Заварушка в Койот Сити

Глава I: Ospite raro – ospite caro

1951-й год, декабрь

Насколько же прекрасен Койот Сити! Этот городок в штате Луизиана своими видами и атмосферой просто поражает! В особенности зимой, когда до Рождества остаётся чуть более недели и в каждом доме царит уют и семейная атмосфера. А ещё джаз – прекрасная музыка, что не оставит равнодушным никого, до чьих ушей ей только удастся долететь. Светящиеся вывески, которые различными лозунгами подогревают интерес жителей к покупкам перед праздником, счастливый народ с улыбками до ушей, и уличные музыканты на каждом шагу. Но давайте попытаемся немного абстрагироваться от городского быта и направим своё внимание к пригороду.

В километрах десяти от города можно было заметить немаленьких размеров дом. Он выглядел поистине богато: высокий забор и, не побоюсь этого слова, врата. Не абы какие, а будто позаимствованные у самих небес. Сверкали при свете фонарей они также благородно, как и выглядели, ясно давая понять, что территория эта принадлежит не рабочему с завода, а кое-кому посерьёзней. Да и как можно не заметить, что у дома целых 2 этажа! В те времена даже крупные мегаполисы могли похвастаться разве что одноэтажными кирпичными коробками. А к этим апартаментам ещё и прилагался гараж, в который помещалось более одной машины. Держу пари, любому, кто проходил мимо, хотелось бы узнать чей это домишко. Ну, а нам с вами ждать осталось недолго. Вот уже можно увидеть, как кто-то подъезжает на роскошном автомобиле прямо к этому дому. Fiat чёрного цвета ехал к месту своего назначения, не превышая скоростного режима. Водитель авто мягко затормозил и приоткрыл дверцу. Из салона вырвалась узнаваемая мелодия, которая играла сейчас по радио – это был перепев песни «Пусть идёт снег» в исполнении Фрэнка Синатры. Его волшебный баритон был настолько прекрасен, что люди полюбили эту песню именно в его исполнении. Естественно, нельзя не упомянуть и Дина Мартина, исполнившего сей мировой хит через 9 лет после «Мистера голубые глаза». Дверца автомобиля захлопнулась, и улица перестала наполняться музыкой. Водитель закурил сигарету и, пройдя несколько шагов, замер. Подняв руки вверх и кратко выругавшись, он вновь направился к машине, чтобы забрать какую-то папку с пассажирского сиденья. Он продолжал цедить ругань сквозь зубы. Его эпитеты были куда более эмоциональны, нежели у среднестатистического американца, и, что гораздо важнее, он говорил совсем на другом языке: каждый звук произносился чётче, сигарета в зубах не была тому преградой. Мужчина так распахнул врата, будто знал, что его уже ожидают. Он был одет весьма строго: вся цветовая гамма одежды была приближена к тёмным тонам – тёмная шляпа, пальто, брюки и туфли. Его возраст на вид не превышал лет сорока. Выраженные скулы и большой приплюснутый нос контрастировали также сильно, как и факт того, что кто-то мог прийти сюда не для радости и веселья, а для чего-то серьёзного, на что намекали нахмуренные густые брови.

Таинственный гость очень аккуратно приоткрыл входную дверь, чтобы заглянуть внутрь. Хотя не ясно, что можно было рассмотреть в апартаментах, если даже на улице, поздним вечером света было больше, чем в том огромном поместье. Кому-то могло даже показаться, что там вообще никого не было, но я бы советовал не торопиться с выводами.

Тот мужчина, что заглядывал во тьму дома, весьма уверенно вошёл внутрь. Он прошёл пару метров вперёд, затем лёгким движением руки открыл дверь, что была справа. Гость будто бы знал о ней заранее. Он шёл к цели не наощупь, а с уверенностью, которой не достичь лишь за один визит. Комнатка, которая предстала перед его взором, была маленькая – в особенности, если сравнивать её с общими размерами дома. Внутри горела одна лампа – тусклая, под абажуром, и она не освещала, а скорее разрешала видеть. Два стула. Стол. И человек в кресле напротив. Лица пока не разобрать – только тяжесть плеч и белый отблеск на костяшках руки, лежащей на столешнице. Пальцы были скреплены в замок: на правой руке нежилось обручальное кольцо, на левой – горделиво виднелась печатка с выбитой буквой «К».

