- -
- 100%
- +
Пролог
Экран ноутбука мерцал, высвечивая 18:57. Анна откинулась на спинку кресла, сжала и разжала кулаки.
«Готово. Наконец‑то».
— Фуф, пришлось на часик задержаться, — вздохнула она, снимая очки.
Треск.
Шаг за шагом девушка ступала босыми ногами по острым камням. Холод пробирал до костей, а запах дыма от погребального костра уже щекотал ноздри.
Треск.
— Анют, пятница! Давай отдохнём в бассейне? — Макс махнул рукой, его глаза блестели.
Коллеги радостно поддержали:
— У нас на кухне осталось шампанское, кстати!
— Да? — ухмыльнулась Анна. — Макс еще все не выдул?
— Да я лишь бокальчик! — обиженно буркнул коллега, показывая пальцами сколько он "типа" выпил.
Треск.
Все нутро Килы тряслось от ужаса. Она смотрела на погребальный костёр — в его сердце, словно высеченный из камня, сидел её хозяин. Лицо вождя было неподвижным, глаза закрыты, губы сложены в странную полуулыбку.
Треск.
— Чёрт! Я полотенце забрала в прошлый раз и не принесла обратно, — возмутилась подруга, заглядывая в шкафчик.
— У меня несколько, возьми в моём ящике, — ответила Анна, поправляя лямки купальника.
Треск.
Девушку опускают в бочку с ледяной водой. Шаман бьёт в барабан — ритм ровный, как пульс земли, — и напевает низким, вибрирующим голосом:— Великий вождь, она — раба твоя и по ту сторону рабою тебе будет…
Треск.
Вода в бассейне блестела под холодным светом ламп. Анна сделала пару кругов, разгоняя усталость, когда Макс, уже заметно нетрезвый, с хохотом подплыл сбоку:
— Анют, ты как русалка! — он болезненно ухватился за её лодыжку. — Прекрасна!
— Макс, отвали! — она дёрнула ногой, но тот не отпустил. — Макс!
Треск.
Глаза Килы в панике раскрылись, когда сильные руки — те самые, что вчера хлестали её за непослушание, — надавили на плечи, погружая в ледяную воду.
Треск.
Макс дёрнул девушку за ногу, и та, не удержавшись, ушла головой под воду — тут же вдохнув от неожиданности хлорированную жидкость. Горло обожгло, лёгкие сжались в спазме.
Треск.
Боль от нехватки воздуха вынуждала её бороться. Кила царапала стенки бочки, её пальцы скользили по влажному дереву. Она пыталась кричать, но вода заполняла рот, нос, уши. Мир сузился до тёмного круга, как зрачок умирающего зверя.
Треск.
Анна попыталась выплыть, но не вышло. Лёгкие жгло, перед глазами плясали чёрные точки. Сознание слишком быстро ускользало, рассыпаясь на обрывки мыслей: «Не так… не здесь… я же только… »
Треск.
Больше она не сопротивлялась. Раба, как и обещано, умерла той же смертью, что и её хозяин. Вода сомкнулась над её головой, гладкая и безразличная.
Великая вода, говорили духи, всегда найдет тропу.
Воины вытащили тело Килы безвольно обмякшее — кожа посинела, волосы прилипли к лицу, с кончиков прядей капала вода. Её отнесли к костру. Осторожно, почти благоговейно, положили рядом с телом вождя — свернувшуюся эмбрионом, словно дитя, ищущее защиты. Руки Килы были подтянуты к груди, а пальцы сжались в кулаки, будто она пыталась удержать последнее дыхание.
Вождь продолжал свою песню — низкий, монотонный напев, вплетающийся в треск костра. Народ молился и плакал, склонив головы, но не за неё, а за ушедшего от них вождя. Их слёзы падали на песок, смешиваясь с брызгами солёных волн, разбивающихся о берег.
Вдруг послышался кашель — такой натужный, рваный, будто сама земля извергала из себя что‑то чужеродное. Все замерли. Казалось, даже природа затихла: ветер перестал шелестеть в ветвях, волны притихли у кромки берега, а пламя костра на миг присело, словно в испуге.
