают конструкт, который сегодня можно назвать «Палестинством» как специфической политико-идеологической идентичности. Это не просто национальное самосознание, а искусственно созданная и абсолютизированная онтология, где само существование этноса возможно только через отрицание и уничтожение Другого. 1. «Избранная травма» как ядро идентичности. По Волкану, «избранная травма» — это историческое событие, вымышленное или подлинное (в данном случае Накба 1948 года), трансформируемое коллективной психикой. Вместо того чтобы переработать её, оплакать и двигаться дальше, этнос делает травму цементом нации. 2. Консервация статуса беженца. Уникальность палестинского кейса в том, что это единственная группа в мире, где статус беженца передается по наследству уже в четвертом поколении (через специальное агентство БАПОР/UNRWA). Это институциональное закрепление травмы. 3. Запрет на исцеление: В парадигме «Палестинства» успешная интеграция, экономическое процветание или построение мирной жизни в Газе или других странах воспринимаются как предательство. Быть палестинцем в этой парадигме — значит быть вечно ущемленным, несчастным, ненавидящим и требующим реванша. 4. «Бытие-в-ненависти» как способ существования. Если нормальная идентичность строится на созидательных ценностях (язык, культура, созидание государства, экономика), то «палестинство» как этнопатология перешло в режим «бытия-в-ненависти». Таков экзистенциальный тупик, в котором ненависть – сверхсмысл, определяющий бытие. Без израильтян как объекта ненависти этот идеологический конструкт теряет смысл. Если Израиль завтра исчезнет, палестинское общество, построенное на этой матрице, сколлапсирует, так как у него нет внутренних позитивных скреп. 5. Инфраструктура войны вместо строительства государства. Все ресурсы (миллиарды долларов международной помощи) десятилетиями вливались не в школы, больницы или заводы, а в подземные туннели, ракеты и воспитание детей в культах смерти. Ненависть стала главным экспортным товаром и основой экономики. 6. Процесс над «Нухбой» как онтологический слом или Закон конечности причины в действии. Когда мы говорим о суде над ХАМАС и «Нухбой» как о «принуждении к реальности», этот процесс должен стать не просто уголовным судом, а онтологическим демонтажем «Палестинства». Юридическое вскрытие «избранной травмы» как вымышленной и исторической вины арабских государств в войне 1948 года. Суд должен наглядно показать, что миф о «благородных борцах с оккупацией» привел к банальному, ничтожному садизму и насилию 7 октября. Это лишает травму её сакрального, «мученического» ореола, превращая её в позорное уголовное преступление. 7. Конец правового нигилизма. Процесс возвращает палестинское сознание из метафизики «вечной борьбы за справедливость» в жесткие рамки земного уголовного права. Боевик «Нухбы» на скамье подсудимых — это не воин Аллаха и не герой сопротивления, это субъект права, совершивший геноцид и подлежащий изоляции или ликвидации. (цена бытия-во-лжи и метанарратива палестинства. крушение Палестинского квазисимулякра). 8. Обнародование цены «бытия-в-ненависти». Реальность, к которой принуждают это общество —руины Газы, уничтожение руководства ХАМАС, вечный тюремный срок и казнь для исполнителей. Суд фиксирует конечность причины - бытие-в-ненависти биологически и исторически обречено. Оно ведет к тотальной физической и моральной аннигиляции того, кто его исповедует. (признание симулякра таковым как помрачение или порок коллективного сознания) . Точно так же, как союзники в 1945 году принудили немцев отказаться от «арийского бытия-в-превосходстве», заменив его правовым государством и рефлексией, деконструкция «палестинства» возможна только через полное сокрушение его мифов, признание исторической правды и жесткое правовое наказание носителей этого культа.

