Дом памяти и забвения

КУЋА

СЕЋАЊА И ЗАБОРАВА

Published by agreement with Laguna, Serbia

Перевод книги публикуется при поддержке Министерства культуры Республики Сербия

Copyright © 2014, Filip David

© Лариса Савельева, пер. на русский язык, 2023

© ООО «Издательство «Лайвбук», 2023

Шум

Этот звук… доносился часто. Движущийся поезд. Колеса поезда в движении. Поначалу я не мог определить, откуда доносится звук. Он будил меня среди ночи. Я вставал, открывал окна, пытался определить в темноте источник шума. Безрезультатно. Поблизости нигде не было ни железной дороги, ни станции.

Я закрывал уши ладонями, прятал голову под подушкой. Ничего не помогало. Нудный, однообразный шум не прекращался.

Я одевался, выходил из дома, бродил по пустынным улицам, надеясь максимально удалиться от однообразного звука движущегося поезда.

Звук сопровождал меня. Он был со мной, во мне, неистребимый. И доводил меня до безумия.

Вдруг он исчезал. Но я знал, что он снова появится. С каждым разом становясь громче, упорнее, невыносимее.

Введение,

которое рассказывает о случайной встрече, во время которой задается вопрос о том, предопределена ли наша судьба, объясняется, что такое даймон, и делается вывод о некоторых жизненных заблуждениях. Из дневника Альберта Вайса

В начале 2004 года я участвовал в международной встрече в белградском отеле «Парк», она называлась «Преступление, примирение, забвение» и была устроена Европейским союзом. Встреча, как и многие подобные, проходила в основном в академической атмосфере. Большая часть времени ушла на тщетные попытки определить природу зла и выявить его философскую, теологическую и человеческую сущность. Злом мы называем многое – от природных катастроф и болезней до насильственной смерти, войн, преступлений. Но когда речь заходит о самом преступлении, то главным образом повторяются разговоры о банальности зла, то есть тезис, сформулированный Ханной Арендт после суда над Эйхманом в Иерусалиме. Многие из выступавших подчеркивали, что, узнав это, госпожа Арендт в конце концов смогла спокойно спать, уверенная в том, что преступление масштабом с Холокост больше никогда не повторится и что такое могло бы произойти лишь в том случае, если бы зло было чем-то метафизическим, чем-то за пределами человеческого разумения. В отеле «Парк» во время выступлений с рефератами разных ораторов я заметил в заднем ряду мужчину, который очень внимательно слушал все, что говорят, но явно не относился к кругу участников дискуссии.

После официальной части вечера в просторном ресторане отеля «Парк» проходили в интересных разговорах, с гораздо меньшей напряженностью и гораздо большей расслабленностью, потому что большинство из нас были знакомы друг с другом еще в те времена, когда мы жили в общем отечестве и у нас были схожие воспоминания и даже дружба. Почти как анекдоты пересказывались страшные истории об уголовниках, убийцах и грабителях, которых выпускали из тюрем, и они отправлялись на передовые боевые позиции, о соседях, которые с пробудившейся фанатической религиозной и националистической ненавистью резали друг друга. Зло потом объяснялось криминальным прошлым, примитивностью, дурным воспитанием и плохим образованием, отклонениями в развитии характера, традиционностью мироощущения, манипуляциями политиков, то есть всем тем, что человеческой природе всегда было свойственно, а вовсе не чуждо. Во всех этих историях присутствовала мысль, которая в толковании зла подчеркивала нечто примитивное, грубое, нечто действительно банальное и объяснимое.

– Понять значит и оправдать, – воспротивился общему тону разговора один голос. – Это слова одного великого писателя, который на себе почувствовал огромные размеры зла и преступления. И который сказал, что когда заходит речь о зле, надо бы выдумать и использовать новый язык, ибо с помощью нашего способа говорить и думать глубина зла не может быть выражена.

На мгновение воцарилась тишина. В этом человеке я узнал того самого незнакомца с заднего ряда в конференц-зале.