– Ты позвонил мне поздно ночью, оторвав меня от важных дел, Матео. – строго произнёс некто, сидящий в кресле. Затем, его тон сменился на более мягкий. – Но твоё появление в этом доме, обычно, знаменует полезные новости для меня. Присаживайся и рассказывай!

– Полезные новости не всегда весёлые, Данте, – расстроенно сообщил гость. Продолжая свой доклад, он поднёс стул ближе, сел боком к собеседнику, откинувшись назад. – Понимаешь, когда ты стал доном, довольно большое количество людей старой закалки по типу Боттичелли подняли немало шума, и даже до войны чуть не дошло… Здорово повезло тебе тогда.

– Я всё это прекрасно помню, друг мой. Я не страдаю от потери памяти. Мне всего-то 25 лет. Интересно лишь то, почему ты решил вспомнить об этом спустя почти 3 года?

– Позволь продолжить и узнаешь всё в подробностях, включая некоторые документы. – Матео поднял руку, в которой находилась папка. Это её он чуть не забыл в машине. Мужчина положил её на стол, развернув правильной стороной к боссу. – Почти 3 года, как ты заметил, семья Кортезио с тобой во главе правит этим городом. После некоторых конфликтов и их сглаживаний ты стал главным, и весь преступный мир города был и есть в твоих руках. Однако последние дни мои информаторы на улицах заметили некую шайку, – Матео презренно фыркнул. – «Стаю Оборотня».

– Вполне себе международная организация, – с ухмылкой заметил дон, листая документы, – русский, немец и два норвежца во главе. Все были на фронте, а потом вдруг решили объединиться, и творить беспорядки…

Данте неторопливо ознакамливался с личным делом каждого. Он был сосредоточен и ничто не помешало бы ему прийти к достойным умозаключениям, но он так и не смог понять, как именно немец и русский могли оказаться в одной упряжке, ведь их государства были ярыми врагами друг друга во времена Второй мировой войны. Не найдя ответ на самый интересующий его вопрос, его внимание привлекли пометки, написанные красными чернилами:

«Стая Оборотня: Ивар и Бьёрн Рагнарссоны, Владимир Меркулов и Ганс Маннелиг». Молодой дон задался вопросом касательно названия банды, но его помощник тут же одарил босса ответом.

– Ходят слухи, будто бы Бьёрн этот выходил рубать немцев топорами, и по какому-то там древнему обычаю надевал на себя шкуру волка. – рассказывал Матео, явно передавая своё отношение к подобной «оккультной» чуши. – Ещё говорят, что пусть Норвегия и была быстро захвачена немцами, однако, даже после захвата этой страны, они ещё долго не могли уснуть в полнолуние.

– Это же хорошо, мой друг! За много лет, проведённых в нашем деле, мы первый раз сталкиваемся с такого рода индивидуумами. Назревает что-то интересное! – с долей восхищения произнёс Данте. Отложив дела «Стаи» в сторону, он расслабленно откинулся в своё кресло. Он был рад возможности поиграть с новым противником – узнать его поближе: его сильные и слабые стороны. Дон удовлетворённо смотрел в глаза того гонца, что принёс ему столь ободряющие вести.

– Не понимаю, что ты там говорил, что твои новости не всегда хорошие, – сказал он. – Как по мне, новичок на улицах – это повод сдуть пыль со своих кольтов.

– Данте, прошу тебя прислушаться к моим словам. Нужны ли тебе сейчас такие «новички»? Это, – на самом деле, ненужная тебе пешка, что при должных обстоятельствах может свергнуть короля.

– Красивый совет. Красивый, – мечтательно произнёс дон. – Помнится, звал тебя как-то стать консильери, но ты отказался. До сих пор ты капо. Не передумал?

– Консильери – персона видная, второе лицо в семье. Это не по мне, друг. Разве не выгодно тебе, чтобы такой важный помощник как я оставался в тени?

Молодой итальянец согласился со своим капо. Данте и Матео пожали друг другу руки, после чего дорогой гость уехал в сторону города, и было неизвестно наверняка: отбыл он туда, дабы переночевать в неприметной квартирке или же, чтобы продолжить узнавать информацию и проворачивать тёмные делишки.