Все взгляды обратились к телу девушки, лежащему у ног вождя. Кила судорожно выплюнула солёную воду, её спина выгнулась дугой, грудь рваными толчками пыталась втянуть воздух. Пальцы, ещё недавно безжизненно сжатые в кулаки, царапнули бревна, сцарапывая кору.
Тишину разорвал возглас старухи с бусами из ракушек:
— Она дышит!
Кто‑то из женщин вскрикнул, отшатнувшись. Воины схватились за копья, их лица исказились смесью ужаса и недоверия. Даже вождь, чьё тело уже окоченело, словно смотрел на происходящее немигающим взглядом — будто сам дух его не мог поверить в это чудо.
Шаман застыл с поднятой рукой, так и не завершив ритуальный жест. Его глаза расширились — не от страха, а от острого, колючего понимания: «что‑то пошло не так». Он шагнул вперёд, опустился на колени перед Килой, схватил её за запястье, пытаясь нащупать пульс. Под пальцами билась жизнь — неровная, тонкая, но несомненная.
— Вернулась к жизни? — прошептал он, и в голосе его смешались благоговейный трепет и гнев. — Настолько желала жить?
Девушка закашлялась снова, выхаркивая остатки морской воды, и наконец открыла глаза. Взгляд её был мутным, растерянным — и в то же время в нём мелькнуло что‑то “чужое”, не принадлежащее рабыне племени. Она с трудом повернула голову, глядя на костёр, на толпу, на шамана — так, словно видела всё это впервые.
Кто‑то за спиной шамана пробормотал:
— Не к добру это. Духи разгневаются…
Пламя костра вдруг взметнулось вверх, бросая длинные, пляшущие тени на лица людей. И в этом колеблющемся свете казалось, что даже мёртвый вождь нахмурился, глядя на ожившую рабыню.
Великая вода нашла тропу — и теперь ничто уже не будет как прежде.
Глава 1
Я давилась водой. Странно, что привкус стал солёным. Чёртов ублюдок Макс! Прибью! Я бы вскрикнула это вслух, да вот горло невозможно болит — будто наждаком прошлись.
Я вскинула злой взгляд на толпу… и тут же застыла.
Что это?… Нет, кто это?!
Меня окружали какие‑то костюмированные личности — в шкурах, с раскрашенными лицами, с дикими, расширенными от ужаса глазами. Кто‑то отшатнулся, кто‑то схватился за копье, а одна старуха с бусами из ракушек бормотала что‑то, тыча в меня пальцем.
«Это… розыгрыш?» — мелькнуло в голове. — «Подстроили? Макс, придурок, договорился с аниматорами, чтобы меня напугать? Ну, блин, не смешно!»
Я оглянулась.
Пляж. Костёр. Труп…
Стоп. Труп?!
Рядом, в неестественной сидячей позе, застыл мужчина — лицо неподвижное, губы сложены в странную полуулыбку. На нём — украшения из костей и раковин, кожа покрыта ритуальными узорами. Он был мёртв. Определенно. Давно. И все эти люди… плакали по нему. Молились.
«Я сплю. Точно сплю. Или это… последствия утопления? Галлюцинации? Наркоз? Кома?!»
Я потрогала лицо, потом волосы — мокрые, липкие. Пальцы дрожали.
«Бассейн. Макс. Вода. Я ушла под воду…»
Воспоминания нахлынули обрывками: толчок, боль, паника, тьма. А потом… это.
Я снова посмотрела на толпу. На шамана — он стоял ближе всех, в руках держал барабан, глаза его метались по моему лицу, словно пытались что-то в нем прочесть…
«Взгляд какой-то недобрый…»
Я резко встала — слишком резко. Мир качнулся, перед глазами заплясали чёрные точки. Кто‑то из воинов вскинул копьё, но шаман жестом остановил его.
— Ты… — голос шамана был низким, хриплым, — …вернулась?
