Демон сочинительства. Книга первая: Русская классическая мифология

ГАДЫ. Пророчество Михаила Булгакова о путче 19 августа 1991 года

«В ночь с 19-го на 20-е августа <…> упал неслыханный, ни кем из старожилов никогда еще не отмеченный, мороз. Он пришел и продолжался двое суток, достигнув 18 градусов. Остервеневшая Москва заперла все окна и двери. Только к концу третьих суток поняло население, что мороз спас столицу и те безграничные пространства, которыми она владела и на которые упала та страшная беда…»

Фантастическая эта картина была нарисована Михаилом Булгаковым в последней главе повести «Роковые яйца». Это повесть о гадах, расплодившихся под «красным лучом», открытым профессором Персиковым, была написана в 1924 году, а действие ее происходит в 1928-м году. Такая дата многих наталкивала на мысль, что повесть — пророчество о конце нэпа, чью чичиковщину писатель не очень-то жаловал. Да и как ее жаловать? Ведь и сегодня, близко сталкиваясь с иным бизнесменом, невольно вспоминаешь приговор, произнесенный Булгаковым в конце «Похождений Чичикова»: «Камень на шею и в прорубь». Но тут же и понимаешь: нельзя — объективный процесс! — под «красным лучом» должны процвести в первую очередь будущие капитаны российского бизнеса…

Впрочем, с недавнего времени стало совсем очевидно, что пророчество Булгакова и глубже и шире. В «Роковых яйцах» он говорит вообще о рассвете и конце большевизма в России. Причем, напророчив этот конец, беллетрист абсолютно точно указал день и месяц избавления от гадов коммунизма. А вот год отнес к некоему символическому будущему. Не 1991 ли год имелся в виду? Ну, разумеется, август этого года не был холодным, но, заметим, метафоры, которые издревле употребляются в России для характеристики политических процессов, обычно связаны именно с температурными явлениями: «похолодание», «оттепель», «Россию надо подморозить», «теплые ветры перемен». Именно попыткой «подморозить Россию» и был августовский путч, закончившийся гибелью крокодилов и змей русского коммунизма. «Их задушил мороз. Двух суток по 18 градусов не выдержали мерзкие стаи, и в 20-х числах августа, когда мороз исчез, оставив лишь сырость и мокроту, оставив влагу в воздухе, оставив побитую нежданным холодом зелень на деревьях, биться более было не с кем. Беда кончилась».

СТРАШНАЯ МЕСТЬ ЦАРЕВНЫ-ЛЯГУШКИ

Но с чего же беда началась? Давайте вспомним, как был открыт «красный луч». Профессор Персиков, большой знаток голых гадов (в число коих входят лягушки) был отвлечен как-то раз от своего микроскопа… Ассистент позвал его посмотреть приготовленный препарат: «Полузадушенная и обмершая от страха и боли лягушка была распята на пробковом штативе, а ее прозрачные слюдяные внутренности вытянуты из окровавленного живота в микроскоп». Полтора часа Персиков мучал лягушку, а когда с сожалением («сворачивается кровь, ничего не поделаешь») закончил свой садистский эксперимент, «лягушка тяжко шевельнула головой, и в ее потухающих глазах были явственны слова: «Сволочи вы, вот что…«» Уж не этот ли зловещий взгляд замученной ради науки лягушки стал причиной беды — открытия, которое сделал профессор, вернувшись к своему микроскопу. Об открытии позже, а пока — о лягушках, которым Булгаков в своей повести уделяет подозрительно много внимания.

Всякий, кто хоть раз в жизни видел, как физиологи режут лягушку, не мог не заметить, насколько это занятие напоминает действия римских солдат, распявших Иисуса Христа. Просто какая-то изощренная пародия. Лягушку буквально распинают, прикалывают ее конечности к специальной пластине булавками. Дальше ее уже можно мучить сколько угодно — вспарывать грудь, приставлять электроды к нервам, бить током, капать кислотой, следить за реакциями… Не напоминает ли это того, что делали большевики, взяв власть в России? Нет, я вовсе не хочу сказать, что они горели желанием распять Россию, сознательно совершали ритуальное убийство. Я о другом: вот, например, известно, что товарищ Антонов-Овсеенко, арестовывая Временное правительство, пригладил свои отпущенные а ля нигилист патлы и произнес для истории фразу: «Какой великий эксперимент начинается!» Вот именно: эксперимент.

