Академия Ведьмовских проклятий Первый курс Гримуар: 200 проклятий для начинающей ведьмы

К октябрю подземная аудитория Кафедры стала выглядеть иначе — не потому, что изменились стены, а потому, что Рен наконец перестала считать шаги от двери до третьего ряда и начала слушать саму профессора Вейл, не отвлекаясь на страх ошибиться местом.

— Формула без времени, — начала профессор Вейл, взмахом руки разворачивая на доске очередную светящуюся схему, — это не проклятие. Это красивая фраза, которая рассеется быстрее, чем вы успеете порадоваться эффекту. Сегодня — темпоральные замки. Встроенный таймер, определяющий, сколько циклов будет жить ваша формула.

Она принялась перечислять, отчеканивая каждое слово так, будто вбивала гвозди:

— Импульсный замок — срабатывает один раз, в момент триггера. Пример из учебника: «Как порог переступишь — так и споткнёшься». Циклический — активируется по астрономическим или биологическим часам. «Каждую полную луну уму твоему мешаться». И терминальный — держит программу до наступления конкретного, обычно маловероятного события. «Пока сухой дуб лист не пустит».

Корделия у окна демонстративно записывала, подчёркивая каждое слово с такой силой, что перо дважды скрипнуло по пергаменту.

— Мисс Ренита, — вдруг произнесла профессор Вейл, не поднимая головы от доски.

Рен вздрогнула — впервые за месяц профессор обратилась к ней напрямую.

— Приведите пример терминального замка. Свой, не из учебника.

Аудитория примолкла. Корделия обернулась через плечо с почти неприкрытым злорадством — компаньонка без искры магического дара, отвечающая перед всем курсом, обещала стать отличным развлечением.

Рен помедлила, чувствуя, как в кончиках пальцев снова разгорается то самое тепло — теперь оно приходило чаще, особенно когда она злилась или боялась.

— «Пока не признаешь вслух то, что скрываешь», — сказала она тихо, но ровно.

В аудитории стало очень тихо. Профессор Вейл на мгновение застыла с поднятой рукой над доской — так, будто фраза попала не в учебное упражнение, а в какую-то её собственную, отдельную мишень.

— Неплохо, — произнесла она наконец, опуская руку. — Расплывчато, что делает замок практически нерасторжимым — жертва сама должна докопаться, что именно от неё скрывают. Опасная конструкция. Могущественная, но опасная.

Она задержала взгляд на Рен на секунду дольше обычного, потом отвернулась к доске, как будто ничего не произошло.

После занятия Корделия догнала их у лестницы.

— Смотрите-ка, — протянула она, — прислуга заговорила стихами. Может, Академия скоро начнёт принимать по конкурсу сочинений, а не по крови?

— Может, начнёт принимать по результатам, — ответила Ада, вставая между подругой и Корделией. — А то результаты некоторых начинают заметно отставать от родословной.

Корделия побледнела на мгновение — верный знак, что стрела попала точно, — но тут же взяла себя в руки и рассмеялась, слишком громко для настоящего веселья.

— Посмотрим, кто будет смеяться на зачёте, — бросила она и ушла, чеканя шаг сильнее, чем требовалось.

Урок пятый, неделей позже, начался без предисловий.

— Как понять, что формула сработала? — спросила профессор Вейл, обводя аудиторию взглядом. — Проклятие — это не удар кулаком, эффект не мгновенный. У вас есть первые семьдесят два часа, чтобы прочитать признаки.

На доске появился список.

— Первичные маркеры фиксации проклятия: сбой мелкой моторики жертвы — дрожь в руках, роняет предметы. Резкое изменение цвета лица в момент удара — отлив крови. Сбитый ритм дыхания. Вторичные маркеры, средовые: порча личных вещей объекта — трескается зеркало, ломается замок в двери, экран телефона идёт трещинами. Внезапная агрессия животных в его сторону.

Профессор сделала паузу.

— Домашнее задание: составить протокол наблюдений, пять признаков успешной фиксации формулы «Блокировки дорог», минуя врождённую психологическую защиту цели. Форма — как у настоящей ведьмы, ведущей журнал наблюдений, а не как у студентки, переписывающей учебник.

Вечером, в комнате, Ада разложила на кровати чистый лист под протокол, а Рен стояла у окна, глядя на двор Академии, где Корделия — одна, без свиты подруг — яростно вышагивала кругами возле фонтана, время от времени останавливаясь и странно тряся правой рукой, будто та онемела.

— Смотри, — сказала Рен тихо.

