Мы из губрозыска

Глава 5

На другой день Петр вышел из дома пораньше. Хоть и говорил Колычев, что дорога займет около четверти часа, но лучше взять с запасом. Вдруг что по пути произойдет. Негоже начинать на новом месте с опоздания.

В здании губрозыска он пришел в полвосьмого. Колычев уже был в кабинете. Сидел с задумчивым видом и грыз карандаш. Перед ним лежал чистый лист бумаги.

– Ты чего такой озабоченный? – спросил Елисеев.

– Отчет пишу. Начальник с утра пораньше озадачил.

– А сдавать когда?

– Так сегодня и надо. Какой-то новый циркуляр из Москвы прислали, а мы мучаемся! – Он в сердцах ударил по столешнице кулаком. – Как же я ненавижу все это бумагомарание! Бюрократы хреновы! Чтоб вы сдохли!

– Без отчетов тоже нельзя, – примиряюще заметил Петр. – Там, наверху, без них картина не сложится.

– Понимаю, – вздохнул Колычев. – Но мне лучше с тремя Чесноками схлестнуться без оружия, чем один такой отчет написать. Веришь – весь мозг мне высосал!

Он открыл сейф и извлек из него револьвер.

– Держи, теперь это твой наган. Будешь с ним на уголовную братию ходить.

– Спасибо! – принял оружие Елисеев. – А патроны?

Борис высыпал на стол целую горсть патронов.

– Забирай. Этого добра у нас хватает. А вот это удостоверение. Храни как зеницу ока, чтобы в нехорошие руки не попало.

«Агент уголовного розыска третьей категории», прочитал Елисеев название своей новой должности и вопросительно поднял взгляд. Колычев правильно истолковал его жест.

– Знаю, что не густо, но сам таким начинал. Не журись, все от тебя будет зависеть. Если за два месяца испытательного срока себя проявишь, получишь вторую категорию, а то и сразу первую. Я, брат, за месяц управился: крупное дело раскрыл. Шум-гам на всю губернию стоял. – Он мечтательно зажмурился.

– Посмотрим, – кивнул Елисеев.

Теперь, с удостоверением и оружием, он ощущал себя полноценным сотрудником уголовного розыска.

– Слушай, Борис, а можно еще одним револьвером обзавестись? Мне бы что-нибудь небольшое, карманное, навроде «бульдога»? Чтоб под патрон нагановский был…

– Решим вопрос, – сказал Колычев. – Я и сам такой же при себе таскаю. Вещь полезная: в глаза сходу не бросается, да и во время перестрелки не помешает. Когда ты еще наган перезарядишь…

– Вот спасибо! – обрадовался Петр.

– Первое время работать будешь под моим руководством. Я тебя со всеми нашими познакомлю и расскажу, что и как нужно делать. Если что-то будет непонятно – спрашивай.

– Договорились.

– Занимай свободный стол. С этого дня он в твоем полном распоряжении. Документы будешь хранить в сейфе, вот дубликат ключей. За ними тоже присматривай: тут столько народа мечтает в него заглянуть…

– Свои?

– И свои, и чужие. Как говорил товарищ Дзержинский: «человеку нужно доверять, но проверять». Все, скоро планерка. Пошли. Начальник тебя ребятам представит.

Кабинет товарища Янсона отличался от кабинета Колычева только размером (он был чуть побольше) и наличием старого продавленного дивана, на котором разместились трое незнакомых Елисееву сыщиков. Еще двое сотрудников заняли табуреты. Собравшиеся с интересом глядели на новичка.

На стене кабинета висела выполненная от руки карта губернии, над сейфом – портрет Ильича в прямоугольной рамочке. Товарищ Янсон сидел за столом, читая документы и делая время от времени пометки.

– Разрешите? – спросил Колычев, стоя на пороге.

– Заходите. Еще минута, и начнем, – кивнул начальник губрозыска.

Елисеев еще раз удивился, насколько хорошо товарищу Янсону дается русский язык. Не скажешь, что латыш. Наверное, обрусел рано.

Закончив, Янсон отложил документы.

– Приступим, товарищи. Сначала радостное известие. У нас пополнение: из Нивинского волостного отделения милиции к нам переведен новый сотрудник – Петр Елисеев. Думаю, вы о нем уже слышали. Товарищ Елисеев очень помог нам при задержании Чеснока, а вчера отличился на вокзале, ликвидировав особо важного преступника.

