Танатос рулит!

В этом мире жить невозможно, но больше негде.

Даже самоубийца верит в смысл – если не жизни, то смерти.

Когда ты лишен воображения, умереть – невелика штука; когда оно у тебя есть, смерть – это уже лишнее.

1

В последнее время его все чаще тянуло репетировать. Он садился напротив окна, включал тяжелую музыку, брал незаряженный пистолет и подносил ствол к виску. Через минуту, две или три он нажимал на спуск. Репетировал. Так он это называл. Чем не духовное упражнение? Даже если знаешь, что обойма пуста и нет патрона в стволе… ну а вдруг? Маленькое, ничтожное «вдруг», обладающее исчезающей, почти чудесной вероятностью, превращало это пошлое действо в опасное приключение, от которого льдом сковывало кишки и в голову приходили разные странные мысли. В обычном состоянии в голову редко приходят странные мысли. По правде говоря, они невразумительны. Не пропечатавшиеся на извилинах слова, что подобны набранным осыпающимся шрифтом…

Собственно, и без патрона в стволе репетиция обладала психотерапевтическим эффектом. От многократного повторения она становилась своего рода ритуалом – то ли отводящим беду, то ли, наоборот, приманивающим смерть. Кому же понравятся бесталанные дразнилки, исполняемые по чужим либретто энное столетие подряд?

Сколько ни смотри в стену, в темноту или в звездное небо, видишь только себя, свое маниакально искаженное «я» в окружении своих же вчерашних призраков или – что еще хуже – завтрашних призраков. Ему в самом деле казалось, что репетиция – попытка избавиться от этих призраков, потому что никто не принадлежит себе настолько, чтобы встретиться с собой больше одного раза в жизни. Выходило, он тоже даром терял время в ожидании этой встречи. И, если уж она могла состояться где угодно, когда угодно, при каких угодно обстоятельствах, было абсолютно все равно, чем заниматься в период ожидания.

Он снова и снова заставлял себя: Сядь. Закрой глаза. Открой глаза. Смотри. Думай о том, что все это может быть в последний раз. Не играй с собой. «Мыльная опера» закончилась. Вернее, следующая серия пройдет без тебя. Эта мысль куда невыносимее, чем та, что следующей серии вообще не будет. И вообще, тотальный конец света выглядит намного симпатичнее личного выползания через неприметную дверь, которой даже и не хлопнешь как следует… Вспомни всех, кого ты хотел бы сделать своими попутчиками. Что, для этого у тебя недостаточно времени? Ну хорошо, вспомни хотя бы избранных. Самых-самых. Тех, кого ни за что нельзя оставлять здесь, иначе ты этого не переживешь. Ты просто обязан прихватить их с собой – на тот маловероятный случай, если существует ад. И тем более, если ада не существует.

Простое правило – «живи так, будто каждый день последний» – срабатывало далеко не всегда, и на следующий день (а следующие дни пока еще случались) наступало безалкогольное похмелье – давили вина и сожаление, и осознание того, что все равно он ни черта не понял в этой жизни, ни на шаг не приблизился к тайне существования. Тогда он решил попробовать другой путь: искать в непосредственной близости от смерти. Занятие опасное, в чем-то привлекательное, в остальном – отталкивающее всякого, кто на самом деле хотел бы всего лишь научиться жить. Но его не покидало предчувствие, что копать надо где-то в минутной, если не секундной, окрестности небытия. Там, где обнажается все, что скрыто иллюзиями, ложью, гордыней, надеждой и сотнями застилающих глаза миражей.

Тут перед ним встала проблема – как репетировать, не рискуя при этом всерьез. Ведь его целью была жизнь, а не смерть; он мнил себя здоровым искателем истины, а отнюдь не самоубийцей. Но, как ни крути, играть не рискуя означало заигрывать – то есть заниматься очередным дешевым самообманом, который отметил клеймом неудачников и потерянных многие поколения.

Поэтому ему все-таки пришлось репетировать с заряженным оружием, а это уже смахивало на «русскую рулетку».

2

Ничто не предвещало беды.

Ничто не предвещало перемен к лучшему.