Ада подошла и встала рядом.

— Тремор, — произнесла она медленно, вспоминая только что услышанное на уроке. — Сбой мелкой моторики.

— Мы же ничего на неё не... — начала Рен и осеклась.

Обе посмотрели друг на друга — и одновременно вспомнили фразу, брошенную Адой на лестнице неделю назад: результаты некоторых начинают заметно отставать от родословной. Сказанные вслух, с явным намерением задеть.

— Это не считается формулой, — быстро сказала Ада, будто убеждая саму себя. — Это была просто фраза. Обычная колкость.

Гримуар за пазухой пространственного мешка едва слышно скрипнул кожаным переплётом — так, как скрипел всегда, когда рядом происходило что-то, заслуживающее его внимания.

— Обычные фразы, — тихо сказала Рен, — не заставляют гримуар шевелиться.

Домашнее задание к следующему уроку

Составьте протокол наблюдений ведьмы: пять признаков того, что проклятие «Блокировки дорог» успешно зафиксировалось на объекте, минуя его врождённую психологическую защиту. Форма — журнал наблюдений, а не пересказ учебника.

Задание тебе, читатель

В следующий раз, когда почувствуешь чужую агрессию — свою или чужую эмоцию, направленную на тебя: тревогу, гнев, обиду — запиши, где в твоем теле это отозвалось первым: в руках, в дыхании, в голосе. Это твой первый шаг к тому, чтобы замечать формулу раньше, чем она сработает.

Дисклеймер: техника развивает исключительно вашу телесную осознанность. Диагностировать соседа по переписке всё же не наука, а паранойя.

Ноябрь пришёл в Академию не листопадом, а сыростью — той, что просачивается сквозь каменные стены и заставляет факелы гореть чуть тусклее обычного. С этого месяца начинался Раздел II — «Практический Гримуар: Свитки и Формулы». Раздел, ради которого, как призналась себе Рен, они с Адой на самом деле сюда приехали.

— Формулы первого свитка, — объявила профессор Вейл, когда все расселись, — заучиваются наизусть до полного автоматизма. На зачёте недопустимо подглядывать. Свиток называется «Клятвопреступники, лжецы и предатели» — потому что именно с них начинается любой курс проклятий: с наказания за нарушенное слово.

Она продиктовала первую формулу, останавливаясь после каждой строки, чтобы аудитория успевала записывать фонетический рисунок — где твёрже атаковать согласные, где выдержать паузу перед последним словом.

— Тариф Формулы номер один, — произнесла профессор Вейл, — спазм лёгких при каждой попытке объекта заключить новую сделку или соврать. Обратите внимание: не боль, не проклятие «в лоб» — а точная, узкая функция, встроенная в саму механику лжи. Хорошая формула бьёт не по человеку вообще, а по конкретному пороку.

Ада конспектировала быстро, аккуратным убористым почерком, — но краем глаза она уже отметила, что Рен, вместо того чтобы записывать, слушает с прикрытыми глазами, будто пробуя слова на вкус.

После занятия, вместо того чтобы вернуться в свою комнату в общежитии, подруги отправились в архив Академии — предлог был безупречным: домашнее задание требовало найти пример реального судебного разбирательства по нарушенной клятве, чтобы подкрепить теорию практикой.

Архивариус, сухонький старик с вечно прищуренным левым глазом, выдал им нужную папку без особого интереса — ровно до того момента, как Ада, просматривая соседний стеллаж в поисках дополнительных материалов, случайно вытянула не ту тетрадь.

За соседним столом, почти скрытый стопками пожелтевших фолиантов, сидел молодой хранитель редких рукописей — магистр Оливер Локвуд, тихий, слегка рассеянный мужчина с чернильными пятнами на манжетах и неизменной фаянсовой кружкой, от которой поднимался сизый пар с резким, терпким запахом сушёного чабреца. Он преподавал историографию проклятий на старших курсах и в архиве бывал едва ли не чаще самого архивариуса — по слухам, из чистой любви к бумажной пыли.

— Ищете что-то конкретное, адептки? — мягко спросил он, не поднимая глаз от своей рукописи. — Я неплохо знаю эти стеллажи. Обращайтесь, если понадобится помощь — здесь легко заблудиться даже старшекурснице.

— Спасибо, профессор, — вежливо, но сдержанно ответила Ада, не отрываясь от найденной тетради. Что-то в его чрезмерной готовности помочь показалось ей смутно неуместным — но день был длинным, а находка слишком важной, чтобы отвлекаться на пустяки.