– Так это он Пичугина сделал? – удивился здоровенный, богатырского сложения мужчина в вытертой кожаной куртке.

– Он, товарищ Бурко. Причем, прошу отметить: действовал в одиночку и без оружия.

– Рискованно, – заметил черноволосый смуглый юноша, смахивающий на гимназиста.

Был он худощав и горбонос, одет в студенческую тужурку.

– Да, рискованно, – согласился Янсон. – Но кто бы это говорил, товарищ Левин?!

Левин потупился. Очевидно, имелось в его биографии нечто такое, что начальник губрозыска мог поставить ему в упрек.

– Недельки две товарищ Елисеев будет стажироваться у Колычева, а потом уже отправим в свободное плавание. У вас есть какие-то вопросы? – обратился Янсон к Петру.

– Вопросов нет, – ответил тот.

– А с жильем как? Устроились?

– Да, с этим тоже все благополучно. Спасибо, товарищу Колычеву.

– Хорошо. Тогда внимательно слушайте, о чем мы будем разговаривать. Возникнет желание уточнить – не стесняйтесь, спрашивайте. У нас это приветствуется. Мы здесь все свои. Работаем на общее дело.

Дальше совещание пошло обычным ходом. Дежурный зачитал сводку происшествий:

– Вчера бойцами ЧОН, охранявшими завод «Серп и молот», был насмерть застрелен некто Иванов Сергей Лаврентьевич, тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года рождения.

– Кто выезжал на место преступления? – спросил Янсон.

– Я, – одернув тужурку, поднялся Левин.

– Разобрались?

– Конечно, товарищ Янсон. Ситуация однозначная: убитый работал на этом заводе. По словам работников предприятия, любил выпить и погулять, был нечист на руку. Вчера собирался украсть несколько связок кровельного железа. Судя по всему, действовал один, в свои планы никого не посвящал. Патруль застукал его, когда он перебрасывал похищенное через забор. Его окрикнули, Иванов кинулся бежать. На выстрел в воздух не остановился. Тогда чоновцы открыли огонь на поражение. В итоге убит пулей наповал. Вины бойцов ЧОН в происшествии не наблюдаю. Они действовали в соответствии с инструкциями. Следователь того же мнения.

– Хорошо. Чоновцы молодцы, уголовное разбирательство в их отношении нужно прекратить. Вор сам виноват и понес заслуженное наказание. Еще происшествия?

Дежурный покосился на Елисеева.

– Ну, насчет Пичугина, тоже вроде все понятно…

– Можете пропустить, – разрешил Янсон. Дальше шли сообщения о нескольких кражах, включая воровство белья.

– Хорошо хоть сегодня никакой склад не вскрыли, – сказал в конце совещания Бур-ко.

Все дружно заулыбались. Ограбления складов были больным местом губрозыска. Почти каждый день случалось новое.

Янсон распустил сотрудников, и они дружной гурьбой вышли в коридор.

– Куришь? – спросил Петра Бурко.

– Нет.

– И правильно делаешь. Табачок нынче дорог, сплошное разорение от него.

– Так ты бросай!

– Э! – засмеялся богатырь. – Сказать легко – бросай. Это привычка такая, что на всю жизнь.

– Выходит, нет у тебя силы воли, Бурко, – заметил Колычев.

Бурко хотел ответить что-то язвительное в его адрес, но не успел: Колычева окликнул дежурный:

– Борис, хватай стажера и дуй в Губфинотдел.

– А что стряслось? – насторожился Колычев.

– Кража, – коротко пояснил дежурный.

– Ну, Петр, готовься: вот оно, твое первое дело, – усмехнулся Колычев. – Само в руки идет.

– Быстро как-то…

– А ты что думал? У нас скучно не бывает. Работа такая.

Губернский финансовый отдел находился на центральной улице Железнорудска – Советском проспекте. Сыщики добрались до него на своих двоих.

В царские времена дом принадлежал коммерческому банку, теперь в нем расположилось сразу несколько советских организаций.

У входа топтался милиционер в форме. Видимо, на этот пост старались отряжать сотрудников, чей внешний вид соответствовал уставному.