На утро следующего дня, когда владелец дома должен был провести всё свободное время со своей женой, кто-то неожиданно постучался в дверь. Открыв её, Данте увидал ранее незнакомого человека, но ему сразу бросилось в глаза чертовски небрежное пальто. Мало того, что материал был далеко не самый дорогой, так ещё и повсюду виднелась подшитая ткань. Даже так, взгляд цеплялся за не заделанные дырочки в некоторых местах.

– Простите меня, – со странным акцентом говорил незнакомец, пытаясь чётко произнести каждое слово. Он достал какую-то бумажку из своих брюк и прищуриваясь, что-то оттуда вычитывал. – Это Вы – мистер Кортезио Данте?

– Конечно же я, – с гордыней в голосе подтвердил итальянец. – Что же такому человеку как Вы, мистер незнакомец, понадобилось от меня?

– Ох, я чувствую иронию в ваших словах, мистер Кортезио, но я всего-то понял, что Ваши ворота не заперты и решил войти. Я в городе недавно. Ещё не успел привыкнуть к порядкам, но мне сообщили, что все дела в этом городе нужно вести лишь с Вами. Поэтому я и пришёл.

Лицо дона помрачнело, как только речь зашла о делах, Данте посчитал крайне невежественным тот факт, что гость на его пороге знает о нём достаточно много для него самого, а вот дон не знает ничего о своём госте. Он резко приказал незнакомцу назвать своё имя и ответ его удивил.

– Прошу прощения, господин Кортезио! Не знаю куда подевались мои манеры из-за встречи с Вами. Меня зовут Ганс Маннелиг. Я представляю людей, которые заинтересованы в улучшении этого города, – с ухмылкой на лице сказал немец.

Глава II: Волки у порога

Дон пытался показать всем своим видом, будто имя немца ни о чём ему не говорит. Однако, как бы он не старался, персона Ганса была действительно интересна для него. Поэтому, вместо того чтобы послать, на первый взгляд, очередного мелкого воришку, который хочет денег семьи, или же ответить гостю в грубой форме, Кортезио впустил новообретённого знакомого в дом, предложив ему присесть на кожаный диван, рядом с которым, посреди комнаты, стоял журнальный столик. А на этом столике всегда стояли пара бутылок виски не младше 20-ти лет. Каждый вечер, слушая Луи Армстронга, Данте отмерял свою жизнь бутылкой виски – ни больше, ни меньше. Ровно столько, чтобы к полуночи мир переставал цепляться за его плечи, но рассудок оставался острым. Сидя на этом самом диване, он знал: пьянство – удел слабаков, а потому, дабы не быть одним из них, он называл сие действо «ритуалом» – уделом королей. Если на «ритуальном» месте сидел кто-то, помимо хозяина дома, это значило, что гость для дона представляет особый интерес.

Ганс, конечно же, не мог этого знать, поэтому и отнёсся к данному жесту как к обычному проявлению гостеприимства. Вероятно, он не сильно был знаком с итальянцами. Оттого и подумал, что этот народ просто чересчур добр к гостям.

Войдя в дом, немец не мог удержать себя от желания всё рассмотреть, ведь он – человек военный, редко видевший двуспальную кровать, не говоря уже о мраморной лестнице, например. Испокон веков мрамор считался идеальным материалом для чего угодно, если человек желал подчеркнуть своё непревзойдённое финансовое положение. Данте являлся одним из таких людей и мог бы сделать весь свой дом из мрамора, если бы ему это не казалось слишком простым и безвкусным решением. Поэтому пол в его доме был дубовый и каждый шаг в особняке сопровождался приятным, приглушённым стуком. Ганс двигался неспешно, но без лишней осторожности – он не был вором, а хозяин дома так и вовсе принял его как гостя. Он не заметил дверь, которая вела в маленький кабинет дона, где прошлым вечером Данте вместе со своим капо обсуждали «нового игрока» в городе. Ганс приметил камин напротив входа, кожаное кресло – явно хозяйское – и огромный шкаф за ним. Когда он опустился на диван, Данте бесшумно занял кресло напротив. Немец перевёл взгляд на шкаф позади собеседника – резные дверцы, тёмное дерево, под стать всему дому, радовали глаз.