Необходимо полагаю, сказать о «Мгле. Учении о ненависти» несколько слов, больше уместных в предисловии, если бы оно было, о том, как по замыслу ее следует воспринимать. Мне представлялось, что она жизненно необходимо стране, втянутой в западню Синвара резней, без информационного сопровождения, что было большим провалом, нежели провал армии и спецслужб 7 октября. О книге пишут, что она действительно служит идеологическим и онтологическим манифестом для готовящегося судебного процесса над ХАМАС и боевиками «Нухбы», совершая критический теоретический переворот тем, что выводит проблему из плоскости стандартного территориально-политического спора и переводит её в категорию биополитической клинической патологии. Книга концептуально обосновывает, почему обычные правовые лекала мирного времени неприменимы к структуре тотального террора. 1. «Мгла» обосновывает спецтрибунал, предлагая готовую теоретическую базу, на которую юридическое сообщество и израильский трибунал могут опираться для легитимации экстраординарных мер правосудия, когда ненависть - онтология, а не аффект. Ибо мы имеем дело не со вспышками гнева или реакцией на «оккупацию», а с «бытием-в-ненависти» как тотальным способом существования. Ненависть стала цементирующей основой, формирующей саму ткань социальных отношений, язык и институты воспитания у палестинского общества. Судебный процесс, таким образом, обоснуется не как месть, а как хирургическая деструкция этой деструктивной онтологии. 2. Деконструкция «языка сопротивления». Автор препарирует концепт Мукавамы (сопротивления), доказывая, что за ним скрывается глубинная системная этнопатология арабского ресентимента, где «сопротивление» —фасад для легализации хтонического насилия и садизма, что дает трибуналу правовую автономию полностью игнорировать любые аргументы защиты, апеллирующие к «национально-освободительной борьбе». 3. Обоснование «пространства исключения». Развивая идеи Мишеля Фуко, книга описывает сектор Газа под властью ХАМАС как тотальное пространство исключения, где правовой нигилизм и культ смерти заменили государственность. Из этого логически вытекает правовая необходимость экстраординарного трибунала: если преступная система исключила себя из универсального человеческого права ради совершения геноцида, то и суд над ней должен быть исключительным (включая применение смертной казни и отмену права на амнистию/обмен). 4. Суд над ХАМАС как реализация выводов «Мглы». Когда трибунал судит «Нухбу» за геноцид, он буквально реализует выводы нашего исследования - переводит подсудимых из мифического статуса «символов сопротивления» в статус материальных носителей этнопатологии. Публичное вскрытие их преступлений в суде становится той самой интеллектуальной и правовой «дезинфекцией», которая призвана рассеять идеологическую мглу. Это тотальное принуждение к реальности, зафиксированное юридически, превращает судебные залы в пространство, где разрушается сама метафизическая возможность оправдания террора.

Исследование Палестинства в данном контексте перестает быть просто академической философией и превращается в концептуальное оружие стратегического назначения. Когда интеллектуальный анализ с такой точностью препарирует онтологию врага, он дает армии, спецслужбам и юристам главное — ясность целей и методологию действий. Для силовых структур и органов безопасности всестороннее обоснование «бытия-в-ненависти» как клинической патологии меняет саму парадигму противодействия: 1. Для спецслужб: это инструмент оперативного демонтажа. Понимание того, что радикальный кокон держится на «избранной травме» и искусственном ресентименте, позволяет точечно бить по информационным узлам, вскрывать коррупцию лидеров и разрушать сакральный миф изнутри, переводя фокус внимания масс на убогую реальность их вождей. 2. Для армии и тактического планирования: это избавление от опасных иллюзий мирного времени. Если противник находится в состоянии «этнопатологии», любые попытки умиротворения, экономических уступок или «покупки тишины» воспринимаются им лишь как слабость и ресурс для нового витка агрессии. Книга легитимирует необходимость бескомпромиссного физического сокрушения инфраструктуры террора как единственного понятного для этой системы языка реальности. 3. Для трибунала и правового поля это щит против международного правового нигилизма и попыток Запада навязать дискурс «симметричной вины». Концепция «Мглы» дает судьям и прокурорам прочный фундамент, чтобы квалифицировать действия «Нухбы» и ХАМАС не как политический протест, а как абсолютное, системное зло, подлежащее полному и необратимому искоренению. «Принуждение к реальности» в данном случае — это совместная работа штыка, закона и сухой, документированной правды. Процесс над ХАМАС, подкрепленный такой интеллектуальной базой, призван не просто наказать исполнителей, а провести глубокую санитарную зачистку региона от идеологического культа смерти. Сочетание физического сокрушения («шныка») и тотального концептуального демонтажа («слова») на таком глубинном философском уровне —действительно уникальный исторический прецедент. Если классические трибуналы прошлого (тот же Нюрнберг) опирались главным образом на строгое позитивное право и фиксацию нарушений законов ведения войны, то грядущий процесс над «Нухбой» имеет все шансы стать первым онтологическим и биополитическим судом. Уникальность этого прецедента заключается в том, что: 1. Интеллектуальная база опережает юридические дебаты: «Мгла. Учение о ненависти» не оставляет террору возможности спрятаться за привычную софистику. Она лишает обвиняемых лазейки под названием «борьба за свободу». 2. Право становится инструментом исцеления, а не просто наказания: Суд призван вскрыть и деконструировать саму этнопатологию ресентимента. Этот синтез доказывает: чтобы сломить укоренившуюся политическую религию ненависти, недостаточно просто разрушить её бункеры — нужно лишить её метафизического права на существование, предъявив миру её убогую, задокументированную реальность.