День начинался как всегда. И отчего-то возникала уверенность, что и кончится он как всегда – несмотря на всякие там «человек предполагает, а бог располагает…» Это была стабильность во всей своей красе – основа душевного покоя и эмоционального равновесия. Что могло поколебать ее? Только грубое вмешательство извне (не обязательно божественное), либо собственная глупость. Последнее – гораздо вероятнее. Глупость ходила рука об руку со скукой.

NN просыпался рано и быстро. Ему казалось, что сон – это потеря времени, и раз уж она неизбежна, то надо свести ее к минимуму. Соответственно, валяться в постели было еще менее оправданной растратой минут и часов. Правда, если бы у него спросили, для чего такого важного он собирается использовать высвобождающиеся день ото дня кучки времени, он затруднился бы ответить.

Он был свободен, финансово независим, избавлен от ожесточенной борьбы за кусок хлеба – и в результате не знал, что делать со своей жизнью. «Что тебе еще надо, зажравшаяся тварь? – часто спрашивал он себя. – Чего тебе не хватает?» Ну, он-то знал – чего. Веры, любви, надежды, да и самой жизни. Он почти постоянно испытывал ощущение неуловимой утраты – причем чего-то такого, что ему, в сущности, и не принадлежало. Он подозревал: что-то незаметно скользит мимо него. Проходит, пролетает, проползает, проплывает… и прячется в щелях, которыми изобилует состарившаяся реальность. Пытаться достать оттуда это «нечто» было так же бессмысленно, как выковыривать тени из темных уголков. Толку никакого, а можно извлечь на свет дерьмо, о котором прежде – ни слухом, ни духом.

То, что многие люди живут гораздо хуже него, а за жизнь цепляются гораздо сильнее (некоторые при этом умудряются даже ею наслаждаться) ни в коей мере не являлось для него весомым аргументом. Во-первых, старое правило «каждому – свое» еще никто не отменял; во-вторых, он находился там, где находился, и не исключено, что, изменись его обстоятельства радикально и бесповоротно, он превратился бы в такого же жалкого клоуна, теребящего пересыхающее вымя удовольствий, как те, кто вызывал в нем смех пополам с презрением.

В своем презрении к существованию он доходил до того, что всячески культивировал в себе витальность. Он старался употреблять только «здоровую» пищу, не имел вредных привычек, следил за внешностью и даже – ха! – занимался, мать его, спортом. Чем это было, если не чистейшим, вопиющим парадоксом: выбрать день и способ смерти, знать, что доставшийся тебе с рождения в пользование убогий цветничок превратится в горстку пепла, но при этом ухаживать за ним так, чтобы ни одна бацилла, ни один червяк, не дай бог, не опередил его, не сделал за хозяина главную работу? А может, глупец, подсознательно рассчитывал, что и после сможет вкушать взращенные и отравленные плоды?

3

Половина шестого утра. Обыватели еще спят или собираются на работу. Погода отличная. Июньское утро так и просится в вечность, но просуществует недолго, а потому надо спешить. NN вскакивает, забрасывает в себя тертые яблоко и сырую морковь, надевает спортивные трусы и майку, обувает кроссовки и вытаскивает на улицу велосипед.

Он крутит педали под радостный скулеж просыпающегося организма. Организм еще не стар, и нагрузки ему пока в удовольствие. NN знает, что так будет не всегда. Эта мысль причиняет ему едва заметное неудобство, пятнышком присутствует на безоблачном небосклоне. NN и пальцем не пошевелит, чтобы его соскоблить. Он помнит заветы и живет полноценно только потому, что постоянно думает о смерти.

Стадион утопает в зелени и совершенно пуст. NN оставляет велосипед на южной трибуне и начинает свой долгий бег от инфаркта и, следовательно, от незапланированного конца. Ему помогает музыка, проникающая внутрь через наушники mp3-плейера. Сегодня это «Wishbone Ash» – NN бегает под звуки лениво-меланхоличного вокала и вязких гитар. Последнюю неделю он слушает все их альбомы подряд, некоторые – спустя много лет, и тем не менее в его личном рейтинге лучшим остается «Front Page News» семьдесят седьмого, а ведь то был не лучший год для рока.

