Теневой Комитет
- -
- 100%
- +
Пролог
Он понял, что за ним наблюдают, когда заметил запах. Не табака. Не дешёвого одеколона.
Чего-то чужого. Холодного. Химического.
Давид стоял в прихожей собственной квартиры и не решался закрыть дверь. Он был уверен: несколько часов назад здесь был кто-то ещё.
Квартира выглядела как всегда. Те же стены. Та же тишина. Но тишина бывает разной. Бывает пустая. А бывает такая, в которой кто-то только что ушёл.
Его взгляд упал на коробку из-под обуви, стоявшую у стены. Он не заказывал доставку. Консьержка не звонила.
Сердце пропустило удар.
Он медленно присел, словно боялся спугнуть пространство. Коробка была холодной и слегка влажной – её принесли совсем недавно.
Внутри лежал дневник.
Кожаный переплёт. Потёртые края. Золотое тиснение с именем, от которого у Давида сжалось горло.
Сурен Арцруни.
Его дед умер больше двадцати лет назад.
Поверх дневника лежало письмо.
«Если ты читаешь это, значит, всё идёт по плану. Значит, ты был в Гюмри. И значит, ты готов».
Давид медленно сел на пол. Он ещё не знал, что эта находка поставит точку в его прежней жизни.
Но он уже понял главное: правду хранили не в архивах.
Её охраняли люди.
Глава 1.Тени из прошлого
Часть 1. Разбитые мечты
Холодный осенний ветер завывал в улицах ночного Еревана. Он бился в стекла квартиры на седьмом этаже, принося с собой запах дождя и стылого асфальта.
Город внизу жил своей жизнью: торопливые фары пронзали темноту, витрины кафе бросали на мокрый тротуар теплые, обманчивые пятна света. Но здесь, в полутемной комнате, царила тишина, густая и тяжелая, как пыль на нераспечатанных книгах.
Давид Арцруни сидел в глубоком кресле у окна, наблюдая, как капли дождя медленно стекают по стеклу, оставляя за собой мокрые, извилистые следы.
В его руке был бокал с коньяком. Янтарная жидкость почти не убывала. Он не хотел пить; ему просто нужно было что-то держать в руке, какой-то якорь в этой оглушающей тишине.
Тридцать пять лет.
Возраст, когда у других уже есть все: карьера, дом, смех детей. Что успел он? Что оставил после себя?
Пустоту. И вопросы, на которые не было ответов.
Его взгляд машинально скользнул по комнате. Ноутбук в спящем режиме на письменном столе – портал в прошлое, поглотивший его жизнь. Стопки распечаток, карт и оцифрованных архивных справок. А на журнальном столике перед ним – два предмета, два полюса его нынешнего существования.
Фотография Ани. И письмо.
Он потянулся к фотографии. Молодая женщина с огромными темными глазами смеялась, глядя прямо на него. Снимок был сделан три года назад, в Дилижане, в тот день, когда они еще верили, что у них все получится.
Тогда ее смех казался ему обещанием. Теперь – приговором.
Он закрыл глаза, и тишина взорвалась ее голосом. Это случилось здесь же, в этой комнате, три месяца назад.
– Я ухожу, Давид.
Он обернулся. Ани стояла в прихожей с небольшой дорожной сумкой. Не чемодан. Сумка. Значит, она приняла решение не сегодня. Она уходила по частям, а он, поглощенный своими тенями, этого даже не заметил.
– Что? Ани, подожди. Я… я почти закончил. Этот проект…
– В этом и проблема, Давид. – Ее голос был усталым, без слез, без истерики. Эта спокойная окончательность пугала больше, чем крик. – У тебя всегда «этот проект». Сначала диссертация о падении Первой Республики. Потом расследование о ГУЛАГе. Теперь этот… этот твой «Немезис».
– Это важно, – глухо сказал он. – Это наша история.
– Это их история, Давид. Мертвых. – Она подошла к нему, и в ее глазах больше не было того смеха, что на фотографии. Только бесконечная, тусклая печаль. – Ты не живешь настоящим. Ты гонишься за призраками, а я не хочу быть их частью.
– Ани…
– Я не живу ни в настоящем, ни в будущем. Я жду тебя. Я всегда тебя жду. Ты помнишь, когда мы в последний раз просто гуляли? Не ходили «по местам» твоего расследования, а просто гуляли?
Он молчал. Он не помнил.