При виде Колычева, постовой виновато опустил глаза.

– Знает кошка, чье мясо съела, – усмехнулся Борис и, подойдя к милиционеру, спросил:

– Сидоркин, твою в бога душу мать, тебя что тут – ворон считать поставили?

– Товарищ Колычев! – взмолился постовой.

– Товарищ Колычев, – передразнил его сыщик. – Ты не усмотрел, а нам расхлебывай после тебя! Ладно, мы с тобой еще после поговорим. Понаставят тут всяких вроде мебели… Где потерпевшая?

– Внутрях, вас дожидается.

Потерпевшая оказалась миловидной женщиной лет тридцати. Одета скромно, но опрятно. Чувствовалось, что следит за собой. Волосы спрятаны под косынку, глаза припухшие, заплаканные.

– Рассказывайте, гражданочка. Мы из губрозыска, – сказал Колычев.

Женщина всхлипнула, однако, как заметил Петр, самообладания не потеряла.

– Документы ваши, покажите, пожалуйста, – попросила она.

– Надо же какие мы! – присвистнул Борис и раскрыл перед потерпевшей свое удостоверение. – Колычев, агент губрозыска.

– Мотылькова Инесса Владимировна, помощник кассира Губернского промпита.

– Что у вас украли, Инесса Владимировна?

– Деньги.

– Кошелек? Личные средства?

– Если бы! – совсем закручинилась потерпевшая. – Казенные деньги украли на покупку продуктов. Мне их сегодня в финотделе выдали.

– И большая сумма?

– Большая. Почти шесть миллионов.

– Ого! – не удержался Петр.

Его зарплата была в пятьдесят раз меньше.

– А еще вместе с деньгами пропало оружие…

– Какое оружие? – насторожился Елисеев.

– Служебное. Мне револьвер на работе выдали как ответственному сотруднику. Я его в портфеле вместе с деньгами держала на случай обороны.

Мотылькова показала парусиновый портфель, с каким ходил едва ли не каждый из совслужащих. Нормальный кожаный портфель могло себе позволить только большое начальство.

– Какой марки револьвер?

– Наган.

– И где похитили деньги и оружие? Что, прямо здесь? – Колычев обвел глазами приемное помещение Губфинотдела, в котором людей было набито, как сельди в бочке. Многие прислушивались к разговору.

– Да, прямо здесь, – кивнула помощник кассира.

– Однако. И как же это вы казенные средства проворонили, «ответственный сотрудник» Инесса Владимировна?

К счастью, женщина умела держать удар. Вместо того чтобы удариться в рыдания, она принялась рассказывать обстоятельства кражи.

Выяснилось следующее: получив деньги, она положила их в портфель, не ожидая ничего плохого. Здание охранялось милиционером, внутри было много людей, в том числе и знакомых. Мотылькова направилась к выходу и вдруг увидела, что прямо на полу лежат гербовые десятирублевые марки.

Душа ответственного совсотрудника не выдержала такого обращения с финансовыми бумагами. Женщина наклонилась и стала поднимать марки. Одна из них была приклеена. Чтобы отодрать ее, Мотыльковой пришлось освободить обе руки. Она поставила портфель на пол, а когда закончила, выяснилось, что тот исчез, вместе со всем содержимым.

– Так-так, – зацокал языком Колычев. – Это ж каким надо быть знатоком человеческой натуры, чтобы придумать этакую махинацию!

– Тонкий расчет, – согласился Елисеев. – Раньше у вас были подобные случаи?

– У нас нет. Но что-то подобное уже проворачивали в других местах. Где ж это было? – Колычев нахмурился и с сожалением сказал:

– Нет, хоть тресни не помню. Надо будет покопаться в ориентировках.

Он обратился к помощнику кассира:

– Инесса Владимировна, никого подозрительного рядом с собой не видели? Может, толкался кто поблизости, наблюдал за вами или спрашивал?

– Ой, я так сразу и не припомню, – огорченно произнесла Мотылькова.

– А вы повспоминайте, Инесса Владимировна. Вдруг получится? – попросил Елисеев.

– Знаете, – вдруг произнесла потерпевшая, – а ведь вы правы: терся около меня один мужчина…

– Ну-ну, смелее, – подбодрил Елисеев.