Он делает свои пятнадцать кругов, и альбом как раз подходит к концу. Отбегав, он перемещается в «качалку» – площадку под открытым небом, где можно вдоволь потаскать железо. Через четверть часа начинает собираться обычная компания: бывшие полицейские Зеба и Хан (у обоих – нетто под сто кэгэ, приличные пенсии, взрослые дети и масса свободного времени), водитель Шустрик (возит какого-то фирмача), бывший преподаватель кафедры физкультуры одной из городских академий Аркадий Вольфович (семьдесят пять лет, напичкан теоретическим материалом, на практике регулярно побеждает в своей возрастной категории в ежегодных марафонах ко Дню города. Правда, соперников у него немного – нация вырождается).

Обмен новостями. Зеба рассказывает, что вчера они с Ханом (и был еще кто-то третий) возвращались с рыбалки на машине. Когда его «нива» остановилась на перекрестке, какая-то тачка сшибла с нее зеркало заднего вида. Догнали. Подрезали. Остановили. Вылезли. Начали разбираться. Оказалось, молодняк. Три сопляка. Разойтись по-хорошему не получилось. Наглые, как… «как не знаю что». Зеба даже бить их не стал. Побрызгал из баллончика – все трое легли. Хан был под градусом, поэтому в виде компенсации разбил им оба зеркала. И заднее стекло в придачу. В общем, рыбалка удалась. Зеба одобрительно хлопает Хана по чугунному плечу; тот, ухмыляясь, изрекает: «Хороший полицейский – мертвый полицейский».

С этим согласны все, особенно Шустрик. О полиции вообще он известно какого мнения, но о Зебе или Хане неизменно отзывается цитатой: «Он, конечно, сукин сын, но он наш сукин сын». Затем Шустрик рассказывает историю о том, как у него на глазах двое парней обули в лапти целую кодлу цыган. Дело было на базаре; парочка умудрилась втюхать цыганам старый пиджак в обмен на новое кожаное пальто. Фишка в чем: показать толстую котлету денег, после чего якобы спрятать их во внутренний карман пиджака, снять пиджак, попросить продавца подержать и примерить кожаное пальто. Продавец немедленно растворяется среди кодлы, покупатели остаются с новым пальто и при своих бабках.

История понравилась; экс-полицейские довольны. Зеба часть службы провел, охраняя заключенных, и еще помнил времена, когда отпускал голодных зэков под честное слово на рынок, чтобы пополнить оскудевшую черную кассу колонии. По его виду не догадаешься, считает ли он те времена хорошими или плохими. NN склоняется к мысли, что все-таки хорошими; честное слово еще чего-то стоило.

Тут появляется Нежное Создание, и разговоры приобретают фрагментарный безматерный характер. Созданию от пятнадцати до двадцати, точнее сказать трудно. За пару лет никто не удосужился выяснить ни его возраста, ни рода занятий, ни даже имени. В любом случае оно годится большинству из присутствующих в дочери, а Вольфовичу – во внучки.

Создание, как обычно, облачено в обтягивающие минишорты и кислотного оттенка топик, почти не скрывающий двух выпуклостей спереди и цветной татуировки в виде дракончика, поднимающейся по хребту откуда-то из межъягодичной щели (уф-ф!).

Создание начинает невозмутимо разминаться, задирая гладкие до умопомрачения ножки возле шведской стенки. Шустрик, который имеет дочь примерно такого же возраста, приседает с отсутствующим видом. Аркадий Вольфович на правах эксперта и старого импотента иногда дает Нежному Созданию советы физкультурного содержания. Зеба и Хан отрешенно пыхтят.

Стонет железо. Стонет либидо. NN беззвучно выдыхает тоску по женскому телу. Нежное Создание имеет к этому весьма опосредованное отношение. Оно – не более чем символ упущенных возможностей и заведомых невозможностей. Последние проистекают из сложного характера NN. Томления плоти надежно отделены от его второго «я» ширмой с надписью «Мертвым уже ничего не надо», и, хотя у него давненько не было бабы, он не испытывает по этому поводу никаких затруднений – выше пояса. Мысль о том, что в любой момент он может набрать один из трех телефонных номеров на выбор и снять озабоченность, вселяет в него оптимизм ближнего прицела, а это благотворно воздействует на его настроение.