– Мне тридцать два, Давид. Я хочу детей. Я хочу мужа, который возвращается домой. А ты не возвращаешься. Даже когда ты здесь, ты в своих архивах, в своих мыслях. Ты проводишь ночи с мертвецами, которые, кажется, тебе интереснее, чем я.
– Это неправда.
– Это правда. – Она провела рукой по его щеке, колючей от двухдневной щетины. – Я любила тебя за эту увлеченность. Я верила, что ты можешь изменить мир. Но ты не хочешь его менять, Давид. Ты хочешь в нем утонуть. Ты копаешься в документах, которые должны были вывести на свет неизвестные страницы истории, но они лишь похоронили под собой нашу жизнь.
Она отступила на шаг. – Я уже не та Ани, которая была готова парить в небе и искать адреналин. Я хочу просто быть хранительницей очага. А не седеть одна, днями и ночами ожидая, приедешь ли ты, или за тобой придут… – она горько усмехнулась, – люди в погонах или люди, похожие на шкафы.
Она говорила о его недавних попытках копать под современные связи «Теневого комитета».
– Я уже приняла свое окончательное решение, Давид. Прости, но наша история на этом заканчивается. Прощай.
Она ушла. Дверь закрылась мягко. Он остался стоять посреди комнаты, оглушенный не ее уходом, а тем, насколько правы были ее слова. Он сам это разрушил.
Давид открыл глаза. Комната была по-прежнему пуста. Он сделал большой глоток коньяка. Горечь обожгла горло.
Он сам это разрушил. И теперь, когда Ани ушла, у него не осталось ничего, кроме них. Призраков.
Его взгляд упал на второй предмет на столе. Старый, пожелтевший конверт. Письмо от старого знакомого его семьи из Гюмри, единственного, кто еще помнил его дедов.
Он медленно вытащил сложенный вчетверо лист бумаги. Почерк был дрожащим, старческим, но нажим оставался твердым.
«Давид, Время пришло. Я больше не могу хранить эту тайну в одиночку. Твой дед Татевос оставил тебе то, что ты должен увидеть своими глазами. Приезжай в Гюмри. Не ищи меня в городе. Приходи туда, где он лежит. На старое кладбище. Поспеши. Тени прошлого становятся длиннее. Гурген»
Он допил коньяк. Боль снова накрыла его, но теперь к ней примешивалась холодная, колючая решимость. Ани была права. Он одержим.
Но раз уж он потерял все из-за этих призраков, он, по крайней мере, должен посмотреть им в глаза.
Он встал и взял со спинки стула куртку. Пора ехать в Гюмри.
Часть 2. Город призраков
Маршрутка до Гюмри была старой, дребезжащей и пахла смесью дизельного топлива, дешевого табака и чего-то неопределенно-кислого, въевшегося в обивку сидений.
Давид сидел у окна, прислонившись лбом к холодному, вибрирующему стеклу, и смотрел, как Ереван растворяется в утреннем тумане.
Он уехал, не ложась спать. Решение, принятое на дне бокала, окрепло к рассвету. Он просто собрал рюкзак, запихнув в него ноутбук, зарядное устройство и смену белья.
Он не знал, что ищет. Точнее, он боялся себе в этом признаться. Он искал оправдание.
Оправдание тому, что он пожертвовал своей любовью, своим настоящим ради… чего? Ради теней, которые его отец и мать так старательно обходили молчанием?
Остальные пассажиры – студентка с наушниками, пожилая пара, дремлющая в обнимку, хмурый мужчина в кожаной куртке – жили в своем мире. Они ехали по делам, к родным. Они были частью жизни. А он был вырван из нее.
Он был наблюдателем, призраком, едущим в город призраков.
Дорога вилась по каменистым холмам, пейзаж за окном был монохромным и суровым. Редкие рощи, голые в преддверии зимы, цеплялись за склоны, как последние, отчаянные мысли.
Давид то и дело закрывал глаза, но вместо сна перед ним вставало лицо Ани.
«Ты проводишь ночи с мертвецами…»
Она была права. Но теперь эти мертвецы были единственными, кто у него остался.
Через два часа маршрутка въехала в Гюмри.
Город встретил его иначе, чем Ереван. Если Ереван был суетливым, нервным, живущим настоящим, то Гюмри, казалось, застыл во времени. Время здесь текло медленнее, словно давая возможность каждому, кто сюда приезжал, почувствовать его душу.