– Я ведь только сейчас и сообразила, что он все время возле меня был. Высокий такой, стройный, выправка… знаете, как у офицеров старорежимных.

– То есть человек военный?

– Может быть, – не стала отрицать Мо-тылькова.

– Еще что вспомнилось? Можете подробнее внешность описать?

– Мужчина очень интересный. Лицо умное, интеллигентное. Не удивлюсь, если он и впрямь из бывших. Волосы густые, светлые. Мне еще глаза его очень запомнились…

– Чем, Инесса Владимировна?

– А они у него грустные очень.

Колычев кашлянул.

– Уголки к низу идут, – пояснила потерпевшая. – Он может даже улыбаться, но глаза все равно останутся печальными.

– Цвет какой?

– Кажется, карий.

– С глазами ясно. Вы его лично знаете? Может, встречали где?

– К сожалению, прежде его видеть не довелось. Да и не припоминаю, чтобы в городе успел на глаза попасться. Все же не особо большой у нас город…

– Что по телосложению скажете?

– Знаете, обычное такое телосложение: ни худой, ни толстый…

– Живот есть?

– Есть, но особо не выпирает. А может, у него корсет.

– Одет как?

– Простенько одет: пиджачок светлый, брючки… У нас в конторе половина мужчин в таком виде ходит.

– Плохо. Особые приметы есть? Шрам какой-нибудь, родинка на видном месте…

– Нет, шрама точно не было, – уверенно сказала Мотылькова.

– Теперь напрягите память еще раз: может, еще кто-то возле вас вертелся, на кого вы сразу внимания не обратили?

– Нет. Только он.

– Посмотрите по сторонам, пожалуйста. Может, увидите его здесь? Вдруг не ушел.

Потерпевшая послушно осмотрелась.

– Тут его нет.

– Понятно, – вздохнул Колычев. – Я, конечно, на это и не надеялся, но вдруг… В общем, так Инесса Владимировна, сегодня после обеда, часика в два подойдете к нам, в губро-зыск. Спросите у дежурного Колычева – это я. Он вам покажет, где мой кабинет. Мы у вас показания в письменном виде для следователя снимем. Все поняли, Инесса Владимировна?

Женщина кивнула.

– Тогда можете идти. Мы вас не держим.

– А как же вор?

– Вор… Вора мы обязательно найдем, – твердо объявил Колычев. – А вы впредь будьте бдительны, не позволяйте себе попадаться на бандитские уловки.

Глава 6

Отпустив потерпевшую, сыщики приступили к опросу свидетелей, в первую очередь, пытаясь у них узнать, кто бросил на пол гербовые марки. Это мог быть только преступник или его сообщник. Людей в Губфинотделе было много. Вдруг кто-то да заметил?

Опросили всех присутствующих, но ничего выяснить не удалось. Воры использовали многолюдность в свою пользу. В толкучке внимание у людей рассеивается, все заняты своими делами. Расследовать преступление по горячим следам не вышло. Мужчину с грустным выражением глаз запомнила одна Мотылькова, и то не было никакой уверенности, что история с пропавшим портфелем – не ее рук дело.

– Может, он с другими целями вокруг увивался? – предположил Елисеев.

– Например?

– Гражданочка симпатичная…

– С этим не поспоришь, внешность и у потерпевшей впрямь приятная, – согласился Колычев. – Думаешь, этот тип хотел к ней подкатить?

– Да.

– А потом вроде как передумал?

– Почему нет? О жене вспомнил, о детях, и решил судьбу не искушать.

– Есть еще один вариантец, – заметил Колычев. – Не было никакого воровства, а сама гражданка Мотылькова спектаклю перед нами разыграла.

– Но ведь деньги пропали…

– Пропали. Но почему мы решили, что все было именно так, как рассказывала Мотыль-кова? Не факт, что она рассказала нам правду. Вдруг, наша Инесса Владимировна себе денежки присвоила, а нам поведала наспех сляпанную историю?

– Не исключено, – задумчиво произнес Елисеев. – Губфинотдел она до нашего появления не покидала, спрятать где-то здесь портфель не могла.

– Значит, передала сообщнику: мужу или полюбовнику. Но что-то не очень мне верится в это предположение.