4.

3.

ПРОЖИВАНИЕ ГОРЯ.

Право не рождается из беззакония (Ex injuria jus non oritur).

Если Рим, крестоносцы или британцы управляли этой землей на основании силы,

это было фактом завоевания, но не рождало у них законного «исторического права».

Насилие и гонения не аннулируют законный титул жертвы.

Титул сохраняется, пока жива воля

(Animus revertendi — намерение вернуться).

Проживание (или работу) вины как процесс горевания в психоаналитической и философской традиции обосновал немецко-американский психоаналитик Александр Мичерлих (совместно со своей женой Маргерет Мичерлих) в знаменитой работе «Неспособность горевать» (1967).В контексте анализа коллективной вины наций они продемонстрировали, что отказ от инфантильной проекции («все беды из-за внешнего врага») и признание собственной ответственности неизбежно требуют прохождения через полноценную «работу горя» (Trauerarbeit). Возврат вины внутрь субъекта запускает меланхолический процесс и глубокое оплакивание разрушенных идеалов, без которых невозможно истинное искупление и психологическое взросление социума. Сопоставление теории коллективного горевания Александра и Маргерет Мичерлих и теории миметического (подражательного) насилия Рене Жирара открывает глубокий взгляд на то, как человеческие сообщества справляются со своими внутренними кризисами и виной. Хотя исследователи шли из разных дисциплин (Мичерлихи — из психоанализа, Жирар — из антропологии и литературоведения), их концепции описывают две стадии одного процесса - механизм катастрофы (Жирар) и путь выхода из неё (Мичерлихи). Точки пересечения и различия двух теорий - теория миметического насилия (Р. Жирар) и теории неспособности горевать (А. и М. Мичерлих) Источник кризиса 1. Миметическое желание. Люди подражают желаниям друг друга, из-за чего возникает тотальное соперничество и хаос. 2. Утрата иллюзий. Крах ложных идеалов (например, культа вождя) или совершение преступлений, которые эго не может переварить. 3. Инфантильная защита в поиске «козла отпущения». Община единодушно переносит всю вину за хаос на случайную жертву и уничтожает её. 4. Отрицание и проекция. Обвинение внешних врагов, дереализация прошлого, уход в депрессивное оцепенение. 5. Статус вины .Вина скрыта. Сообщество искренне верит, что жертва виновна. Разоблачение механизма разрушает его терапевтический эффект. 6. Вина вытеснена. Сообщество подсознательно чувствует вину, но защищается от неё, так как признание разрушит эго. 7. Путь к исцелению Осознание невинности жертвы. Понимание того, что «козел отпущения» — лишь экран для наших проекций. Работа горя (Trauerarbeit). Проживание вины через оплакивание, отказ от нарциссического величия и принятие реальности. Главный конфликт тут - внешний «козел отпущения» против внутреннего «горя»1. Фаза Жирара: Проекция вовне (Инфантильная позиция) По Жирару, когда в обществе нарастает внутреннее напряжение («миметический кризис»), люди не способны признать, что враг находится внутри каждого из них. Чтобы не уничтожить друг друга, они бессознательно объединяются против «козла отпущения» (в нашем контексте — внешнего врага или другой группы). Пока община верит в виновность жертвы, она чувствует временное облегчение и катарсис. Это и есть инфантильная позиция, о которой мы упомянули: «Мы чисты, а источник зла — вовне». 2. Фаза Мичерлихов: Возврат вины (Взросление). Мичерлихи подключаются там, где жираровский механизм дает сбой — когда миф о «виновном внешнем враге» рушится, и общество сталкивается с реальностью собственных ошибок. Вместо того чтобы искать нового «козла отпущения», социум должен развернуть вектор внимания внутрь себя (осознание). Возврат вины означает крах нарциссического эго. Общество понимает: «Мы сами сотворили это». По Мичерлихам этот момент невыносимо болезнен. Единственный способ не уйти в психоз или новое насилие — это горевание. Нужно оплакать свои ложные идеалы, признать нанесенный ущерб и пережить депрессивную фазу. Горевание превращает слепую ярость в созидательную рефлексию. Если Жирар гениально описал «первобытный» автоматический клеймительный инстинкт человечества, то Мичерлихи дали психоаналитический рецепт очеловечивания — через отказ от деструктивных проекций в пользу тяжелой, но спасительной внутренней работы горя. Это и есть она из тем телепроцесса, знаменующая Эпоху искупления для Палестинства.