– Я приезжаю на такие встречи для того, чтобы услышать все возможные толкования и попытаться понять природу и силу преступления, против которого нет защиты, перед судьбоносной силой которого мы беспомощны.

Возможно, где-то еще эти слова могли показаться неуместными, даже трагикомичными, но этот человек говорил смиренно, с гипнотической уверенностью в себе, что на мгновение вызвало тишину в зале, и присутствующие стали слушать его внимательно. А он продолжал:

– Мне хотелось бы, чтобы объяснение было столь же простым, как и некоторые доклады, которые мы сегодня услышали, а именно, что зло и преступление это всего лишь дело криминальных типов, преступных идеологий, людей, ставших жертвами манипуляций, и ярых фанатиков. Если бы я смог сам уверить себя в том, во что поверила Ханна Арендт, возможно, и я спал бы спокойно. Однако мой сон – это всего лишь ужасный, непрерывный кошмар, ибо такие утверждения никем не доказаны и ничем не подкреплены, они лишь обманывают нас в наших иллюзиях, что мы, придав преступлению совершенно человеческое лицо, взяли его под контроль.

В этот момент снова появился официант с полным напитками подносом, и воцарившееся было внимание ослабло. Участники встречи снова загалдели, и, как это часто бывает в таких компаниях, кто-то неуместно пошутил насчет незваного гостя, и только что начатую им тираду никто больше не слушал. Тогда тот человек повернулся ко мне, стоявшему рядом, упорно надеясь найти для своей истории хотя бы одного слушателя.

– Впервые я еще ребенком задумался о самой природе преступления, когда столкнулся с ужасом непонятного умирания, несправедливого, бессмысленного, назовите как хотите. Знаете, бывает, что кто-то проживает свой век, ни разу не увидев мертвого человека, а кто-то другой задыхается от постоянного присутствия смерти и наяву, и во сне. Мне было десять лет, когда началась Вторая мировая война. Я жил с родителями в провинциальном городке, который оккупировали немцы. В наш дом подселили семейство фольксдойче. У них был сын, немного старше меня. Мы с ним подружились. Как-то раз он сказал мне, что мой отец арестован и что сегодня после полудня его расстреляют вместе с остальными заложниками. Я рассказал об этом матери, она сказала, что это детские выдумки, отца отпустят. Но мой новый товарищ схватил меня за руку. «Я никогда не вру, я слышал это от папы. Пойдем, сам увидишь!» Он повел меня к бывшему фабричному двору, мы спрятались за земляной насыпью. Ждали недолго. Немцы поставили два пулемета, а потом вывели из барака группу людей со связанными руками. Среди них я увидел отца. Тут у нас на глазах начали стрелять. Я увидел, как отец падает. Он был сильным, высоким мужчиной в расцвете сил, никогда ничем не болел. Та бессмысленная отцовская смерть, свидетелем которой я стал, сопровождала меня все мое детство и молодость. Да, это было самое ужасное чувство: понять, что какое-нибудь такое преступление совершается без смысла и без причины, что смерть может настигнуть любого, случайно выбрав его на улице среди тысяч людей. А своих убийц он даже не знал, и они тоже не знали его, это была совершенно абсурдная смерть, ужасное преступление. С того дня я онемел, утратил способность говорить, и мне потребовалось много времени, чтобы снова заговорить, благодаря усердному вниманию матери и заботе и любви младшей сестры.

Шум за столом усиливался с каждой новой бутылкой вина. О незваном госте все забыли – все, кроме меня, слушавшего его историю из любопытства и из приличия.

– Сейчас, когда я рассуждаю об этом значительно позже, мне ясно, что то трагическое событие определило мою дальнейшую судьбу, что это было своего рода печатью, «красным клеймом», которое навсегда отметит мою жизнь. Знаете, это то, что я пытаюсь доказать вам, человеку, который теоретически занимается вопросами преступления и наказания, жертвы и палача, – а именно, что все это невозможно полностью охватить не только разумом, но и эмоциями, что существует нечто над этим. Древние греки силу «ведущего, который идет рядом с нами и который помнит наше предназначение», называли «даймон».