– Верится – не верится, а проверить надо! В нашей профессии гадать по ромашке нельзя, – убежденно заявил Колычев. – Хороши мы с тобой будем, если позволим себя вокруг пальца обвести.

– Тогда что?

– Сначала почву прощупаем. Узнаем, что за фрукт эта Мотылькова. Поговорим с товарищами по работе.

Далеко ходить было не нужно. Подавляющее большинство советских административных учреждений города располагалось на одной улице. Губпромпит вообще находился в соседнем доме.

Там уже знали о чрезвычайном происшествии, приключившимся с Мотыльковой, так что появление сыщиков ни у кого не вызвало удивления. Здесь сыщики разделились: Колычев отправился к непосредственному начальнику потерпевшей, а Елисеев стал расспрашивать ее коллег. Сама Мотылькова отпросилась домой, сославшись на плохое самочувствие. Это очень помогло в расследовании – людей было легче вызвать на откровенность.

Часа через два сыщики встретились.

– Докладывай, – велел Колычев.

– Да особо-то нечего. Мотылькова со всех сторон характеризуется положительно: добросовестный работник, хороший товарищ, в политическом вопросе подкована, член РКП(б). На работе ее ценят и уважают.

– Что известно о личной жизни?

– Замужем. Супруг – рабочий на «Красном пролетарии». Двое детей. Говорят, что живут душа в душу. В общем, хорошие обычные люди. А начальник тебе что рассказал?

– Да то же самое, только другими словами. И секретарь партийной ячейки такую же характеристику выдал. Говорит, что ручается за Мотылькову головой. Не могла она взять деньги. Не могла – и все тут.

– Как бы после нашего визита разговоры плохие не поползли. Скажут, дыма без огня не бывает, а Мотыльковой тут еще работать и работать…

– Что поделаешь, крупная сумма пропала. А нам еще придется дровишек в этот костер подбросить. Двинули к прокурору.

– Зачем?

– За тем самым. Буду ордер на обыск у Мотыльковой просить.

– Что, веришь, будто деньги у нее дома окажутся?

– Не знаю, но проверить обязан. Хотя бы из принципа.

В кабинет прокурора Колычев зашел один, оставив Петра дожидаться в приемной. Вернулся, победно размахивая бумагой.

– Уломал-таки прокурора. Вот ордер.

– Долго ты что-то…

– Быстро только кошки родятся. У нас прокурор – знаешь какой! Ему каждый чих обосновать нужно, а у нас с тобой только подозрения. На них, брат, далеко не уедешь.

Семья Мотыльковой проживала в коммуналке, занимая большую комнату в бывшем доходном доме. Дверь открыла сама потерпевшая. Голова ее была обвязана мокрым полотенцем.

– Еще раз здравствуйте, Инесса Владимировна, – сказал Колычев.

– Вы ко мне? – удивилась она.

– К вам, к вам…

– Но ведь я сама должна была к вам явиться во второй половине дня… Право слово, вы бы не утруждались. Я, хоть и неважно себя чувствую, но все равно бы пришла…

– Мы, собственно, по другому вопросу. Вот постановление на обыск. Ознакомьтесь, пожалуйста.

– Обыск! То есть вы решили, что это моих рук дело? – Женщина устало опустилась на одинокий табурет в длинной прихожей. – Какой позор! Как я теперь в глаза людям смотреть буду!

Из дверей выглядывали любопытные лица соседей. Взяв парочку из них в качестве понятых, сыщики приступили к обыску.

Муж Мотыльковой был на работе, дети в школе. Никто не мешал.

Из общей кухни пахло подгоревшей пищей. Петр невольно сглотнул. С утра на ногах, а во рту и маковой росинки не было. И не понятно, когда еще перекусить удастся. Может, до самого вечера придется голодным ходить.

Сыщики вошли в комнату и осмотрелись. Особой меблировкой она не блистала: двуспальная железная кровать, два топчана для сыновей, шкаф со скрипучими дверцами, стол, который использовали и как обеденный и как письменный, комод, несколько стульев. Над кроватью висела книжная полка. Обои пожелтели от сырости и местами отошли от стен. Возле буржуйки была сложена аккуратная стопочка дров.

– Ну что, приступим. У тебя как – опыт в таких делах есть? – спросил Колычев.