Ганс немного поднял глаза, чтобы рассмотреть содержимое того большого шкафа. На его полках горделиво заявляли о себе множество виниловых пластин и ровно такое же разнообразие бутылок виски, выбор которого, судя по всему, не ограничивался лишь одним производителем. Несмотря на то, что шотландский виски всегда было принято считать эталоном этого напитка, у Данте в шкафу самыми знаковыми, судя по расположению, были они – американский, всемирно известный Jack Daniels, канадский, недавно появившийся на рынке Black Velvet и поистине легендарный Crown Royal из всё той же Канады. Бутылки последнего дон считал изюминкой своей коллекции и собирался открыть хотя бы одну только тогда, когда найдёт себе преемника и можно будет куда меньше волноваться о своём здоровье. Сейчас он, видимо, был уверен в непреклонности своего организма: слишком озорного и в меру юного, дабы сдавать позиции от одной бутылки виски в день. Итальянские знатоки посоветовали бы ему домашнее вино прямиком из Сицилии – как признак статуса и приверженность родным землям. Они бы здорово удивились, увидев, как их сородич прямо отдаёт почести другому континенту.

– Довольно редко ко мне приходили немцы, которые предлагали достойное дело. Впрочем, сами по себе они – не частые гости в наших краях. – Итальянец ухмыльнулся. Он разлил виски по роксам и, осушив свой, протянул, – так что, господин Маннелиг, я жду от Вас особенного предложения.

Гостя будто бы раззадорили слова хозяина дома, и он решил наконец показать зачем пришёл. Ганс достал из внутреннего кармана своего пальто пару фотографий. Он положил их на стол и дал возможность дону взять их в руки и получше рассмотреть, чем тот и воспользовался. Немец, пытаясь скрыть своё любопытство, лишь смотрел на Данте и ждал его первых слов.

На фото было изображено три человека. Каждый из них держал в руке оружие: кто топор, а кто огромный охотничий нож. У ног этих людей лежал окровавленный и сильно изуродованный труп. Данте ещё вчера видел дела каждого из Стаи Оборотня, и он без труда смог понять, кто где расположен на этих фото. Парень по центру со звериной улыбкой, выглядящий словно голодный волк, наконец догнавший зайца – тот самый – с почти полностью изрезанным лицом, – это Бьёрн – главарь банды. Парень по левую руку, который имел каменный взгляд и строгие черты лица – Владимир, а по правую руку стоял человек очень похожий на Бьёрна, но имеющий куда более спокойное лицо – это Ивар.

Ганс сообщил, что данные кадры были сделаны им самим, и что человек на фото, чьё лицо было уже не узнать, был наркоторговцем. Именно против них он и его друзья очень активно борются. Также, он сообщил, что планирует заручиться поддержкой дона Кортезио потому, что однажды слышал, будто бы Данте, вопреки желаниям остальных семей, выступает против распространения наркотиков по городу.

Итальянец и правда резко высказывался на людях и в присутствии Совета касательно «белой смерти» и травы, но понимал, что, дабы выжить, некоторым семьям приходится торговать дурью. В таких случаях он требовал не продавать вещества детям и женщинам, но это редко спасало последних от желания познать неизвестное. Как бы там ни было, показывать своё согласие и готовность помочь Кортезио абсолютно не хотел. Всё, чего он желал в отношении «Стаи» сейчас – это полностью узнать их мотивы, историю, а потом убрать их самих, как только это всё наскучит.

– Ваша ненависть к наркотикам, насколько бы сильной и оправданной она не была, – говорил дон, со вздохом кладя фотографии обратно на стол, и, поднимая уставший взор на своего собеседника, – никак не спасёт вас от тех, кто только и живёт за счёт дури. И я могу вовсе и не знать, когда за вами придут. А даже если и буду знать, то, разводя руками в стороны, отойду и позволю каждому из вас получить заслуженно пулю в лоб.

Посмотрев на Ганса в момент этой речи, можно было заметить, что его вежливая улыбка, да и сама по себе вежливость куда-то делись: разглядеть их точно стало труднее. Видимо, Ганс включал обаяние только по острой необходимости, когда видел в этом прок. Сейчас его трюк не сработал. Отказы, видимо, были для него территорией слабо изведанной. А тут ещё и всё выглядело так, будто он знал о личном отношении Данте к запрещённым веществам. Ганс криво усмехнулся, взял рокс с напитком, сжал его так сильно, будто проверял стекло на прочность, и осушил одним долгим глотком.

– А что же делать тем людям, чьи родные погибли от этой дури? – будучи слегка раздражённым спросил он. – Только ведь и остаётся, что идти и мстить, господин Кортезио. – немец медленно крутил в руках пустой рокс. – А по поводу пули, она нам не грозит. До сей поры никому не удавалось нас убить, и я не верю, что кому-то всё-таки удастся.