Тут мой собеседник на мгновение замолк.

– В каждом человеке обитает таинственное, непознаваемое, нечеловеческое, нематериальное существо, которое управляет его судьбой. Мою мать отправили в лагерь, и там она скончалась, даже не увидев лиц своих убийц. И та смерть была анонимной. Так же как и насильственная смерть моей сестры в день освобождения от руки разъярившегося бойца, у которого произошел нервный срыв и он принялся убивать всех, одного за другим, кто оказался поблизости. Не так давно я потерял и дочку. Она погибла в Сараеве от пули снайпера. Тут, уважаемый мой господин, нужно говорить не о банальности преступления, а о даймоне, который для кого-то ангел-хранитель, а для кого-то судья и исполнитель наказания, о действии чего-то мощного и неприкасаемого, чего-то такого, что мы не можем объяснить. Я убежден, что над каждым отдельно взятым человеком, над каждой семьей, над целыми народами есть та таинственная сила, которая называется даймоном. Она их ведет, спасает или же уничтожает. Разве можно рассуждать о банальности зла, когда все эти смерти, смерти самых дорогих мне людей, и не только их, но и смерти многих других людей, хоть и совершенные рукой человека, в действительности дело убийц без лица, анонимных палачей, которые вообще не знали, кто их жертвы. Я сам, в отличие от госпожи Ханны Арендт, с рассуждениями которой о банальности зла здесь соглашаются, уверен, что зло имеет космическую природу, что оно иррационально и неудержимо. Грех, наказание, прощение, утешение – все рассуждения об этом бессмысленны и фальшивы.

Я видел, как в уголках глаз этого человека появляются слезы. Он отер их рукой. Я хотел что-нибудь сказать, выразить запоздалое сочувствие, но ничего не произнес. А он как будто бы застеснялся после всего, что сказал. Встал, не попрощавшись, повернулся и ушел. Я не успел спросить, как его зовут, в сущности, мы с ним даже толком не познакомились.

Возможно, со временем я и забыл бы о нашей встрече и о его необыкновенной исповеди, если бы не произошло нечто, освежившее мои воспоминания. Несколько дней назад в телевизионных новостях сообщили о взрыве бомбы в переполненном пассажирами автобусе, совершенном психически ненормальным мужчиной. Показали фотографии жертв. На одной из них я узнал лицо человека, который тогда, вечером, рассказывал мне о беспощадном насильнике, даймоне, о мифическом существе, которое связывает нас с потусторонним миром.

Сможем ли мы когда-нибудь наверняка узнать хоть чуть больше о том сокрытом от нас, таинственном глашатае жизни и смерти, об этом ангеле спасения и ангеле уничтожения, который, оставаясь в глубокой тени, распоряжается нашими судьбами?

Сон Альберта

Альберт видит волнующий сон.

Он находится на одинокой провинциальной железнодорожной станции.

Здание станции обветшало, от стен отваливаются куски штукатурки. За двумя грязными окнами можно разобрать лица станционного персонала. Это некрасивые, старые лица отслуживших свое почтовых и железнодорожных работников.

Все окутано зловещим полумраком. Небо серое, на окрестные поля опустился туман.

Альберт стоит на перроне и ждет. Чего и кого ждет, он не знает.

Вдруг из полумрака появляется колосс с двумя горящими глазами. Это локомотив тянет десяток вагонов. Слышен лишь стук колес. Это вызывает у Альберта чувство страха. Даже паники. Ему хочется бежать с этого перрона, на который он попал сам не зная как. Но он не может.

Черный локомотив тянет за собой неосвещенные вагоны.

Поезд въезжает на станцию, слегка замедляет движение, но не останавливается. Однако Альберт видит прижавшиеся к окнам вагонов лица. Это не лица живых людей.

Это мертвецы, речь идет о поезде мертвецов.

