Затерянный Архипелаг: Просьба Сирен

Глава 1: Непокорный Судьбе

Резкий стук в дверь заставил женщину вскочить в поту, с трудом осмысливая через мутность в глазах фигуру, ворвавшуюся в комнату с громким стуком, но отчетливо осознавая резкий плач младенца, разнесшийся слева от нее. Чувствуя, как остатки недавнего сна увядают под светом свечей за окном и звуками, начавшими проникать сквозь все еще не проснувшийся разум, она обратила свой взгляд на дверь. В любой другой день ее первой мыслью было бы тут же попытаться успокоить свое дитя и взять его на руки, дать ему понять, что мать рядом. Но, когда руки уже потянулись к кроватке рядом с ней, резкое осознание ударило по ней вместе с паникующим выражением лица мужчины на пороге ее спальни.

Она была в своих покоях, покоях куда нельзя было войти ни одному мужчине. И даже несмотря на любовь ее мужа он не нарушал вековых традиций, вместо этого призывая ее оставаться в их спальне. Традиции, чтимые веками. Но теперь он был здесь. Не с лицом раскаяния, не с сожалением, а с тем лицом которое она видела на нем лишь во время охоты и боев. Готовым убивать. Это напугало ее, ни разу не видевшую, чтобы тот направлял это выражение в ее сторону. Но последовавшие слова заставили ее ужас подняться лишь выше.

- Нападение! Бери его и беги! – Он сказал это с тревогой и читаемой дрожью в голосе. И она могла сказать, что он был напуган за их жизни. И все же, с присущей ему стойкостью, он противостоял неизвестной ей напасти. Она знала, что он отдаст все ради них, так же, как и знала это тогда, когда выбрала его своим избранником. Держа в одной из рук копье, он развернулся в сторону замкового холла, готовый встретить любого нападавшего и вглядываясь в темноту в поисках признака атаки. Это был его долг, его клятва богам, данная в день венчания, и желание сердца, продиктованное его любовью к ней. И смотря на него она видела все это.

Вырвавшись из сна и видя признаки опасности перед собой даже если бы хоть частичка сна оставалась в ней, с этими словами, она исчезла, сменившись страхом и решимостью. Всплеск силы, вызванной страхом, помог ей подняться быстрее чем когда-либо ранее и ее руки тут же выхватили их под кровати корзину, устланную одеялами. Плач из кроватки рядом с ней наполнял ее горем, но еще больше желанием выстоять и уберечь. Подойдя к нему, она нежно взяла его, пытаясь успокоить улюлюканьем, заверит что все не так плохо.

Почувствовав ее прикосновения и услышав нежный шепот, его плач на мгновение прекратился. Лишь тогда она поднялась и смогла на мгновение посмотреть в окно, сожалея о сделанном, когда поняла, что то, что в мутных глазах после пробуждения могло бы показаться пламенем свечи, было домами, пылающими в пожаре, и треском древесины, глушащим крики и звон битвы.

Неожиданно раздались быстрые шаги, а за ними резкий боевой клич сменившийся спустя всего пару мгновений криком боли. Обернувшись в страхе и переживаниях ее взгляд тут же зацепился за ее мужа. Она и не заметила, как выпустила вздох облегчения от осознания, что звуки муки не принадлежали ее супругу. Медленно она перевела взгляд немного в сторону, почувствовал ненависть лишь от осознания того что этот мужчина хотел сделать с ней, с ее любовью… с их наследником.

А нанизанный на его копье нападавший в страхе перед смертью смотрел прямо на причину его мучений, показывая в дверном проеме свое лицо и броню, в чем-то схожую с той что была на ее муже, но все же отличимую. Воин понимал, что проживает последние мгновения своей жизни. Копье, застрявшее в его легком и вызывая у него хрип и кровь изо рта было тому доказательством, но прежде чем его глаза окончательно потеряли блеск его страх сменился торжеством и безумием, видимые у нее лишь у тех, кто навсегда потерял себя в жестокости.

- Д-да здравствует Арес! – Он кричал из последних сил, выпуская остатки жизни с глазами, вспыхнувшими алым, давая звуку его крика разноситься по всей территории их дома. Это было последней местью тому, кто его убил, бесчестный поступок не воина, а головореза, готового числом завалить превосходящего в силе противника. И отвечая на его зов множество криков разнеслось, как и от ворот, так и от нескольких фигур на стенах, явно принадлежавших соратникам погибшего. Мертвец уже обратил на них внимание своих союзников.