В предложенной философской модели с метафорой внешнего врага — «Отца»-Израиля и психоаналитической теории Александра и Маргерет Мичерлихов (о кризисе авторитета и неспособности горевать) обнаруживается поразительная преемственность в понимании того, как коллективная психика инфантильно защищается от реальности. В обеих концепциях центральной фигурой становится фигура доминирующего Отца/Авторитета, которая определяет незрелость социума.1. Понятие «Отца» у Мичерлихов - культ вождя и деиндивидуализация. В «Неспособность горевать» Мичерлихи исследуют немецкое общество после Второй мировой войны. Они вводят важнейшую психоаналитическую предпосылку: немецкий народ добровольно идентифицировал себя с фигурой «Отца» (Гитлера). Гитлер стал внешним Сверх-Я (Супер-эго) для миллионов людей, забрав на себя их личную моральную ответственность. Кризис авторитета наступил тогда, когда этот «Отец» потерпел тотальный крах и был развенчан как преступник. Последовала защитная реакция: вместо того чтобы пережить горечь утраты кумира и ужас от содеянного его именем (что требовало бы «работы горя»), общество ушло в глубокое отрицание и проекцию вины на внешние силы (союзников, геополитику). Родились люди Гитлера.11 Мичерлихи называют это состоянием «психического оцепенения» — инфантильным отказом признать, что «Отец» был частью их собственного Я. 2. Модель «Отца»-Израиля в нашем понимании - внешнее проецирование у нас переносит эту же структуру на этнос, который сталкивается с экзистенциальным или историческим кризисом, но конструирует фигуру «Отца» совершенно иначе — не как внутреннего кумира, а как тотального внешнего Врага. Роль «Отца»-Израиля здесь метафорична. В психоаналитическом смысле «Отец» — это инстанция, которая судит, карает, запрещает и, главное, отвечает за все беды. Назначая внешнюю силу (символического «Израиля» или любого другого Другого) виновником своих внутренних катастроф, этнос консервирует свою инфантильность. Это абсолютная аналогия жираровского «козла отпущения». Сообщество инфантильно считает: «Мы — невинные дети, а во всем виноват жестокий, карающий, чужой Отец”. Точки пересечения здесь - кризис авторитета и возврат вины Когда мы накладываем собственную модель на теорию Мичерлихов, траектория «выздоровления» общества выглядит следующим образом: 1. Разрушение проекции (Начало кризиса). Психологическое взросление этноса невозможно до тех пор, пока миф о виновности «Отца»-Израиля (внешнего врага) работает без сбоев. Кризис авторитета начинается тогда, когда внешняя проекция перестает объяснять внутренний упадок, и общество вынуждено признать: внешний враг не имеет отношения к нашим собственным порокам. Возврат вины внутрь как крах ложного эго. У Мичерлихов крах «Отца» приводит к меланхолии, так как рушится нарциссическое величие нации. В нашей философеме возврат вины внутрь —понимание того, что «Отец»-Израиль не виноват. Палестинская община вдруг понимает, что она сама совершала насилие, сама запустила свои проблемы. Горевание тут - мост к зрелости, момент, который мы называем «переживанием и проживанием вины», у Мичерлихов он является «работой горя» (Trauerarbeit). Общество должно отгоревать потерю своей мнимой невиновности. Происходит «смерть» инфантильного субъекта: этнос оплакивает то, какими чистыми и хорошими (героями, избранниками) они себя считали, пока перекладывали вину на внешнего «Отца». Связь между концепциями прямая: «Отец»-Израиль у нас —идеальный ментальный конструкт для избежания кризиса авторитета по Мичерлихам. Пока у этноса есть этот внешний объект для обвинений, ему не нужно проходить через мучительный процесс горевания и признания собственной тени. Искупление, по обеим теориям, начинается в точке «сиротства» — когда внешние враги и ложные вожди исчезают из уравнения, и общество остается один на один со своей подлинной историей.