Я думаю, что Булгаков особенно подчеркивает тот факт, что открытие «красного луча» произошло именно на улице Герцена, не только потому, что там располагается зоологический музей, но еще и потому, что как раз в тех местах, в переплетении нынешних улиц Герцена, Огарева, Станкевича, некогда происходили собрания кружков, описанных, например, в «Былом и думах». Именно здесь молодые «отцы» русской демократии зачинали «детей» — нигилистов типа Базарова. А, как известно, любимым занятием этих «детей» было даже не столько «надо всем глумиться», как считали постаревшие «отцы», сколько «лягушек резать». В этом резанье бедных лягушек было прямо нечто мистическое. И сколько бы Базаров ни открещивался от мистики, говоря, что «природа не храм, а мастерская», за его действиями угадывается нечто вполне ритуальное, какие-то лягушачьи жертвоприношения божеству позитивизма. Жертвоприношения, корни которых — в глубокой древности. Вспомним хотя бы о сжигании кожи Царевны-лягушки Иваном-царевичем. В сказках бессмысленные эксперименты над лягушками тоже приводят к плачевным последствиям.

О ПРИРОДЕ ГОЛОГО ГАДСТВА

Что касается Базарова, то он не только теряет свою Царевну-лягушку (экспериментируя с Одинцовой), но, в конце концов, приносит и самого себя в жертву божеству позитивизма (вскрывая труп человека). Это закономерный конец: ведь любое жертвоприношение, как и любой эксперимент, имеет в виду прежде всего человека. Уже в самом начале романа Базаров объясняет мальчишкам свою религиозную страсть так: «Я лягушку распластаю, да посмотрю, что у нее там внутри делается; а так как мы с тобой те же лягушки, только что на ногах ходим, я и буду знать, что и у нас внутри делается». Сказано с предельной откровенностью: человек изнутри — та же лягушка. И хоть, возможно, Базаров имеет в виду только физиологию, но выговаривается-то нечто большее: все специфически человеческие отправления суть лишь «рефлексы головного мозга». А отсюда один только шаг до мысли, что человек в глубине души — «голый гад». И значит, голое гадство можно извлечь в чистом виде из недр человеческого подсознания. Как же это можно осуществить?

Вот и настало время поговорить о сущности открытия профессора Персикова. Вспомним: замучив Царевну-лягушку, он вернулся к своему микроскопу и увидел: пока он пытал природу, под микроскопом творились удивительные дела. В завитке, получившемся из-за того, что микроскоп был оставлен не в фокусе, выделился луч ярко-красного цвета, и в этой «красной полосочке кипела жизнь». «Серенькие амебы, выпуская ложноножки, тянулись изо всех сил в красную полосу и в ней (словно волшебным образом) оживали. Какая-то сила вдохнула в них дух жизни. Они лезли стаей и боролись друг с другом за место в луче. В нем шло бешеное, другого слова не подобрать, размножение <…>. Эти организмы в несколько мгновений достигали роста и зрелости лишь затем, чтобы в свою очередь дать новое поколение. В красной полосе, а потом и во всем диске стало тесно, и началась неизбежная борьба. Вновь рожденные яростно набрасывались друг на друга и рвали в клочья и глотали. Среди рожденных лежали трупы погибших в борьбе за существование. Побеждали лучшие и сильные. И эти лучшие были ужасны».

В этом смачном булгаковском описании нетрудно, конечно, узнать простейшее устремление не только амебы, но и натурального, не сдерживаемого никакими нормами морали и культуры, человека. Устремление туда, где сытнее и лучше живется, а также — борьбу за выживание в этом благостном месте. После революции таким местом была партия. А точнее — ее аппарат. Прекрасно известно, как стремительно рос этот аппарат и какая борьба развернулась за место под его электрическим солнцем. (Булгаков утверждает, что «красный луч» получается только от электрического света, что прямо вытекает из ленинской формулы коммунизма: «плюс электрификация»).