Страх за жизнь своего дитя и крик от мужа, призывающего ее поторопиться не зацепились в ее сознании, но заставили ее выбежать, волнуясь лишь о том, чтобы спастись. Торопливые шаги за спиной лишь подгоняли ее, даже несмотря на то что она знала, что ближайшие принадлежали ее возлюбленному. Но вслушиваясь в даль она слышала эхо, отбивающееся от теней в ночи, понимая, что не пройдет много времени прежде чем к ним присоединяться звуки и других, пытающихся догнать их.

Она возносила молитву богам, хотя и знала, что в этом нет смысла. Они уже допустили это. Неизвестно как, почему именно на ее семью упал взор божеств, но она не сомневалась, что они стояли за этим. Она видела это, она ощущала в воздухе все нарастающее напряжение, когда выходила на прогулку со своей прислугой.

Она вспоминала разговор с сестрой с содроганием, болезненным пониманием того что та была права. И если она была уверена в этом то это значило что та уже мертва или стала пленницей с судьбой хуже смерти. Она проклинала тех, кто совершил это с ней, с содроганием осознавая, что те были всего в нескольких шагах от нее в некоторые моменты ее жизни.

Резкое появление фигуры с мечом за углом заставило ее вскрикнуть, забыв о всех мыслях, витавших до этого в ее голове и уставившись на клинок, уже несшийся в сторону ее головы. Отчаянно пытаясь сместиться чтобы телом скрыть свое дитя, она закрыла глаза, будучи готовой к боли, которой так и не наступило. Лишь скорость ее мужа смогла помочь ему выставить копье достаточно быстро чтобы преградить клинку путь и спасти ее, вместо смерти подарив ей еще один шанс. Ее резкие движения с корзинкой ранее заставили громкий плач разнестись в неистовстве, разнося его эхо даже дальше, как маяк, который мог бы привести к ним неприятелей.

- БЕГИ!!! Я задержу их так долго как смогу! – Проведя выпад копьем вперед и провернув его давно заученным до совершенство движением, выбившим клинок из чужих рук, он сознательно выбросил его чтобы схватить кинжал из ножен и перерезать горло нападавшего. Но даже предсмертный хрип, казавшийся оглушительным, не мог перекрыть звуки приближения их преследователей.

Со слезами на глазах и чувствуя глубоко внутри себя, что скорее всего к концу этой ночи она будет с ним, женщина вновь побежала, еще сильнее боясь за жизнь того что было для нее дороже себя. Не прошло и минуты прежде чем она наконец выбралась во двор и прячась в тенях факелов и огней горящих домов стала пробираться к пляжу за их имением, зная там не одну сеть пещер где она могла бы попытаться спрятаться со своим дитём.

Чувство отчаяния в ней, несмотря на всю скорость с которой она бежала, в противовес. нарастало. Лишь одного взгляда назад хватало чтобы ее взору показались фигуры, прячущиеся в тенях. Она узнала их, еще больше уверившись в своих мыслях. Скрытые разведчики, избранные благодаря своим родословным и на протяжении веков служившие Гермесу… Воины, черпавшие силу из земли, послушники Геры, власть над которыми ей дала праматерь ее мужа, бога богов, Гея…

Она чувствовала, как уверенность в том, что она не переживет эту ночь нарастало в ней, ощущала зов, знакомый ей после каждого служения в храме Персефоны. Она бросила взгляд на корзинку в своих руках, с горечью осознавая, что не сможет видеть, как тот растет, как он становиться сыном своего отца и ее гордостью.

Но отбросив все это она устремилась к ближайшему уступу, не волнуясь о следах, оставляемых ею на песке, или слезах, затуманивающих ее взор.

Лишь когда она оказалась на краю она потянулась вниз, схватившись за лишь ей одной известные уступы, впервые делая это с дитём в ее руках, но не заботясь о царапинах и синяках, полученных ее руками.

Она благодарила милость богов о отливе, страшилась того что произойдет если добрая душа не найдет дитя ее и ее мужа вовремя. Она проклинала судьбу за то, что у нее нет лишнего времени чтобы добраться дальше, до пещер где она смогла бы спрятаться, затерявшись во всех ходах и надеясь на жизнь.