Данте ухмыльнулся по двум причинам. Во-первых, он, скорее всего, уже осознал мотивы Бьёрна и его шайки. Его предположение было таким: норвежец потерял из-за наркотиков близкого человека и пошёл мстить. Вдобавок к этому, наглость гостя позабавила итальянца. Высокомерие дона не позволило ему как-либо отреагировать на сказанное. Вместо этого он лишь приподнял уголки губ и на мгновение представил, как ради интереса мог бы проверить заявление немца на достоверность, будь у него М1911 под ремнём – излюбленный пистолет всех борцов за справедливость и против неё.

Отдалённый стук каблуков по дубовому полу на втором этаже перебил беседу. Некая фигура принялась изящно спускаться по лестнице, и вскоре Ганс увидел такую красавицу, которую не встречал до сей поры никогда. Длинноволосая брюнетка спускалась по лестнице не спеша, с царственной грацией, слегка касаясь перил пальцами в атласных вечерних перчатках. Чёрное платье с высоким разрезом до бедра открывало длинную ногу при каждом шаге, а оголённые плечи и изящная линия шеи заставляли взгляд задерживаться дольше положенного. Туфли на шпильках, – по цене они были близки к авто среднего класса, – стучали по дубу мерно, без единой запинки, будто хозяйка могла пройти в них с закрытыми глазами. Тонкая нить бриллиантов на шее переливалась при каждом движении, подчёркивая не просто красоту, а принадлежность к семье, где деньги не считают. Вместо этого, их ощущают кожей. Неужели это была жена дона?

Вы, наверное, уже догадались как эти двое нашли друг друга: у них очень много общего. Они оба просто обожают выделять свой статус деньгами и не могут жить ни дня без роскоши. Они обожают чёрный цвет и его оттенки. Разве что рубашки у Данте белые. Отличает их только то, что Данте – человек из Сицилии, проведший бóльшую часть жизни в нищете, в то время как его жена с детства ни в чём себе не отказывала, будучи дочерью влиятельного человека из Рима. « – Как хорошо, что, когда мы встретились, я был уже достаточно богат, чтобы обеспечить все её прихоти. Иначе, пришлось бы отдавать половину органов уже после первого свидания», – так в шутку иногда говорил о жене Данте своему другу.

– Доброе утро, любимая! – сказал итальянец, подойдя к девушке и приобняв её за талию. – Рад, что ты проснулась, но у меня в гостях человек и я должен какое-то время побеседовать с ним. Познакомьтесь, милая, это Ганс. Ганс, это моя жена, Эмилия!

Данте подвёл жену к немцу, всё ещё придерживая за талию. Ганс занервничал и неожиданно стал запинаться, здороваясь, когда она приблизилась. Та ответила ледяным взглядом и резко бросила в сторону мужа: Hai promesso di non avere ospiti oggi. Sai che non mi piace il tuo lavoro. Dovrei fare una passeggiata." (Ты обещал, что сегодня не будет гостей. Ты знаешь, что мне не нравится твоя работа. Мне нужно прогуляться)

Данте что-то примирительно ответил ей, но Эмилия лишь поджала губы, молча поднялась наверх и вернулась уже в шубе. Девушка, всё так же грациозно, вышла из дома и лишь закрывая дверь, попрощалась с мужчинами по-английски. Немец хоть и не понял ничего из разговора Данте с его женой, однако не нужно было знать язык, чтобы прийти к выводу, что беседа была натянутой, ведь прелестная леди почти молча ушла из дома в то время, как дон вздыхал, раздражённо смотря вниз.

Данте любил жену настолько, что, когда с ней ссорился по каким-либо причинам, он не мог рационально мыслить и принимать важные решения, пока не удастся помириться и вновь жить как раньше. Как раз последние несколько дней отношения между парой были натянутые, и это морально истощало обоих. Данте стал больше выпивать. Эмилия, в свою очередь, всё чаще уходила. То к своим подругам, видимо, обсуждать в деталях свою личную жизнь, а иногда любила просто весь вечер гулять по всяким разным заведениям. Однако, дон всё равно верил, что пройдёт время и конфликт будет решён.