Давид вышел на вокзале, и его тут же окутал резкий, холодный ветер. Небо было низким, свинцовым. Сердце города билось не в новостройках, а в старых кварталах, вымощенных темным камнем.
Он не поехал в гостиницу. Он не пошел искать адрес того «старого знакомого», написавшего письмо. Он знал, куда должен пойти в первую очередь.
– Кладбище «Турки майла», – глухо сказал он водителю старой «Волги», единственному таксисту, которого он увидел.
Водитель, пожилой мужчина с высеченным из камня лицом, кивнул, не задавая вопросов. В Гюмри на старые кладбища ездят не на экскурсии.
Часть 3. Правда из могилы
Таксист вез его по городу молча. Давид попросил ехать через центр. Он хотел увидеть то, о чем читал в письме.
Гюмри был не похож ни на один другой город. Это был музей под открытым небом.
Таксист, угадав в нем приезжего, нехотя кивнул в сторону главной площади: – Площадь Вардананц. Наше сердце.
Величественные здания XIX века из черного туфа окружали площадь, словно молчаливые стражи, помнящие и царских офицеров, и купцов, и комиссаров.
Но взгляд Давида приковала церковь. – Сурб Аменапркич, – сказал водитель, заметив его взгляд. – Всеспаситель.
Ее купола, словно корона, венчали панораму. Давид видел шрамы на ее стенах – следы землетрясений и войн. Она стояла, пережив всё, храня в себе тепло молитв и надежд тысяч людей.
Этот город, который его семья когда-то строила и которому помогала, был живым свидетелем их взлета и их падения.
Машина остановилась у старой каменной ограды. Кладбище раскинулось на склоне холма в старом районе «Турки майла».
Здесь было тихо – слишком тихо, как будто само время остановилось. Ветер с гор пробирался сквозь каменные надгробия, шепча древние тайны.
Давид шел по узкой дорожке, его дыхание было тяжелым. И вот он ее нашел.
ТАТЕВОС АРШАКЯН1895 – 1975
Никаких эпитафий, никаких слов о заслугах, только сухие даты. Как будто его дед был просто строкой в архиве истории.
Давид опустился на одно колено. Холодный камень обжигал пальцы. Он провел ими по высеченным буквам. – Прости, – прошептал он. – Прости, что не приходил раньше…
Тишина. Только шелест сухой листвы да редкие, тоскливые крики ворон.
– Вы внук Татевоса?
Давид вздрогнул. Голос раздался неожиданно – хриплый, с оттенком усталости, но твердый.
Он резко обернулся. Перед ним стоял пожилой мужчина – высокий, с седыми волосами и глубоко посаженными глазами. На нем был поношенный, но аккуратный плащ. Старик смотрел прямо на него, словно видел насквозь.
– Да, я его внук, – ответил Давид, поднимаясь на ноги. Он обвел взглядом серый камень и неуверенно добавил: – Я искал семейный склеп… Мама говорила, он был известным человеком. Почему здесь только… даты?
Мужчина кивнул, переводя взгляд на могильную плиту: – Значит, вы ничего не знаете.
Давид почувствовал, как внутри него растет напряжение. Он смотрел в глаза старику, но там было только прошлое – тяжелое, безжалостное. – Что вы имеете в виду? – спросил он наконец.
Старик тяжело вздохнул: – Ты знаешь, кем были твои предки, мальчик?
– Они были предпринимателями, – ответил Давид. – Владели торговыми домами, фабриками. Их… «национализировали».
Старик горько усмехнулся: – «Национализировали». Красивое слово для грабежа. Но это было не самое страшное. Это была только прелюдия. Забрать имущество было мало. Им нужно было забрать честь и жизнь.
Давид сжал кулаки: – Их объявили врагами народа?
– В 1937-м за ним пришли, – тихо сказал старик.
Давид замер. – Ночью?
Старик медленно кивнул: – Они всегда приходили ночью. Приехали на «Черных воронах». Постучали в дверь. Дали пять минут на сборы.
– И что было потом? – голос Давида дрогнул.
Старик посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом: – Он попал в Магадан.
Давид моргнул. Слово прозвучало чужеродно, страшно. Он слышал о Сибири, о лагерях, но это конкретное, ледяное название… – Магадан… – повторил он.