Но шаги раздавались все ближе. Крики и отблески огня доносились из-за преграды, скрывающей ее от других, что не мешало им, идя по ее следам, вскоре найти их. Она должна была торопиться. Пролезая в узкую щель, почти у самого основания пляжа, с трудом протаскивая с собой и корзину, она в спешке отнесла ее в самую глубину, спрятав за камнями где его не смогли бы найти сразу же даже если бы попали внутрь.

Она чувствовала тоску, горе, раздирающее ее, когда в последний раз провела руками по лицу дитя. Когда эти нежнейшие прикосновения оставили на его лице кровь она проклинала свою слабость и богов, не боясь возмездия. Скоро лишь один бог будет для нее важен, и она встретится с ним на том свете, надеясь на то что тот проведет ее в элейские поля.

- Я люблю тебя… - Голос ее был хриплым, но она продолжала. – Мой малыш, моя волна. – Комок в горле прервал ее и не сдержав слез та все же улыбнулась, продолжая. - Сын своего отца, его маленький копьеносец… - Ее голос был тихим, не слышимым даже потусторонним существам, лишь ею и ее сыном. Смотря в глаза своего ребенка, сверкающие серебряным отливом с примесью синевы она видела, как его плач успокаивается, как он смотрит в ответ, и она могла поклясться, несмотря на вырывающийся из нее влажный смешок, что тот видит ее, действительно видит, каждую ее черту, каждую эмоцию и саму ее душу. И в тот момент, даже если бы она посмела подумать хоть на мгновение о том, чтобы струсить и надеяться на лучшее, она не смогла бы. Оставив последний, молчаливый поцелуй на его лбу, она встала, наконец разорвав зрительный контакт, шепча почти неслышно, но оглушительно в тишине пещеры.

- Надеюсь мы увидимся не скоро… Но я всегда буду с тобой. – Она говорила с горечью, явно разрывая себя изнутри, когда шла против своих чувств и действовала разумом, покидая его. Но это было необходимым. Она выбралась из пещеры и передвинув один из крупнейших камней рядом полностью заблокировала щель прежде чем, поняв, что свет факелов стал лишь ближе, побежать вперед, не стремясь больше никуда. Они ее нашли. Они уже совсем скоро будут рядом. И тогда она увидит своего мужа, уже ждущего на том свете.

Она не смогла уйти далеко. С криками за ней последовала восторженная толпа, жаждущая убить последних членов ее семьи. Ни ветки, ни шипы не могли остановить ее в цели отвести их как можно дальше от ее дитя. Каждый шаг был болью и вызвал лишь новые слезы, но она стремилась вперед.

Где-то в своем сознании она улавливала звуки свистящих снарядов, стрел, проносящихся мимо нее. Некоторые были достаточно близко чтобы оставить порезы на ее руках и ногах. Но рано или поздно это бы произошло и, как и у убегающей дичи, ее бег был прерван свистящим звуком, разорвавшим воздух прежде чем ее нога, чуть ниже колена, вспыхнула болью, вызвав ее крик.

Восторженный гомон и звуки поздравлений из-за спины, хвалящие попавшего, заставляли ее чувствовать себя униженной, но несмотря на это она ждала, когда они подойдут ближе, когда их восторг смениться замешательством и гневом. Когда они заметят, что ее ребенок не с ней. Она была владычицей этих земель, женой правителя и господина этих мест. Они могли бы убить ее мужа и подстрелить ее. Но она не собиралась сдаваться так просто и наслаждалась возмущением и замешательством, когда это наконец дошло до них.

- Где он?! – Одна из фигур сказала это с гневом, выходя вперед с рычанием, срывающимся с его рта. И подобно этому рыку он выглядел как зверь, медведь, принявший облик человека и облачивший себя в его мех и сталь. Он вызывал дрожь и страх у собственных воинов, ожидая увидеть даже большее у низменной женщины, находящейся в его руках, в руках палача. Но подняв ее в воздух за волосы, он вызвал лишь новые крики боли, в то время как ее лицо оставалось стойким и величественным. Вместо ответа она с вызовом смотрела в лицо одного из тех, кто возглавлял вторжение на ее землю. Она не удивилась, когда из-за этого она получила удар. Как и боли, когда она приземлилась на уже простреленную ногу, переламывая древко стрелы, но оставляя зазубренный наконечник, разорвавший ее мышцы внутри. Ни разу не будучи поражённой таким она знала какую боль получит если даже попытается вытащить его и сколько крови это вызовет.