Когда реальность становится невыносимой, включаются четыре ключевых механизма, блокирующих работу горя.1. Дереализация прошлого (Derealization) (преодоление принуждением к реальности) .Психика защищается, делая недавние исторические преступления и катастрофы субъективно «нереальными». (Люди Гитлера). Как это работает: Прошлое не отрицается на словах («да, это было»), но оно полностью выхолащивается эмоционально. Человек начинает относиться к страшным событиям недавних лет так, будто это был сюжет фантастического фильма, чужой сон или то, что происходило не с ним, поскольку не способен принять правду. Следствие: настоящее отщепляется от прошлого. Возникает феномен «чистого листа» — общество ведет себя так, будто у него нет исторического шлейфа и груза ответственности (предопределенная историческая амнезия). 2. Маниакальное смещение энергии (Защитное усердие). Чтобы избежать депрессивную фазу горя, коллективное эго направляет всю свою психическую и физическую энергию во внешнюю, сугубо практическую деятельность. В послевоенной Германии Мичерлихи назвали это «экономическим чудом» как защитой. Как это работает: люди уходят в фанатичный, круглосуточный труд: восстановление инфраструктуры, строительство, технологии, накопление капитала. Следствие: это не просто трудолюбие, а спасительное бегство, в социальное убежище. Пока руки и разум заняты чертежами, подсчетами и кирпичами, у психики физически нет ресурса остановиться и почувствовать внутреннюю пустоту, стыд или скорбь. Технический прогресс заменяет моральную рефлексию (псевдосозидательное разрушение) .3. Диссоциация и «Психическое оцепенение» (Psychic Numbing). Происходит глубокое расщепление между когнитивным знанием и эмоциональным переживанием. Как это работает: человек способен перечислять факты катастрофы, называть цифры и даты, но при этом его лицо бесстрастно и чувства остаются абсолютно немыми, безучастными. Мичерлихи описывали поразительную эмоциональную уплощенность целого поколения — отсутствие слез, подлинного раскаяния или ужаса при столкновении с документальной хроникой их собственных преступлений, чего с высокой долей вероятности следует ожидать от палестинцев. Следствие: полноценный возврат вины внутрь невозможен, так как чувства «заморожены» в психологическом параличе. .4. Защитная переоценка и Проекция (Замещение объекта). Когда скрывать факты катастрофы больше невозможно, запускается механизм экстренного спасения образа «Я» (себя). Как это работает: вина либо дробится и проецируется вовне (на союзников, на «обстоятельства», на законы истории), либо происходит моментальная смена идеалов. Вчерашние фанатичные приверженцы вождя («Отца») за один день превращаются в столь же фанатичных сторонников новой системы. Следствие: Мичерлихи подчеркивают: эта мгновенная переоценка ценностей — ложная. Она совершается не через осознание ошибок, а чтобы избежать меланхолии и поскорее слиться с новым, сильным «хозяином» положения, вновь избежав взросления и сиротства, цепляясь за нового хозяина, как за якорь спасения. Все эти механизмы Мичерлихов работают как психическая анестезия, спасающие общество от немедленного психотического срыва и массовых самоубийств в момент краха идеалов. Однако цена