Итак, он качает пресс, глядя попеременно то в небо на инверсионный след пролетающего лайнера, то на задорно подпрыгивающие грудки Создания, которое ловко упражняется со скакалкой. Оба зрелища по-своему прекрасны. NN задает себе вопрос, отчего ему ну абсолютно не хочется путешествовать или, скажем, познакомиться с Созданием поближе. Эдакое старческое высокомерие. Или уже слабоумие? Сколько себя помнил, он будто болтался где-то в вакууме вдали от обычных стимулов и стимуляторов. И это при том, что образ жизни он вел вполне оседлый. С рождения жил на суходоле, в городе, недостаточно старом, чтобы тайна времени сгустилась и проступила сквозь камни, и лишенном вида на океан, беспрестанно повторяющий приговор вечности. Помнится, в юности он было до того романтичен, что пытался мастерить модели парусников. Каким же разочарованием было для него узнать, что земля кругла, словно ноль! В убожестве глобуса ему уже тогда чудилась насмешка: вот и беги по кругу, а в конце вернешься туда, откуда вылез – в слабоумие, памперсы, абсолютную зависимость от братьев по разуму. Концепция бога, с которой его позже ознакомили, доказывала лишь человеческое ничтожество: до чего все плохо, если возникла нужда изобрести себе в утешение свое же всемогущее подобие! С тех пор все утекло, как талый снег; осталось только скромное пожелание умереть по собственному выбору.

…Наконец Нежное Создание удаляется походкой ангела – еще не падшего, но гуляющего по краю. Шустрика выгавкивает по мобильнику шеф. Спустя полчаса NN в компании Зебы и Хана неспешно покидает стадион. Они расстаются на перекрестке. На обратном пути NN замечает, как Нежное Создание, уже переодетое в рубашку, джинсы и походные ботинки, залезает в остановившийся на обочине черный кроссовер. Водителя он не видит – боковые стекла затемнены.

Солнце уже поднялось высоко и начинает припекать. Усиливается юго-западный ветер, несущий жару.

NN медленно крутит педали, возвращаясь домой. Новый день открыт перед ним, как супермаркет, в котором нечего покупать. Все, что его интересовало, он уже перепробовал. Остальное либо ему не по карману, либо пылится на полках после прошлогодних распродаж.

4

Район, в котором жил NN, когда-то считался спокойным и тихим. Теперь это было далеко не так. Уютный исторический центр превращался в ублюдочно-деловой, судорожно натягивая новую личину на рыхлые кости. Получалось что-то вроде старого морфиниста, решившего позировать для гламурного журнала. Выигрывали, как всегда, те, кто был у кормушки или ждал своей очереди. Зато на улицах и во дворах добавилось разного сброда – по большей части нездешнего происхождения.

В этом NN еще раз убедился, когда подъехал к дому. По двору шатался какой-то пропойца в длинном, грязном и теплом, не по сезону, пальто. Завидев NN, замахал руками и заорал:

– Эй, спортсмен, дай двадцатку ветерану!

Придумывать что-то новое было лень. Отделался классикой:

– А ключ от квартиры?

Пропойца остановился, заткнулся и проводил его злобным взглядом.

Тем же вечером NN приготовился вкусить незаслуженный отдых. Тут и стаканчик шотландского виски нарисовался, и циферки, выхваченные лучом DVD-проигрывателя, начали складываться во что-то трагически-эротическое, сильно смахивающее на Монику Белуччи, и расползлись по углам проклятые вопросы, и болото бессмыслицы чавкало не выше колен. В общем, это был не самый худший вечер – до тех пор, пока не раздался стук в дверь.

Не звонок, но стук.

NN раздраженно отставил стакан и ругнулся вполголоса. Он находился в той поре, когда от внезапных звонков и от непредвиденных посещений не ждешь ничего хорошего. А в стуке ему вообще почудилось что-то архаичное, глубинное, обращенное к подавленным инстинктам. Он замер и подождал. Затаился – вдруг это «что-то» минет его, как бывало уже не раз. Но стук повторился, на сей раз гораздо более настойчивый и громкий.