Впрочем, то, что люди стремятся туда, где лучше живется, — это еще не открытие Персикова. Открытие Персикова состояло в том, что «красный луч» способствует росту гадов и интенсифицирует их размножение. Он начал исследовать этот феномен и построил аппарат, многократно усиливающий «красный луч». Такой аппарат мог сам отобрать и вырастить самых крупных гадов из тех, что «отличались какой-то особенной злобой и резвостью».

КРАСНЫЙ ЛУЧ УЧРАСПРЕДА

«Красный луч», «перепутанные яйца», «голые гады» — все это язык символов, созданный Булгаковым из семантического материала самой жизни. Создавать и использовать символы — это значит говорить о сути явлений, то есть сразу о многих вещах, генетически связанных с этой сутью. И кстати, это единственный способ удачно пророчествовать. Но, одновременно, и вуалировать злободневную суть дела.

А дело вот в чем: большевики не только бессмысленно экспериментировали над Россией, выпустив ей кишки и пробуя на ней все подряд: военный коммунизм, гражданскую войну, голод, красный террор и так далее. Они еще думали о «выработке коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи» (Бухарин). И при том это не были какие-то там абстрактные разговоры. В те годы издавалось множество книг по евгенике. Товарищи более-менее отдавали себе отчет в том, чего хотели. Они осмысляли это даже на психофизиологическом уровне. Вот, например, что говорил в 1924-м году первый народный комиссар здравоохранения товарищ Семашко: «Некоторые большевики говорили как-то мне, что меньшевики и большевики различаются по темпераменту… Рефлексия (в худшем случае трусость) лежит в основе меньшевика, как психологического типа. Боевой темперамент — основа психологии большевика». Булгаков такую «основу психологии» называет «особенной злобой и резвостью». Вот эти прекрасные большевистские качества и надо было найти в человеке (в его коллективной душе), а затем выделить в чистом виде, отбросив ненужное (слишком человеческое). Нужно было построить аппарат для выработки нового человека, а точнее — голого гада из человека.

В полную силу такой аппарат начал действовать уже в 1924 году. Самой существенной его частью был так называемый «Учетно-распределительный отдел» (Учраспред) при Секретариате ЦК партии. Пользуясь проницающей силой «красного луча», влекущего к себе существ «боевого темперамента», Учраспред подбирал самых «лучших и сильных» («ужасных») и отправлял их на места губернских и уездных секретарей партийных комитетов. Это исключало попадание на секретарство случайных людей и значительно убыстряло процесс огадовления партии. Ибо — секретари на местах подбирали (по своему образу и подобию) делегатов на съезд партии. А уж съезд, состоящий из таким образом набранных «наших» людей, выбирал Секретариат. Круг замыкался — секретариат воспроизводил сам себя и давал все более чистые (в смысле голого гадства) поколения партийных работников. Причем поколения эти сменялись стремительно, съезды собирались каждый год, под животворным «лучом новой жизни» (как окрестили журналисты открытие Персикова) «шло бешеное размножение».

Если кто-то увидит в функционировании этой системы сходство с работой самогонного аппарата, я не смогу ничего возразить. Тут действительно использована принципиальная схема перегонного куба: на местах происходит брожение, и из это разогретой гражданской войною бурды в змеевик съезда направляются самые «лучшие». А затем в ректификационной колонне Учраспреда отбираются лучшие из лучших — «ужасные». В дальнейшем этот первач можно еще перегнать… Так в борьбе рождался номенклатурный народ, воспроизводя характер Секретариата. Точнее, характер генсека, каковым в те годы был Сталин. Вот почему он буквально — отец. Родитель номенклатурного народа голых гадов. Народа, который возник из бродящего сусла гражданской войны.

ЯЙЦА ТОВАРИЩА РОККА

Сам-то Булгаков прекрасно отличает «голых гадов», с которыми экспериментировал профессор Персиков, от «пресмыкающихся», которые потом шли на Москву. Это студенты-марксисты (подчеркивает Булгаков) не различают таких простых вещей, и на этом их «режет» профессор: «Тазовых почек нет у голых гадов. Они отсутствуют. Тэк-то-с. Стыдитесь». Но все же почему писатель изображает разразившуюся катастрофу как нашествие змей, не лягушек? Для ответа на этот вопрос, вероятно, пришлось бы входить в детали не менее тонкие, чем наличие или отсутствие тазовых почек.