«А я ведь купил ей Кадиллак неделю назад… Красный…» – расстроенно подумал дон, когда дверь захлопнулась. Он со вздохом завалился в своё кресло, и принялся поднимать с пола хьюмидор (ящик, шкатулка для хранения сигар).Положив его на стол, он открыл шкатулку, взял оттуда одну из сигар и маленькую гильотину с лезвиями по бокам, что лежала внутри. Резким движением хозяин дома обрезал шапочку сигары. Нащупав во внутреннем кармане зажигалку, тот достал её и закурил. Наконец, откинулся на спинку кресла, и, смотря в потолок, выдохнул дым. Во время этой немой сцены у Ганса было время позавидовать, так как он, будучи заядлым курильщиком уже много лет, ни разу даже не притрагивался к сигарам, не говоря о том, чтобы иметь целую шкатулку подобной роскоши. Несмотря на то, что немцу за время своего визита стало жутко неловко из-за ссоры внутри семейства, именно он решился продолжить разговор.

– Повезло Вам с ней, мистер Кортезио, – позавидовал Ганс, смотря на дверь, которую захлопнула девушка. Данте очень гордился своей женой и когда кто-то говорил что-то хорошее о ней, он, как ни странно, принимал это на свой счёт. Слова гостя слегка успокоили его.

– Да, – согласился Данте. Держа в зубах сигару, он наливал себе виски и продолжал, самодовольно усмехаясь. – Самая красивая девушка всей Америки, если не мира, согласен? Жаль только никак не можем найти компромисс в одном ма-а-аленьком вопросе…

Такова она, сицилийская душа: буквально 5 минут назад дон хотел мысленно пустить пулю в немца и диалог их, честно сказать, не задавался от слова совсем, а уже сейчас Данте был готов нахваливать жену, часов не наблюдая, ведь, как он считал, говорить о её положительных сторонах можно вечность.

Он был уже близок к тому, чтобы раскрыть секрет, о каком «маленьком вопросе» идёт речь, как в дверь его дома кто-то постучался. Дон замер на полуслове, удивлённо подняв бровь: в его апартаменты столь часто за один день ещё никто не ломился. Данте неспешно двинулся к двери, не выпуская из руки наполовину опустевший рокс. А вот Ганса этот стук почти не удивил и когда итальянец распахнул дверь, причина стала очевидна. На пороге дома стояли те, кого дон ещё вчера видел на фотографиях в личных делах. Полчаса назад Ганс показывал ему фото этих самых людей, но уже вместе с результатом их деятельности в виде изуродованного трупа: перед ним стояли Бьёрн и Владимир, за чьими спинами виднелся Ивар.

Картина становилась всё более странной и день для Данте выглядел всё более паршивым. Единственное, что спасало его во всей этой ситуации – это виски внутри, который он успел выпить за время разговора с Гансом. К сожалению, в тот момент маленькая перепалка с женой и столь неожиданный визит сначала немца, а затем и остальных членов «Стаи» так повлияли на Данте, что тот начал испытывать раздражение, из него вырывались колкости – молодость, в конце концов, многое прощала.

– Ганс, мне кажется, Ваши друзья настолько заждались Вас, что решили прийти ко мне домой. Я не смею Вас задерживать, мой друг, – саркастично отреагировал Данте, смотря в глаза Бьёрна, чей взгляд прожигал насквозь.

Смотреть на это изрубленное лезвиями лицо он долго не сумел и решил развернуться в сторону немца, чтобы проконтролировать, как тот уходит. Фриц решил долго не мешкать, ведь по тону итальянца можно было понять, к чему он клонит, да и расшатывать и так хлипкие отношения с ним путём споров член «Стаи» не желал. Один взгляд на товарищей всё решил, и никто даже слова не проронил. Данте провёл гостей до ворот, и лишь затем закрыл дверь. После произошедшего он ещё раз посмотрел в сторону фото, лежавших на столике. Вздохнув в очередной раз, итальянец допил виски из своего рокса, и продолжил курить сигару в одиночестве, обдумывая все события, что произошли с ним до полудня.

– Ну и какого чёрта мы сюда пёрлись, Ганс, а? – ворчливым тоном задал вопрос Владимир своему товарищу в то время, как они шли по заснеженным улицам пригорода, медленно отдаляясь от ворот дома Кортезио. – Пойми, друг, мы шли сюда не для того, чтобы десять секунд поглазеть на мальчика с обложки, а потом идти обратно ни с чем.