- Я спросил тебя где этот выродок, этот позор для человечества и богов?! Скажи мне где твой отпрыск или да поглотит тебя Тартар! – С каждым его криком он встряхивал ее, взявшись за края ее одеяния и смотря с вызовом попытаться противостоять ему.

Но встретив лишь свирепый взгляд он с яростью достал меч из ножен, направив его на нее и приставив к горлу.

- Я с радостью прикончу одну из твоего рода, женщина! Самую порочную из них если твое предательство богов в чем-то и показатель. Так что говори, женщина!

- Нет! – Ее крик, вызвавший бурю замешательства, полный силы и величия, застал всех врасплох, заставив посмотреть на нее тех, кто обыскивал окрестности в поисках возможной корзины с ребенком.

- Вам не найти моего сына! Ни Зевсу, ни его инфантильному сыну, которому ты служишь, не найти его! Лишь глаз Мойры смог бы узреть его судьбу и ни одна из них не вмешается в нее! – Ее глаза пылали ненавистью, когда каждое из слов вырывалось наружу, будто проклятья. Вызов и достоинство в ее голосе было всем что нужно чтобы вновь вывести мужчину из себя и отправить очередной удар в ее лицо, заставив ее на мгновение потерять сознание.

Но очнувшись от пульсирующей боли она лишь засмеялась, чувствуя странное спокойствие перед лицом смерти.

- И что же такого смешного ты нашла в своем положении, дитя народа океана, не просветишь ли нас, жалких существ? – Голос полный сарказма раздался рядом с ней, привлекая ее внимание. Подошедший с боку мужчина в черных одеждах был сдержаннее своего партнера, его черные волосы, с зелеными, словно змеиная чешуя, кончиками, развивались, а глаза, казалось, наслаждались ее способом вывести из себя воина Ареса. Но она лишь покачала головой. Она ощущала, как ножницы нависают над нитью, отмеряющей ее жизнь, но не волновалась, зная, что перед смертью она оставит последний подарок.

- Этот секрет тебе не узнать, одна из низменных теней Гермеса. Ты, тот кто посвятил себя обнаружением тайн, останешься в неведении до момента своей смерти. И лишь тогда, возможно, поймешь мой смех. – Она смотрела на него с усмешкой, не волнуясь от того что тот сжал лук в своих руках, явно тот которым она и была пронзена. – Но я сделаю это еще мучительнее для тебя рассказав это тому, кого ты считаешь неотёсанным варваром. – Она играла, играла с их разумом, то что она делала множество раз успокаивая подданных и разрешая конфликты, но теперь разжигая их.

Воин Ареса не мог, даже в своем гневе, избавиться от желания воспользоваться возможностью иметь что-то над слугой Гермеса. Заполненная гневом голова мужчины не смогла больше сдерживаться, и он с силой подтянул ее ближе. И внутри она ликовала над его ошибкой. Ошибка, воспользовавшись которой она выбросила руку вперед, вонзая древко стрелы глубоко в его глаз. К этому моменту она поняла, что чувство боли медленно уменьшалось, будто бы она была где-то далеко, дальше чем что-либо что она могла бы ощутить. Не нужно было быть доктором, чтобы знать, что это признак потери крови. Но она не боялась. Ее переполняла радость, вызванная осознания другого. Она наслаждалась его криком, вызванным болью от ее возмездия за смерть ее мужа. Она знала, что тот мертв от рук тех, кого он привел за собой. Так же, как и знала о смертях всех тех, о ком они с ее любовью заботились, принося счастье и покой в их жизни. Лишь об одном она жалела – что этот удар не закончил его жизнь.

Но любое действие имеет цену и отблеск меча, поднятый в гневе и летящий к ней, был горек, но ожидаем. Она приняла его закрыв глаза, ощущая его приближение, слыша свист клинка, который закончил бы ее жизнь.

И там, в эту секунду, без единого взора на мир, она в последний раз улыбнулась, отпуская сознание глубоко в себя и видя перед собой фигуру своего мужа, ждущего ее перед спуском в царство Аида.

Щелк!