Не станем забираться в такие дебри. Просто вспомним, что в фольклоре человек (или небесное существо) обычно борется все-таки не с лягушкой, а с пресмыкающимся — змеем или драконом. Вероятно, эта исконная архетипика и заставила Булгакова построить повесть так, что герой ее, Рокк, по неведению положил под «красный луч» именно змеиные яйца вместо куриных, которые (кстати о различиях) даже марксист никак не смог бы спутать с лягушачьей икрой.

Вообще, архетипика — странная штука. Посмотрите, что происходит вокруг. Сразу же после августовского путча по телевидению показывают фильм под характерным названием «Убить дракона», Москве возвращают ее древний герб с изображением Георгия, побивающего змея. Это вроде бы вполне объяснимые, естественные акции, но вот приходящая вместе с ними тема змееборчества слегка настораживает. А тут еще в газетах появляются сообщения, что в Москве завелись гадюки. «Московский комсомолец» сообщает, что в одном доме «отловлено 11 змей». Ведь никогда ничего подобного не было. Как прикажете понимать этих расплодившихся пресмыкающихся? Это что — выдумка? Или, может быть, змеи, зародившиеся в нашем воспаленном августовскими событиями воображении, вошли в явь, стали плотью… И вот уже ими всерьез занимаются — цитирую: — «комиссия правительства Москвы по чрезвычайным ситуациям, СЭС, зоопарк, штаб гражданской обороны города и Свердловского района, служба „Скорой помощи“, депутаты».

С какими московскими змеями борются ныне депутаты, я, правда, не знаю. Может, и с настоящими. Что касается змей из булгаковской повести, то это, несомненно, гады, гнездящиеся в человеческой душе. Иными словами: дурные инстинкты. Их носителями являются многие персонажи Булгакова, в частности Шариков из «Собачьего сердца». В «Роковых яйцах» рептильные эти инстинкты представлены в чистом виде, сами по себе, без привязывания к человеку или собаке. Позже Булгаков населит змеями и крокодилами души некоторых своих героев.

Не нанесен ли красным лучом непоправимый ущерб генофонду нашего народа? — спрашивают ныне иные любители генетики. Собственно, тот же вопрос интересовал и Булгакова, но только ставился он у него в человеческой форме: «Изменились ли эти горожане внутренне?» Воланд, приехавший в Москву, чтобы это проверить, заключает: «Ну что же… они люди как люди… В общем, напоминают прежних». Мне кажется, этот вывод верен и сегодня. Трех-четырех поколений, прошедших между внедрением «красного луча» и его запрещением, совершенно недостаточно для того, чтобы вывести новую породу людей. А вот новую породу гадов (духовных глистов), живущих в людях, вполне можно вывести. Ведь поколения партийных работников первоначально сменялись под «красным лучом» почитай каждый год, если не чаще. Так что тут вполне могла выработаться новая порода. У иных экземпляров прямо так изнутри и проглядывает «существо коммунистической эпохи».

СОФИЯ ПРЕМУДРОСТЬ, НО ТОЛЬКО НЕ БОЖИЯ. Что показывают часы Николая Погодина

Со стороны все было очень глупо

(Я факты рассказал, виденья скрыв).

Владимир Соловьев. Три свидания

КУКЛА ДЛЯ ДОЧЕРИ КРАСНОАРМЕЙЦА

В первой картине пьесы Николая Погодина «Кремлевские куранты» инженер-электротехник Забелин, по случаю разрухи торгующий на импровизированном рынке спичками, провоцирует красномордую торговку куклами так: «Молчат кремлевские куранты… Что вы думаете по этому поводу, сударыня?» Ответ торговки куклами: «У меня тоже с комода будильник упал и остановился. У кого починить, не знаю». По мнению Забелина, это глупость, о чем он немедленно сообщает торговке. Я бы на его месте поостерегся говорить такие вещи женщине, у которой сломались часы. Я бы скорее спросил, почему она уронила свой будильник на пол?