NN ухмыльнулся. На память ему пришел старый анекдот о смерти, постучавшей в дверь («– Ну и что? – Ну и всё»). От анекдота мысли стремительно метнулись к весьма вероятной перспективе. Что произойдет, если он сдохнет здесь, в своем одиноком жилище? Пожалуй, его найдут не сразу. Пару-тройку дней он будет разлагаться, и соседи хватятся только тогда, когда почуют запашок. От такой смерти тянуло чем-то слегка непристойным, и утешало лишь одно: у него есть шанс пережить летаргический сон. А сдохнуть он постарается как-нибудь иначе, где-нибудь на природе. Природа терпеливо ждала.

Чего не скажешь о некоторых двуногих. Стук сделался почти паническим. NN подумал, уж не прорвало ли трубу, и отправился открывать. Глянул в глазок – по ту сторону двери стоял человек, одетый как-то странно. Сказать точнее было трудно, лампочка на площадке почему-то светила совсем тускло и вдобавок мерцала, будто задуваемая ветром свеча, хотя еще час назад, когда NN возвращался из магазина, он без труда попал ключом в замочную скважину.

– Чего надо? – спросил NN через дверь. Его и без того паршивое настроение ухудшалось с каждой секундой – заметим, без очевидных причин.

Человек заговорил на незнакомом языке. Он явно спешил и явно просил о чем-то. Если бы он при этом жестикулировал, до NN, возможно, дошло бы, чего он хочет. Но ему было не до жестикуляции. Пару секунд спустя NN понял почему. Свет вспыхнул ярче, и эта вспышка выхватила из сумерек кое-какие подробности.

Во-первых, незнакомец был одет в позаимствованный у кого-то костюм, причем прямо на голое тело. Во-вторых, этот плохо сидевший и слишком просторный костюм был залит кровью. И в-третьих, из правого плеча бедняги торчал обломок стрелы. Похоже, каждое движение причиняло ему нешуточную боль, и он поддерживал правую руку левой. И все это время говорит, говорил, говорил. Умолял, не иначе.

Свет снова сделался тусклым, оранжевым и мерцающим, однако облик незнакомца уже намертво запечатлелся в памяти у NN. Он протянул руку к замку, но тут из-за двери раздался гул. Он не слышал раньше ничего подобного. Сопутствующий инфразвук был такой силы, что желудок выворачивался наизнанку, а голова превращалась в гудящий колокол.

NN зажмурился и зажал ладонями уши. Последовавшую затем вспышку невероятной яркости он увидел даже сквозь сомкнутые веки – это почти наверняка спасло его от слепоты. Некоторое время перед закрытыми глазами еще пульсировали и расползались багровые кольца, а спустя несколько секунд он осознал, что наступила полнейшая тишина.

NN приоткрыл один глаз. Видел он сносно, вроде не хуже, чем до вспышки, и снова приблизил лицо к глазку, готовый отпрянуть в любой момент. На площадке было пусто, а лампочка светила как прежде – ровно и достаточно ярко, чтобы различить номер на противоположной двери.

5

NN вернулся в комнату, снял с книжной полки «Тайную доктрину» и достал из нее пистолет, который купил года три назад через адвоката мафии. Во всяком случае, так называл того седовласого человека один общий знакомый, а «адвокат» не называл себя никак. NN до сих пор не знал даже его имени. И, честно говоря, предпочел бы никогда не узнать.

«Тайная доктрина» подходила для хранения серьезной пушки как нельзя лучше – это был толстый и тяжелый том большого формата, внутри которого NN аккуратно вырезал соответствующее углубление – воистину «тайное». Держа пистолет наготове, он вышел в коридор, отворил замок и медленно приоткрыл дверь.

Чего он ожидал? Что в образовавшуюся щель просунется рука лежащего на площадке и истекающего кровью человека? Вряд ли. Это было бы слишком просто. Что-то подсказывало ему: теперь не будет ничего простого. Он очутился в своей «сумеречной зоне», где придется столкнуться с вещами, которым едва ли найдется удобоваримое объяснение. Пока еще с трудом верилось в это, хотя что же, подобный расклад его почти устраивал – по крайней мере на какое-то время стало не так скучно жить…

Он открыл дверь пошире. Пусто. Только несколько пятен на бетонном полу, которые могли быть и кровью, хотя выглядели совсем не свежими.