Тишина повисла над лесом, словно застывшим во времени с отчетливым звуком перерезанной нити. Далеко от этого леса, в пещере, скрытой от глаза большинства богов, в почти оглушительной тишине, этот звук был почти оглушительным. Небольшой обрубок, едва ли больше пары сантиметров, упал в глубины воды, над которым та до этого плелась, растворяясь в ней и исчезая. Но оставшаяся, как и многие другие, отдающая своим уникальным оттенком, медленно вплеталась в полотно судьбы и жизни. Три сестры стояли прямо на нем, на гладкой поверхности водоема, не видя ему ни конца, ни края, но ощущая, как это медленное падение ложиться на них грузом, более тяжелым чем многие другие.

Они с тоской смотрели на озеро перед собой, в глубинах которого отображалась сцена смерти женщины, достойной их уважения в том с какой гордостью она приняла свою судьбу.

В мягком свечении озера они видели, как в гневе мужчина вонзает вновь и вновь клинок в уже мертвое тело, смотрели на него с отвращением, жалея, что эта стрела не должна была окончить его судьбу, а лишь оставить кровоточащий глаз. Они не хотели запоминать эту женщину как изуродованный труп, вместо этого они видели легкую, умиротворенную улыбку человека не боявшегося смерти, так и не исчезнувшую с отсечённой головы.

- Это… Неужели ничего нельзя было сделать? – Клото помнила, как впервые соткала нить, обозначающую ее жизнь, уже тогда чувствуя, что та будет особенной, в своей особенной манере. Далеко не каждая нить была такой. Она и сейчас видела, как веретено, часть ее и ее сила, ткало десятки и сотни нитей, извивающихся в бесконечном узоре, кружащим вокруг них. Она вспоминал ту крепость и плотность нити, ее мягкость и твердость, даже если это казалось противоречивым. Думая о ней, она понимала, что жизнь женщины оказалась именно такой, что не заставило ее почувствовать себя лучше.

Лахесис лишь покачала головой, ненавидя свою роль в плетениях судьбы, но зная, что та определяет жребий и лишь самой судьбе, единственному что стоит ниже хаоса, но выше всего остального, решать, когда кто должен уйти. Она могла лишь смириться с этим, зная чужой срок с того момента как коснется нити.

Атрапос же могла лишь с горечью посмотреть на ножницы в своих руках, с грустью осознавая, что вскоре она должна будет перерезать еще одну нить, потерю которой они будут оплакивать и надеяться на то что та обретет счастье в следующей жизни.

- Судьба плетет свои пути, неизвестные нам и не менее опасные, как и благословенные… К сожалению, так же как судьба определяет наши жизни - наши поступки определяют судьбы тех, кто будет после нас… Увиденное сегодня стало лишь финалом всей той тьмы, которая была совершенна.

Неожиданный теплый голос позади них, с таившейся грустью даже в нем, заставил каждую из сестер вздрогнуть и посмотреть назад, увидев их мать, Ананку, ту кому ведома каждая судьба.

Они не могли отвести взгляда от того как та проводила рукой по особо короткой нити, ощущая ее горечь. Но понимание того что это должно было произойти, как и что-либо другое что произошло или произойдет, заставляло часть той боли, крохотную часть, утихнуть. Их мать, к сожалению, не могла знать все, лишь то что минуло и минет в ближайшем будущем. Она надеялась, что великие свершения и удача изменят судьбу… Но этого не произошло. Каждая жизнь, вплетённая в гобелен судьбы, была в ее памяти и каждая новая нить, которая должна была стать его частью тоже.

Никто из них не увидел, как картина в озере изменилась, сменившись ребенком, тихо хнычущим в бессилии, голоде и, казалось, горе. Они знали, что он не мог еще понять, что такое смерть, что свершила его мать чтобы спасти его, но они ощущали его печаль. Где-то глубоко он осознавал, что сегодня потерял тех, кто дарил ему кров, его плоть и кровь, и, даже будучи дитем, он горевал.

-… Как долго нам наблюдать за этим? – Клото не могла избавиться от слезы, стекающей по ее лицу, все еще помня какой короткой получилась его нить. Она была особенной. Она помнила, как, несмотря на свой талант, она потратила множество часов чтобы сплести ее, прочную и долговечную… но такую короткую. Даже не обрезая ее они могли знать, что он умрет рано… Никто не желал, чтобы это произошло с ним, но не они были теми, кто могли это предотвратить.

- Лишь до прилива… Он не умрет от солдат, его мать позаботилась о том, чтобы он избежал этой судьбы… Как и смерти от голода из-за того, что его не найдут… Нет, с первым приливом его пещеру медленно затопит, прежде чем… Прежде чем он умрет, еще до того, как утонет, замерзнув до самых костей.