Это был протокол заседания попечительского совета Академии, датированный двенадцатью годами ранее.

Большая часть страниц была на месте. Не хватало одной — вырванной у самого корешка, настолько аккуратно, что след было почти невозможно заметить, если не знать, куда смотреть.

— Двенадцать лет, — тихо сказала Рен, заглядывая через плечо. — Это ведь примерно...

— Примерно тогда, — так же тихо закончила Ада.

Она пролистала оставшиеся страницы в поисках хоть какого-то упоминания причины. На полях, мелким убористым почерком, кто-то — явно не архивариус — оставил единственную пометку карандашом, полустёртую временем: «вопрос о смещении Верховной инициирован после инцидента с испытанием крови».

— Инцидент с испытанием крови, — повторила Ада одними губами.

Ни имени. Ни подробностей. Только сухая канцелярская формулировка, за которой явно скрывалось нечто, что кто-то очень хотел стереть из истории Академии. От самой страницы, помимо старой бумажной пыли, едва уловимо тянуло тем же терпким травяным ароматом, что и от кружки магистра Локвуда за соседним столом — впрочем, в архиве, где он проводил дни напролёт, в этом не было ничего удивительного.

— Может, спросим архивариуса? — предложила Рен.

Ада покачала головой.

— Если страницу вырвали настолько аккуратно, значит, кто-то предпочёл бы, чтобы никто не спрашивал. — Она аккуратно закрыла тетрадь и вернула её на полку, туда же, откуда взяла. — А архивариус — не тот человек, который скажет правду, даже если её знает.

Они вернули основную папку и вышли из архива в молчании, которое прервалось только у самой лестницы.

— Твоя формула на уроке, — вдруг сказала Рен. — Про спазм лёгких при лжи. Ты записывала её быстрее всех остальных.

— Потому что запомнила её ещё в детстве, — призналась Ада. — Гримуар открывал мне первый свиток, когда я болела корью в семь лет, — просто чтобы развлечь. Тогда я не понимала ни слова. А сейчас понимаю каждое.

Она помолчала, глядя на пролёт лестницы, уходящий вниз, к их комнате.

— Как думаешь, — спросила она тихо, — если бы кто-то однажды спросил бабушку про «инцидент с испытанием крови» — она бы ответила спазмом в лёгких? По-настоящему?

Рен не нашлась, что сказать. Гримуар в пространственном мешке Ады тихо, почти неслышно скрипнул кожаным переплётом — тем самым звуком, который они уже научились различать среди прочих звуков ночи.

На следующее утро староста факультета собрала первокурсниц у доски объявлений — коротко, без подробностей: защитный контур библиотечного крыла ночью на несколько минут дал сбой, и один из архивных стеллажей оказался приоткрыт, хотя ключ хранился только у архивариуса. «Ничего не пропало», — заверили студенток. Ада и Рен переглянулись, не сказав друг другу ни слова: стеллаж, о котором шла речь, стоял в двух шагах от того самого протокола с вырванной страницей.

Домашнее задание к следующему уроку

Запишите аудиопрактику произнесения Формулы №2 «Гнилое эхо». Добейтесь, чтобы шипящий звук в первой строке удерживался не менее полутора секунд без потери громкости голоса.

Задание тебе, читатель

Перед сном на этой неделе попробуй произнести вслух одну фразу с шипящим звуком, растянутым на полторы секунды. Послушай, как меняется вес слова, когда звук держится дольше обычного.

Осторожно: побочный эффект — окружающие могут решить, что вы наконец начали слушать себя, а не только спорить. Так и есть.

Зима в Академии наступила резко, без предупреждения, — за одну ночь окна подземной аудитории (те немногие, что выходили на внутренний двор верхним светом) покрылись изморозью, а факелы вдоль стен начали потрескивать чуть громче обычного, будто и они мёрзли.

Пока студентки рассаживались, Рен, как обычно дежурившая по раздаче реквизита для практики, разносила латунные плошки с ритуальным песком по партам — и на дне одной из них заметила тёмный, почти чёрный налёт, не похожий на обычную сажу. Она украдкой растёрла щепотку между пальцами: мелкая, маслянистая, с едва уловимым металлическим запахом пыль, вовсе не похожая на нейтральный ритуальный песок, которым полагалось наполнять плошки по уставу Кафедры. Она молча пересыпала содержимое в чистый лоскут и спрятала в карман фартука, решив показать находку Аде вечером, а не поднимать шум прямо на уроке.