Если у вашей знакомой поломались часы, это с большой долей вероятности означает, что в ее организме случились какие-то неполадки. Погружаясь в свои переживания, она могла нечаянно уронить или испортить часы. Ведь женский организм — это как раз и есть самые настоящие часы… Впрочем, реальная жизнь слишком сложна, чтобы можно было делать из такой мелочи, как поломка часов, какие-нибудь определенные выводы. Вот если бы женщине приснились, скажем, ее остановившиеся часы, тогда можно бы было более серьезно задуматься о состоянии ее менструального цикла. Да и мужской сон с остановившимися женскими часиками заставляет задуматься. Ну и, конечно же, прямо-таки приковывает внимание остановка часов в литературном произведении или на сцене.

Ибо в идеальном пространстве, каковым является сцена или книжная страница, всякое действие, всякий предмет, всякая реплика имеют значение не столько бытовое, сколько символическое. Я, быть может, ломлюсь в открытую дверь, но, поскольку такие вещи часто забываются, хочу подчеркнуть еще раз: на сцене и в книгах действуют не реальные люди, а идеальные сущности, божества. Это идеальное пространство есть изначально пространство богослужения и богоявления. Оно таковым навсегда и останется, сколько бы ни пытались его выхолостить, опустить до быта. Это мир бытия, где нет места ничему случайному. Здесь всякое ружье, повешенное на стену, обязательно выстрелит к последнему акту — даже если автор повесил его только для красоты и ровно ничего не знает ни о какой стрельбе. Конечно, и в нашем обыденном мире за пеленой обыденности присутствует потустороннее бытие, «нетленная порфира», как говорит Соловьев, «под грубою корою вещества». Но в специально выгороженном пространстве, при помощи специального устройства видеть ее удобнее.

Пьеса Погодина начинается репликой торговки куклами: «Куклы атласные, шелковые, парчовые. Лучший подарок детям…". Куклу покупает для своей дочери красноармеец, возвращающийся домой с гражданской войны. Неугомонный Забелин подначивает: «Не много же завоевал, солдат! Куклу да пачку спичек!» Замороченный своими интеллигентскими мифами, Забелин не понимает, что солдат завоевал немало. Я бы даже сказал, завоевал слишком много. Лучше бы он не завоевывал для своего потомства, бедный солдат, эту страшную куклу, изготовленную торговкой, разбившей свои часы.

Но все это присказка, так сказать, увертюра, то зерно, в котором Погодин спрятал даже не содержание своей пьесы, а содержание всей дальнейшей истории, вплоть до нынешнего дня. Ближе к концу настоящего текста разъяснится все: и кукла, и солдат, приобретший ее для своей дочери, и эта дочь, и торговка, и многое другое. А пока что давайте посмотрим, о чем вообще идет речь в пьесе Погодина.

КОВАРНЫЙ ДЕМОН ЭКОНОМИКИ

В ней три коллизии, три вставленных один в другой, переплетенных сюжета. Во-первых, чисто любовная коллизия: комиссар Рыбаков (в прошлом — морячок, воевавший на суше) любит дочку Забелина Машу. Усилия его любви пока что бесплодны. Он пробует применить силу — запирает Машу на ключ: «Будете сидеть». Но испытанный комиссарский прием в этой ситуации почему-то не действует, получается только хуже. «Откуда такой тон? Вы пытаетесь мне приказывать?» — спрашивает девушка в ответ на большевистское администрирование, и тогда комиссар начинает ныть: «Я вам не игрушка! А такой же, как вы, человек! Вы образованы лучше, чем я, и воспитание у вас никак моему не равняется, но почему-то со мной вы ведете себя страшно грубо». Маша — это воплощенная интеллигентская культура, почти что блоковская Незнакомка, которая, как известно из «Двенадцати», под именем Катька «с солдатней блудить пошла». Забелин чует потенции дочери: «Если она завтра сделается уличной девкой, я не буду удивлен». Да, собственно, Маша давно уже готова отдаться комиссару Рыбакову, но пока что ей что-то мешает. Она пока только кокетничает: «Ну, конечно же, я демон… Я коварна и зла!»