Ножницы в руках Атрапос задрожали, когда она и сама осознала это. Каждая смерть для них была сложной. Они не могли быть предвзяты, давать кому-то больше времени или нет. Как часто они желали кому-то смерти? Это число на порядок ниже того, которое обозначало бы сколько раз они желали, чтобы кто-то выжил… Но в конце концов лишь судьбе подвластны эти пути. Три сестры не обладали властью над судьбой, они были ее хранителями, хранителями того порядка, который когда-то возник из хаоса. Порядка, называемого последовательностью, причинно-следственной связью. Они знали, когда придёт новая жизнь, какова будет она и когда ей суждено умереть чтобы влиться в гобелен истории, изображающий все самые важные моменты существования мира, знакомого им.

И несмотря на свое бессилие перед судьбой и ее путями в одном они были уверены. Ни одно существо не должно отправляться в следующее путешествие одно. И потому каждая такая смерть достойна их внимания. Время в этом месте могло замереть чтобы они сконцентрировались на одной единственной жизни, оставаясь с ней даже если та не знала об этом.

Они следили за тем как его плач затихал, хотя горечь не исчезала, как в попытках найти хоть кого-то кто мог бы ему помочь тот поднялся и сел в своей «кроватке», осматривая кромешную тьму. Они могли ощущать звуки снаружи, слышать, как ведутся поиски, как люди стараются обнаружить его: наследника разрушенного королевства.

Но он не издал и звука, как будто что-то в последнем взгляде его матери, запечатавшемся в его сознании, предостерегало сделать это. Он будет помнить это, эти сапфировые глаза, сверкающие от слез, но полные любви.

И Мойры видели, как он продолжал сидеть, не осознавая того что такое смерть и даже не зная, что скоро та его настигнет. Они видели, как сквозь щели камня пробиваются первые лучи восходящего солнца, как вода проникает глубже, с каждой минутой приближаясь все ближе к мальчику. С удивлением и горечью они могли осознать, что в неподвижной пещере естественное любопытство ребенка зацепилось за что-то что движется, не осознавая его опасность.

Когда первая волна коснулась края корзины он восторженно улыбнулся, чувствуя небольшую прохладу, которая прошла сквозь прутья к нему. В восторге он потянулся сквозь края корзины в отчаянном желании коснуться его нового «друга», как, наверное, думала его детская натура. Он отчаянно тянулся к этой прохладе, не обращая внимание что чтобы дотянуться ему пришлось встать, в процессе поцарапав ладонь о грубое плетение, поломанное о края прохода, спешно преодолеваемого ее матерью. Все к чему он стремился это коснуться воды.

И, когда та уже почти дотягивалась до дальних краев корзины, ему это наконец удалось. Коснувшись краями пальцев чего-то неизвестного и прохладного он, к удивлению, не отпрянул, но восторженно улыбнулся, сверкая глазами в любопытстве и веселье, разрывая сердце наблюдающим Мойрам еще сильнее.

Но то что заставило их замереть, смотря на картину с замешательством, было то как вода повела себя, как только рука мальчика попыталась от нее оторваться. Вместо этого последовав по его ладони она омыла его рану, поднимаясь спиралью все выше, медленно окружая его и заставляя замереть в замешательстве, пока все больше его тела покрывалось жидкостью.

Она поднималась выше, проходя по его шее вверх, остановившись на мгновение на следах слез, капавших на него из глаз его матери, но пойдя дальше, медленно, пока не дошла до его лба, казалось наконец найдя то что они искали: каплю крови, упавшую с разодранной от спешки ладони.

С резким свечением вся вода вспыхнула оттенком, в котором дитя узнала цвет ее глаз. Пещера, словно погруженная в само понятие волшебства, заиграла совсем другими красками. Из серой тюрьмы она преобразилась в отдельное царство, в уголок мира, окруженный самой магией.

Прежде чем ребенок до конца даже смог осознать это, свечение медленно изменилось, приняв новый оттенок, оттенок слияния темной зелени и сапфировой синевы - интенсивный оттенок прибрежной бирюзы. И с каждой секундой как это происходило Мойры все больше замирали, смотря как неожиданно короткая нить засверкала, меняясь и отдаваясь тем же свечением.