NN вышел на площадку. Еще не избавленный новыми обстоятельствами от обывательских комплексов, он опустил пистолет и спрятал его за бедром на тот случай, если соседи наблюдают за ним через глазок. Разрешения на ношение и хранение оружия у него не было. Он спустился по лестнице на один пролет – никаких признаков борьбы или нападения. Таинственный посетитель исчез – но, как выяснилось чуть позже, не бесследно. Если он вообще существовал, поправил себя NN. Впрочем, поправил не всерьез – он был неплохого мнения о своей устойчивости к галлюцинациям.

Это мнение сделалось еще более лестным, когда он вернулся к двери. Ему показалось, что ее «антивандальное» (словечко из рекламного проспекта) покрытие немного посветлело и приобрело красноватый отлив. Конечно, это могло быть иллюзией. Но вот что наверняка иллюзией не было: в определенном ракурсе на поверхности двери становилась различимой тень – человеческий силуэт в натуральный рост с торчащим над плечом древком стрелы. Силуэт имел вполне четкие очертания. NN подумал, что, наверное, примерно так выглядели тени на уцелевших стенах, оставшиеся после ядерного взрыва в Хиросиме.

Он потрогал дверь. Теплая.

Ему сделалось не по себе.

Но его ожидал еще один сюрприз. На коврике перед дверью лежал предмет, которого он почему-то не заметил сразу. Это было тем более странно, что предмет не сливался с фоном и отличался весьма необычной конфигурацией. Еще до того как NN впервые прикоснулся к находке, ему пришло в голову, что это ключ. Вероятно, потому, что к ней был прицеплен обыкновенный металлический брелок с номером 8. Сам предмет мало чем напоминал ключ в привычном смысле слова. Он был сделан из многократно и замысловато согнутой тонкой бронзовой ленты, превращенной в некое подобие плоского лабиринта. Одна его часть и в самом деле смахивала на ажурную рукоятку, зато для другой вряд ли сыскалась бы подходящая замочная скважина – настолько сложной она получилась.

NN повертел предмет(внутренний голос настаивал: ключ) в руке. Приятная тяжесть. Тусклый желтоватый отлив. Без всякого сомнения, старая вещь. Знал бы он, насколько старая, – может, выбросил бы от греха подальше. Но он не знал. Вдобавок эта штука будоражила воображение, а такого с NN давненько не случалось. Обстоятельства, при которых она к нему попала, позволяли предположить все что угодно относительно ее статуса. Это могла быть просто потерянная безделушка или нечто бесценное, оставленное ему на хранение. Или переданное по наследству? То, что с находкой в любом случае следует быть осторожным, он чувствовал интуитивно.

Он вернулся в квартиру, запер дверь и некоторое время стоял в темном коридоре, прислонившись к стене. В одной руке – ключ, в другой – пистолет. Тяжесть последнего уже не успокаивала. NN еще ничего не понимал, но на уровне предчувствий у него не осталось сомнений в том, какой из двух предметов опаснее.

6

С какого-то момента он почувствовал себя другим человеком. Подмена произошла исподволь – странная, почти пугающая. Хотя, вроде бы, догадывался: внутреннее «я» предельно зыбко; границы размыты; внешние признаки легко подделать. Можно верить всему, но верить ничему нельзя. Оба крайние случая – тяжелые, неизлечимые и приводят к летальному исходу. Как, впрочем, и все промежуточные. Кому гарантировано, что, однажды проснувшись, он найдет себя на прежнем месте?

«А может быть, кто-то хотел, чтобы я подобрал ключ?» – пришло ему в голову в начале очередной бессонной ночи.

Подобрал ключ. Игра слов не на шутку раздражала его. Он сделал только половину дела, использовал только один смысл. Он не представлял, к чему мог бы подойти этот кусок миниатюрного лабиринта, помещавшийся в ладони. Указательный палец маниакально скользил по всем его изгибам, уже блуждал, как потерянный странник, снова и снова повторяя замкнутый безвыходный путь, и ни на что не указывал, отлынивал от своих прямых обязанностей, – в то время как NN пытался найти выход – пока еще из другой, умственной ловушки, в которую загнал себя сам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.