– Лагерь особого режима, – подтвердил старик, и его голос стал глухим, словно он говорил из-под земли. – Ты не знаешь, что это. Это не тюрьма. Это место, где из человека вымораживают душу. Минус сорок зимой – это не холод. Это физическая боль, которая не отпускает тебя ни на секунду. Это когда ты перестаешь чувствовать пальцы, а потом перестаешь чувствовать, что они у тебя были.
Он замолчал, глядя куда-то сквозь Давида. – Пища… – он сплюнул на землю. – Гнилая капуста, в которой плавают рыбьи глаза, да кусок хлеба, тяжелого, как камень, и такого же мокрого.
– Они работали на лесоповале и в рудниках. До изнеможения. – Старик сделал шаг ближе. – Знаешь, что такое изнеможение по-магадански, мальчик? Это когда твой напарник падает в снег, а ты смотришь на него и единственное, что ты чувствуешь, – это зависть.
– Зависть?
– Потому что ему уже не больно. А конвойный просто бьет его сапогом по лицу и идет дальше. Кто падал – не вставал. Они не просто убивали. Они ломали людей, заставляли их забыть, что они люди.
Давид представил, как его дед, гордый наследник рода, в рваном бушлате, с обмороженным лицом, работает среди преступников и сломленных профессоров. – Сколько… сколько лет он там провел?
– Шестнадцать.
Шестнадцать лет ада. Давида качнуло. Злость. Боль. Несправедливость. Вся боль, которую он копил после ухода Ани, вся его одержимость прошлым внезапно обрела фокус. Это была не «погоня за призраками». Это была реальная, кровавая рана.
– В 1954-м его «помиловали», – старик снова усмехнулся, и это был страшный, беззубый смех. – Потому что умер Сталин. Их главный палач сдох.
– И он вернулся?
– Вернулся. Но не сюда. Ему запретили возвращаться в родной город. Он пережил всё. И всё равно остался изгнанником.
Давид молчал, сжимая зубы. – Он умер в 75-м, – сказал он, глядя на плиту.
– Да. Но похоронили его здесь только спустя 16 лет.
Давид резко посмотрел на старика: – Что?
– Его тело перезахоронили только после распада Союза. В 91-м. Старый друг, Сурен Арцруни, и твоя мать привезли его сюда. Его память тоже была под запретом.
Давид опустил голову. Слова старика эхом отдавались в его сознании. Ярость сменялась тупой болью. Он понял, что ничего не знал.
Нарушив молчание, неизвестный мужчина протянул Давиду старый, пожелтевший конверт: – Тут есть ответы на твои вопросы, мальчик, но ты их сейчас не открывай. Встретимся с тобой завтра в час дня здесь же.
Давид был настолько ошеломлен, что не заметил, как незнакомец исчез так же незаметно, как и появился.
Часть 4. Правда, молчание и раскол
Давид стоял, опустив голову. Слова старика эхом отдавались в его сознании, каждая фраза врезалась в память, как осколок стекла.
Шестнадцать лет. Магадан. Запретили возвращаться. Память под запретом.
Он чувствовал себя опустошённым, раздавленным грузом услышанного. Ярость, что клокотала в нем, постепенно стихала, сменяясь тупой, всепоглощающей болью и осознанием масштаба трагедии.
Он поднял глаза на могильную плиту. «Татевос Аршакян. 1895-1975»
Даты жизни, уместившиеся в короткую строку, скрывали за собой целую пропасть страданий, потерь и несправедливости. Он снова опустился на колени, коснулся пальцами холодных букв.
– Я отомщу за тебя, дед, – прошептал он одними губами, сам не веря в дерзость этих слов. – Я узнаю правду, чего бы мне это ни стоило.
В этот момент его взгляд случайно упал на собственную руку. Он увидел, что сжимает в ней пожелтевший конверт, который ему дал старик. Пальцы онемели, так крепко он его держал.
Он поднес его к глазам. На нем не было адреса. Только его имя. «Давиду».
Сердце пропустило удар, а затем забилось быстрее, глухо, как молот по наковальне. Он узнал этот почерк. Это был не почерк «старого знакомого».
Это был почерк Сурена Арцруни.
Его другого деда. Любимого деда, деда-интеллигента из Еревана, который умер, когда Давиду было двенадцать. Деда, который рассказывал ему истории о справедливости, но, как и все, никогда не рассказывал эту историю.
Это было невозможно. Сурен умер больше двадцати лет назад.