И среди однообразного шума, который вызывает озноб и ужас, до Альберта доносится голос, который перекрикивает весь шум, детский голос.

– Братик, спаси меня! Здесь так темно!

Это голос его маленького брата Элиаха.

Кричит ему: «Не бойся, Эли, я здесь!»

Но только и может, что взглядом проводить удаляющийся поезд.

Просыпается весь в поту. Сон глубоко врезается в его сознание.

Первая глава, которая посвящена размышлениям о границах допустимого и попыткам эти границы перейти. Из дневника Альберта Вайса

Записи в дневнике заполнили много листов бумаги, было такое время, когда я писал из ночи в ночь, охваченный какой-то, не побоюсь сказать, сумасшедшей энергией, я записывал даже самые смелые мысли, самые удивительные свидетельства и переживания, которые, как я был уверен, приближали меня к объяснению всего того, что мы пережили. И когда я поверил, что выбираюсь из этого мрачного, запутанного лабиринта, что уже приближаюсь к пониманию тайного механизма его запутанных путей, все проходы вдруг начали закрываться, рука меня подводила, мысли превращались в хаотичные бессвязные слова. Я перестал писать, делать заметки, быть свидетелем, мне больше не удавалось придать форму ни одной связной мысли. То, что я днем записывал на белом листе бумаги, ночью само стиралось, исчезало, словно никогда не было записано. Иногда я в каком-то приступе вдохновения воображал, что пишу «черным огнем по белому огню», как была написана мистическая Тора. Не дай Бог сравнивать себя с таинственным писателем текста, который гораздо больше самого текста, который сам есть жизнь, существование для себя, живой организм, который в себе содержит и смысл своего существования. Временами у меня было впечатление, что слова, которые я тщательно выписываю на бумаге, оставляют свой огненный знак, образуя на моих руках болезненные ожоги, что некогда случалось, как можно узнать из древних рукописей, с любопытными, которые недостаточно подготовленными пытались раскрыть знания и тайны, несущие печать высших сил.

В страхе, что перешел границы дозволенного, я оставлял части рукописей недописанными и разбросанными. Переставал писать, рукописи убирал в кладовку, с пола и до потолка набитую похожими бумагами. Десяток дней, иногда и дольше, я хранил исписанные страницы в своей сокровищнице, прятал их – от кого? От самого себя? Не знаю. Знаю только, что, снова перелистывая эти бумаги, я натыкался в основном на нечитаемые и путанные тексты. Тем временем с моими рукописями что-то происходило. Я открывал, могу в этом поклясться, фрагменты, дописанные почерком, похожим на мой, что, как я предчувствовал, должно было довести меня до полной путаницы, до уверенности в том, что я теряю разум и погружаюсь в безумие. Смысл, я в этом уверен, должен был быть следующим: есть области, входить в которые не дозволено, которые находятся под надзором сил, больших и сильнейших, чем человеческие.

Были моменты, когда моя рука сама собой замирала, а сознание мутилось. Меня охватывала слабость, я с трудом мог встать, да и то лишь держась за какую-нибудь надежную опору, земля уходила у меня из-под ног, случалась потеря сознания. Неизвестная болезнь валила меня в кровать, а в голове воцарялся хаос. Я пытался контролировать собственный разрушенный ум, не понимая, что и почему со мной происходит.

Врачам не удалось определить вид моей болезни. Симптомы: головокружение, высокая температура, боли во всех частях тела, сны – предостерегающие, тяжелые, мучительные, голос, который только я один слышу, угрожающий, предупреждающий и призывающий прекратить мою писанину.