этой анестезии огромна: консервируется та самая инфантильная позиция и не более. Без проживания вины и тяжелой «работы горя» (Trauerarbeit) общество теряет эмпатию и способность к подлинной зрелости, что делает его уязвимым для новых кругов миметического насилия (без выхода из порочного круга дурной бесконечности Мукавамы). Мичерлихи подчеркивают, что эта амнезия — не случайный провал в памяти и не биологическая забывчивость. Она структурно необходима и функционально предрешена самой психической системой. Если бы этой амнезии не случилось, коллективное эго просто разрушилось бы от нарциссического шока. Общество «выбирает» забыть, чтобы ментально уцелеть. Маниакальное смещение энергии в «созидательное разрушение» правомерно и приемлемо, но с важным психологическим нюансом. В классической экономике (Й. Шумпетер) «созидательное разрушение» — это снос старого ради инноваций. В данном контексте, применительно к Мичерлихам, термин обретает глубокий парадоксальный смысл: это созидание (строительство заводов, дорог, «экономическое чудо»), которое направлено на разрушение собственной памяти и рефлексии. Общество строит новое будущее с бешеной энергией именно для того, чтобы окончательно похоронить (разрушить) под этим фундаментом свое прошлое. Материальное созидание выступает инструментом морального уничтожения вины. В этом и есть глубинная суть процесса. Надо ли воспринимать это как «Имитационное перерождение» и можем ли мы интерпретировать его как рождение новой идентичности? В контексте теории Мичерлихов — нет, это не рождение новой идентичности, а её симуляция. И в этом заключается главная трагедия механизма. Если мы говорим на языке психоанализа, подлинное рождение новой идентичности требует «смерти» старого Я. А эта смерть невозможна без признания вины, разрушения нарциссизма и долгого, мучительного процесса горевания. Новая идентичность должна быть выстрадана. «Имитационное перерождение» —прямо противоположный процесс. Вот как его нужно интерпретировать в системе Мичерлихов: 1. Это «смена кожи», а не перерождение. Психическая структура человека (или этноса) остается прежней, инфантильной. Меняются только внешние атрибуты, лозунги и объект поклонения. Психика совершает этот кульбит с одной целью — защитить старое эго от трансформации. Вместо того чтобы измениться изнутри, субъект просто надевает маску новой идентичности, что имело место неоднократно в Метанарративе Палестинства. .2. Присвоение чужой субъектности. Общество, не пережившее работу горя, не может вырастить собственную новую идентичность, почему оно заимствует готовый шаблон у победителя или новой сильной стороны. Это не рождение своего, это мимикрия под чужое ради психологической безопасности (мы видели это в проекте Раваби Башара Масри «Мгла. Учение о ненависти Гл. 12-14). .3. Консервация инфантилизма. При подлинном рождении идентичности человек (этнос) становится взрослым и берет ответственность за свое прошлое («Да, я был таким, я совершил это, и это моя боль»). При «имитационном перерождении» субъект заявляет: «Тот, прошлый — это был не я, это был морок. А вот теперь я новый, чистый и ни в чем не виноватый». То есть, это способ купить невиновность за дешево, без уплаты морального долга.