Давид понял, что это не было простым совпадением. Старик на кладбище. Это письмо. Слова, которые он только что услышал. Все это было связано. Все это было частью какого-то страшного, жестокого спектакля, который разыгрывался десятилетиями, и теперь, наконец, занавес начал подниматься.
Дрожащими пальцами он разорвал ветхую бумагу конверта. Внутри лежал один лист, исписанный тем же знакомым, четким, но слегка наклоненным почерком.
Он начал читать, стоя там, среди могил, под серым небом Гюмри.
«Дорогой Давид, если ты читаешь это письмо, значит, я уже ушёл. Но я не мог уйти, не рассказав тебе правду. Ты должен знать, что случилось с нашей семьёй. Ты должен понять, почему мы потеряли всё, что имели. И ты должен узнать, кто стоит за этим».
Давид сглотнул.
«Твой дед, Татевос Аршакян… вместе со мной и нашим другом Гургеном Хачатуряном мы мечтали о свободной и независимой Армении…»
Гурген Хачатурян… Давид похолодел. Неужели… тот старик на кладбище?..
«Нас объявили врагами народа только за то, что мы имели национальные взгляды. Твой дед был арестован в 1937 году… Его отправили в лагерь, где он провёл шестнадцать лет».
Руки Давида задрожали. Старик не солгал. Шестнадцать лет.
«Гурген, твой дед и я – мы выжили в ГУЛАГе. Мы выжили, но какой ценой? Мы потеряли всё, что любили…»
Он дочитал письмо до конца, до слов«никто кроме тебя не сможет». Пальцы дрожали, а сердце сжалось от боли. Все, что он знал о своей семье, оказалось лишь тенью правды. Мир вокруг потерял краски, звуки стали приглушёнными.
Он медленно сложил письмо и спрятал его во внутренний карман куртки, рядом с сердцем, которое, казалось, вот-вот разорвется.
Он покинул кладбище, как во сне. Ноги двигались механически. Он не помнил, как вышел за ворота. Он просто шел.
Город, который утром казался ему трагически красивым музеем, теперь выглядел иначе. Он был мертв. Дома из черного туфа больше не шептали истории о былом величии. Они кричали.
Каждая резная дверь, каждый ажурный балкон казались ему теперь насмешкой – декорациями, за которыми скрывался грабеж, страх и «Черные вороны». Весь этот город был местом преступления, а он, Давид, был первым, кто это заметил.
Он шел, не разбирая дороги. «Шестнадцать лет». Это словосочетание билось в его черепе, как пойманная птица. Он пытался представить себе это. Шестнадцать зим в Магадане. Шестнадцать лет минус сорок. Шестнадцать лет гнилой капусты и работы до изнеможения.
Он остановился посреди улицы. На него чуть не налетела женщина с коляской. Она что-то сердито сказала, но Давид ее не слышал. Он смотрел на ее ребенка, и в его голове была только одна мысль: его дед ушел в этот ад молодым человеком, а вернулся…
«Он не сломался?» – спросил он старика. «Сломался. Просто ты этого не увидел».
Он сам не заметил, как оказался в какой-то дешевой гостинице. Потрескавшиеся стены в коридоре, запах сырости и чего-то жареного. Администратор, сонная женщина в вязаной кофте, равнодушно взяла деньги и протянула ключ.
Номер был холодным. Он не раздеваясь сел на кровать с промятым матрасом. Он смотрел на трещину в потолке, которая была похожа на карту неизвестной реки.
Шок начал отступать, и на его место пришла не просто боль. Пришло понимание.
Он вспомнил свое детство. Вспомнил мать. Вспомнил, как в детстве он, как и все мальчишки, спрашивал: «Мам, а дед Татевос был героем?» И она всегда отвечала с какой-то странной, напряженной улыбкой: «Он был очень хорошим человеком, Давид. Очень честным». И все. Разговор обрывался.
Теперь он понял, почему он обрывался.
Он вспомнил тот день, когда спросил ее, почему она плачет, глядя на старую фотографию. Она тогда отмахнулась, сказала, что просто «вспомнила».
«…разговоры про деда заканчивались в тот момент, когда мать начинала сильно плакать и как будто задыхаясь от жуткого чёрного пламени».
Он вскочил. Дыхание перехватило.
Она знала. Мать все знала.
Она знала про Магадан. Она знала про шестнадцать лет. Она знала про тайное перезахоронение. Она знала, что ее отец был не просто «репрессирован», а сломлен, уничтожен и стерт из истории.