Пытаюсь обнаружить, почему было столько несчастий в человеческой судьбе, каково это – из спокойной и упорядоченной жизни входить в неспокойные, беспорядочные времена, где жизнь теряет всякую ценность. Откуда приходит, где скрывается то зло, которое все выворачивает наизнанку, а потом отступает, оставляя после себя пустыню в людях и вокруг них? Сопротивляюсь состоянию беспомощности, отчаяния и паники, расслабляясь и закрывая глаза. Вдыхаю обеими ноздрями, представляю себе, как воздух проходит через все мое тело, наполняя его новой энергией. Применяю к себе то, что называется «простые дыхательные упражнения», из точки, которая бесконечно удалена, с края Вселенной. И тогда чувствую облегчение, непродолжительное, но все же облегчение. Похоже – а в этом я все больше уверен, – что некоторые вещи не смеют или не могут быть написаны. Не потому, что никто этого не хочет, а потому, что это недопустимо. Не волей людей, а какой-то волей, которая в состоянии обуздать руки, которые пишут, голову, которая мыслит, силой, которая сильнее всего, что мы есть, что мы были или чем мы будем.

Вторая глава

Посвящается воспоминаниям об отце и его пророческих видениях

Мои самые первые воспоминания простираются до далекого и глубокого прошлого. В мои воспоминания врезался строгий, но праведный образ деда, польского раввина из Львова. Отец семейную традицию не продолжил, он принадлежал к волне просвещенных евреев, которые отрицали традиции, говорили по-польски, по-русски и по-немецки и стыдились идиша как языка центральноевропейских еврейских бедняков. С моей матерью он познакомился совершенно случайно во время поездки по Сербии. Она была из семейства сефардов. Это те евреи, которые были изгнаны из Испании, и их языком был ладино, представлявший собой смесь старого испанского и славянских слов. Ее отец имел в К. магазин. Семья была многочисленной, девять детей. В доме на почетном месте, на полке шкафа со стеклянными дверцами, среди фарфоровых тарелок, рядом с менорой на перламутровой подставке лежал довольно большой массивный ключ – старинная семейная реликвия, передававшаяся от одного поколения к другому, через дедов, прадедов и более далеких предков, ключ от ворот дома в Севилье, откуда Берахи, наши предки по материнской линии, были изгнаны под угрозой инквизиции и по приказу королевы Изабеллы. Ключ сохранен как поблекшая тоска по Испании, как воспоминание о давней семейной саге. Это рассказ о молодом Симоне Берахе, который после кораблекрушения ступает на землю Средиземноморья и присоединяется к группе паломников. Во время странствия с ними по святым местам он слышал чудесные истории и пережил несколько приключений. Эти истории в нашей семье передавались устно, в виде предания, где соединялись реальные события и каббалистические аллегории. В сущности, это рассказы о долгих скитаниях, об изгнании, бездомности, о жизни, которые непрерывно напоминают, что мы всего лишь гости в чужом мире.

Отец и мать встретились в двадцатые годы прошлого века и, как часто устраивает нам судьба, случайная встреча на семейной вечеринке решила их будущее. Браки между ашкенази и сефардами бывали нечасто. Ашкенази, как в случае моего отца, были представителями еврейской аристократии, а сефарды, в свое время горделивая часть испанской культуры, со временем стали типичной балканской и еврейской беднотой.

По какой-то из семейных линий отец был родственником известного Гудини, настоящее имя которого Эрик Вайс. Эрик был одним из шестерых детей раввина Майера Вайса. Этот великий иллюзионист достиг совершенства в умении исчезать из закрытого пространства, освобождаться от цепей, то есть в искусстве, граничащем с невозможным. Отец часто в шутку, а позже и совсем серьезно, говорил о том, как все Вайсы делят это наследие.

Близкий отцовский родственник был назван именем Эрик в честь прославленного иллюзиониста. Этот родственник был одним из немногих в семье Вайс, выживших в Холокост, но позже его следы исчезли. По некоторым непроверенным сведениям, он после всего пережитого окончил жизнь в прибежище душевнобольных.

В 1937 году отец вернулся из деловой поездки по Австрии и Германии очень встревоженным. Гитлер уже пришел к власти, нацисты приняли свои законы о расах. Остановить события, которые последовали, было невозможно.