– Всякое бывало. Но не сказать, чтобы большой спец по этой части, – признался Елисеев.

– Все равно лучше, хотя бы с маленьким опытом, чем совсем без никакого. Начинай с правой стороны, я – с левой.

Они приступили к обыску. Колычев распахнул шкаф, раздвинул пропахшие нафталином вещи. Едва сдержался, чтобы не чихнуть: запах был ядреный.

Елисеев выдвинул ящик из старинного комода и в маленькой резной шкатулке из дерева обнаружил улов – свернутые в тугой рулончик совдензнаки. Пересчитал, вышло около трехсот тысяч. Петр только присвистнул.

– Откуда деньги?

– Наши, семейные. На поездку в Москву откладывали. Младшенькому наши доктора не могут диагноз поставить, вот и хотим отвезти в Москву, чтобы показать профессору, – пояснила Мотылькова.

Она взяла себя в руки и говорила спокойным тоном, хотя по-прежнему избегала смотреть на соседей. Стояла, ссутулившись и скрестив руки перед собой. На лице была полная отрешенность от происходящего.

– Ихние это деньги, – внезапно подтвердила понятая – женщина лет пятидесяти с красными натруженными руками.

– А вы откуда знаете? – удивился Колычев.

– Так Инесса давно рассказывала. Про тот, как к дохтуру ходила, про предписание евойные, о том, что коплют на Москву потихонечку, – простодушно ответила женщина. – Промеж нас шибких секретов нетути. Когда под одной крышей живешь, ничего не спрячешь.

Триста тысяч – не шесть миллионов. Елисеев вернул семейные накопления на место.

Других результатов обыск не дал. Парусиновый портфель не нашелся, больше денег в комнате не было.

Извинившись перед Мотыльковой, сыщики покинули коммуналку.

– Отрицательный результат – тоже результат, – философски сказал Колычев. – Теперь будем знать с гарантией, что Мотылькова – честный человек. Сосредоточимся на других версиях.

– Ищем грустного? – догадался Елисеев.

– Ага.

– Как же найти его по такому описанию?

– Вернемся в угро, посмотрим сводки за месяц. Помнишь, я говорил тебе, что уже слышал о похожей краже?

Они зашли в свой кабинет.

– Ты как, проголодался? – участливо спросил Колычев.

– Да утром как поел, так и все… – признался Петр.

Борис словно читал его мысли.

– У меня тоже в брюхе заиграло. Сейчас организуем небольшой перекус.

С этими словами Колычев направился к выходу.

– Ты куда? – окликнул Петр.

– К Левину. У него всегда едой разжиться можно. Одолжу ситного чуток да сахаринчику. Глядишь, попьем чайку. А потом за работу.

Вернулся Борис вместе со смуглым «гимназистом», которого Петр видел на утреннем совещании.

– Осип, – представился Левин. – Для своих – просто Ося.

– Петр.

– Будем знакомы, Петр. Нам с тобой вместе трубить и трубить в уголовном розыске.

Левин пришел не с пустыми руками. Как и предполагал Колычев, «гимназист» оказался запасливым. У него удалось разжиться всем необходимым для чаепития, заменившего сыщикам обед.

– Ты ведь не местный, Ось? – спросил Елисеев, отхлебывая горячий сладкий чай.

– Точно. Что, в глаза сильно бросается?

– Да не то чтобы сильно… Просто говор у тебя не наш, – выкрутился Петр. – У нас на «о» налегают и многие слова переиначивают. Слышал, наверное?

– Ах, в этом смысле… Из Одессы я. Там родился и вырос, учился в одесской гимназии, хотел в университет поступить.

– К нам-то как занесло?

– Война… – Левин загрустил. – Родителей петлюровцы расстреляли во время погромов, прямо у меня на глазах. Я поклялся отомстить. Пошел в добровольцы, попал в Первую конармию товарища Буденного. Потом по комсомольской путевке направили в милицию, прямиком в железнорудский губрозыск. С той поры и ловлю преступников. Такая вот у меня незамысловатая биография…

– Извини. Не хотел тебе душу бередить.

– Ничего! Время такое… У всех горечи в жизни хватает. Эх! – вздохнул Левин. – Поскорей бы социализм построить! Тогда и заживем по-человечески! Как думаешь, построим?