И она молчала.
Вся его жизнь, все его детство, все ее «защитить тебя» – все это было ложью. Ложью во спасение, ложью из любви, но от этого не менее чудовищной.
Его мысли разрывались. Кто был виноват? Кто обрек его семью на страдания? И главный вопрос, который бился в висках, заглушая все остальные: Почему они молчали?
Он достал телефон. Пальцы не слушались, они дрожали от ярости, которую он не мог подавить. Он набрал номер. Ее голос на другом конце провода звучал устало, но она сразу поняла, что что-то случилось.
– Давид? Что случилось? Который час…
– Мама. – Он старался, чтобы голос не дрожал, но у него не получилось. Он звучал как чужой, как у того старика на кладбище. – Я в Гюмри. Я… я на могиле деда Татевоса.
На другом конце провода наступила оглушающая тишина. Он слышал только ее прерывистое дыхание. – …Как ты узнал? – наконец тихо спросила она.
– Мне передали письмо. От деда Сурена. – Он сделал паузу, давая ей осознать вес этих слов. – И я встретил человека. Гургена Хачатуряна. Он рассказал мне. Мама… он рассказал мне о Магадане. О шестнадцати годах. Почему? Почему ты никогда не говорила мне?
Мать снова молчала, и Давид услышал, как она всхлипнула. – Давид, это было… это было не так просто. – Ее голос стал тише, словно она боялась, что их подслушивают, даже сейчас, спустя тридцать лет.
– Что было непросто? Сказать правду?
– Правда… – горько сказала она. – Ты не знаешь, что такое была та правда. После того как твой дед умер в 1975 году, нам… нам запретили хоронить его здесь. Власти. Они боялись.
– Боялись? Боялись мертвого старика?
– Они боялись, что его могила станет символом! – ее голос сорвался. – Символом сопротивления, памяти, борьбы. Мы похоронили его тайно, в Ереване. И только после распада Союза, в 1991 году, мы с Суреном смогли перевезти его останки сюда. Это было рискованно, но мы знали, что он хотел быть здесь. Рядом с домом, который у него отняли.
– Но почему ты молчала? Почему я должен был узнать это от чужого человека?
– Потому что я хотела защитить тебя! – крикнула она, и в этом крике была вся боль, которую она носила в себе десятилетиями. – Я не хотела, чтобы ты нёс на себе этот груз. Эту боль. Эту ненависть.
– Ненависть?..
– Да! – ее голос снова сорвался. – Ты думаешь, речь только о Магадане? Ты… ты знаешь, как мы жили после? Ты читаешь в своих книгах «имущество было национализировано». Звучит так чисто, да? Как будто это просто бумага.
Она задыхалась, слова вырывались из нее, как лава. – Они забрали всё. Фабрики, заводы, торговые лавки по всей Армении… Ты знаешь, где я провела свое детство? В Гюмри. В доме, который раньше был их складом. Холодный каменный мешок, где раньше хранили хлопок! Они поселили нас там. В качестве насмешки.
– Мама…
– Твоя бабушка… моя мать… аристократка, женщина, которая говорила на трех языках и играла на рояле… она была вынуждена работать. Не на одной работе. На трех! Днем она простой продавщицей в ларьке, вечером мыла полы в парткоме, а по ночам шила, чтобы мы с братом не умерли с голоду. Я видела ее руки… они всегда были в крови, в трещинах от ледяной воды и дешевого мыла.
Давид молчал, прислонившись лбом к холодному стеклу окна в своем гостиничном номере. Он видел отражение своего лица, искаженное болью.
– Я видела, как она плакала, – продолжала шептать мать, – но только ночью, в подушку, чтобы мы не слышали. Я видела, как люди, которые раньше кланялись ей в пояс, проходили мимо, делая вид, что не замечают ее. Они боялись. Все боялись. Вот от этого я хотела тебя защитить, Давид! Не от ГУЛАГа. От унижения. От этой нищеты. От этой памяти, которая въелась в наши кости. Я хотела, чтобы хоть ты… хоть ты один был свободен от этого. Я хотела, чтобы ты жил, а не гнался за тенями, которые съели мою жизнь…
Она не договорила, разрыдавшись.
– …Но я вижу, – прошептала она сквозь слезы, – я вижу, что была неправа. Эта кровь… она и в тебе. Ты должен был знать. Ты должен знать, через что прошла наша семья.