Отец говорил о том, что мир вокруг нас закрывается и становится опасным и что он, глава семьи, должен придумать способ, как нас сохранить живыми и защитить. Его картина упорядоченного мира рассыпалась. В мире, устроенном по естественным природным и общественным законам, было бы невозможно все то, что происходило. Он ясно видел зло, которое приближалось со страшной скоростью. Тот мир, в который верили, что он упорядочен, что в нем существуют какие-то неприкосновенные ценности, стоял перед крахом, перед исчезновением. Зло распространялось очень быстро, почти не оставалось времени что-либо предпринять. Все вдруг перевернулось. Многим было непонятно, как и почему.

Наша жизнь связана со всеми другими жизнями даже тогда, когда мы этого не хотим. Весь мир – это одна книга, составленная из множества слов, и эти слова перемешались. Тот, кто сумел раскрыть и прочитать истинные, сущностные значения, мог догадаться обо всем ужасе того, что приближается. Доктор Фрейд называл это состояние «устрашающая нормальность зла». Того доктора я упоминаю не случайно. Моя бабушка носила фамилию Фрейд и была любимицей венского терапевта.

Отец начал колебаться. Возможно, он слишком уверовал в рациональность мира, а может быть, слишком легко отрекся от мистических преданий своих предков. Становилось все очевиднее, что миром владеют не рациональные, а иррациональные силы. Все стремительно неслось к катастрофе, к самым ужасным событиям, которые еще тогда видели одаренные «третьим глазом», – казни, массовые уничтожения, разъединения целых семей на пути к фабрикам смерти. Да, клянусь всем, что для меня свято, – мой отец в своих пророческих видениях уже видел события, которые еще только должны были разыграться. Благодаря мощному дару чтения будущих событий он слой за слоем открывал значения того, что происходило, открывал будущее, которое пряталось в настоящем. Он говорил нам, матери и мне, с неподдельной уверенностью, с отчаянием или надеждой, что рядом с нашим миром существуют и другие миры, тайные, скрытые, наряду с этой жизнью – иные жизни в иных параллельных измерениях.

Элиаху тогда было всего два года. Он еще не понимал, в какой мир входит. Так же, как и я, правда не настолько. В свои шесть лет я был убежден, что уже принадлежу к миру взрослых. Отец с гордостью говорил, что на меня можно положиться, а это еще как важно в мрачные и опасные времена. Я воспринял это как огромную похвалу.

Забота о брате Элиахе была доверена мне. Я его очень любил. Нас с ним учили тому, что мы оба с ним одно целое, что я как старший брат никогда не должен оставлять его одного или бросать в беде и обязан научить всему, что в жизни важно. Я воспринял это очень серьезно. «Мой маленький большой брат», – шептал я над ним, укачивая его в кроватке. Элиах был очень нежным, почти прозрачным, он только что начал выговаривать первые слова. Считается, что дети, которые начинают поздно говорить, более смышленые, они мудрее других детей, способны рассчитывать и оценивать, а когда заговорят, говорят зрело и умно.

Я все-таки смотрел на мир детскими глазами, наивно веря, что существует только то, что вселяло в меня уверенность: мои родители, родственники, друзья, мой брат Элиах, вещи, до которых я мог дотронуться, смена дней и ночей, смена времен года.

Все более заметное беспокойство отца, его все чаще плохое настроение и несвязная речь производили такое впечатление, что он постепенно теряет контакт со средой, в которой мы живем, и втягивает нас в какую-то мрачную авантюру, отделяет от близких нам и понятных вещей, от мира, который принадлежал нам и которому принадлежали мы. Ведь, действительно, такое поведение отца после его возвращения из поездки в Вену и Берлин отравляло мою душу страхом, страхом неизвестного. Меня и по сей день время от времени охватывает невыносимая слабость, стоит мне вспомнить те дни: неужели обожаемый мною отец, которому я верил беспрекословно, вдруг погрузился в какую-то разновидность безумия, пока я жил в опасной иллюзии постоянства и неизменности видимого мира, под покровительством которого находился.

Я был слишком маленьким, еще неопытным, чтобы суметь оценить суть этого изменения, которую заметили не только мы с мамой, но и окружающие.