Я молчала. Язык не слушался. Всё во мне кричало: «Что происходит?»
Когда я сделала шаг, то почувствовала, как босые ноги цепляются за кору, как ветер холодит кожу — и как глубоко внутри, под рёбрами, пульсирует страх от пережитого.
Шаман шагнул ближе, вглядываясь в мои глаза.
— Как? — спросил он тихо, даже пугающе. — Я проверял твой пульс, его не было..
Я открыла рот, чтобы ответить — «Раком!» — но вместо этого вырвался хриплый, надтреснутый голос:
— Где …я?
— Повторить умерщвление! — раздался страшный, грохочущий голос актера в костюме шамана.
Не успела я осмыслить происходящее, как чьи‑то грубые руки схватили меня за плечи.
— Нет! Отпустите! Сумасшедшие нелюди! — закричала я, извиваясь изо всех сил.
Я двинула локтем назад — кто‑то охнул, получив по уху. Резкий разворот, удар ногой — ещё один воин согнулся, хватаясь за живот.
Но их было слишком много.
Меня потащили к бочке — ледяной, тёмной, смертоносной. Я билась, как загнанный зверь: пиналась, царапалась, выкрикивала ругательства на русском, которые здесь, конечно, никто не понимал.
— Да что с вами не так?! Я просто хотела поплавать! Макс, если это твоя идиотская шутка… Я ТЕБЯ ПРИБЬЮ!
Голос сорвался на хрип — меня поднесли к бочке.
— Нет-нет-не-ат! — я извернулась и уперлась стопами в края бочки, выгибаясь всем телом так, что позвоночник, казалось, вот‑вот хрустнет.
Один из воинов надавил на плечи, пытаясь затолкнуть меня внутрь. А я из последних сил сопротивлялась, упираясь ногами — и вдруг почувствовала, как бочка дрогнула.
Ещё толчок. Ещё.
Бочка покачнулась… и с грохотом опрокинулась, выплеснув воду на песок.
Толпа отшатнулась. Кто‑то выругался, кто‑то перекрестился странным, круговым жестом.
Задыхаясь, я отползла в сторону, прижимаясь спиной к бревну. Волосы липли к лицу, руки дрожали, но внутри кипела ярость — чистая, обжигающая.
— Ну?! — выкрикнула я, глядя на них исподлобья. — Ещё раз попробуете — я кому‑нибудь глаз выцарапаю, ясно?! Не на ту напали!
Тишина.
Шаман медленно поднял руку, призывая к молчанию. Его взгляд был тяжёлым, изучающим — словно он пытался сложить воедино разрозненные кусочки чего‑то непостижимого. А нижнее веко раздражительно вздрогнуло.
— Раба. — произнёс он тихо, но так, чтобы услышали все. — Раба не должна биться. Раба должна покориться и смиренно принять смерть, что ей суждена.
— Раба? — переспросила я шокированно. — Совсем уже? Что за влажные фантазии?
Шаман шагнул ближе. Его глаза — тёмные, бездонные — впились в меня, как два острых клинка.
— Молчать. — сказал он твёрдо. — Ты — раба моего брата, Великого вождя племени Тлин-аан — Йель-аан. И ты должна была умереть с ним.
«Что он несет?»
Я сглотнула. Страх наконец прорвался сквозь ярость — холодный, липкий, парализующий.
«Где я, черт возьми? Почему все такое реалистичное? Что мне теперь делать?»
Пламя костра дрогнуло, бросая на мое лицо неровный, пляшущий свет. И в этом свете моя тень на песке казалась чужой.
Я собрала песок в кулак — мокрый, холодный, колючий. И, не раздумывая, резко швырнула его прямо в лицо шаману. Он вскрикнул, инстинктивно отшатнулся, захлопал ресницами, пытаясь проморгаться.
«Бежать!»
Я вскочила на промерзшие ноги — мышцы ныли, тело ещё не отошло от удушья, но адреналин гнал вперёд, обжигая вены. Не оглядываясь, я рванула в сторону леса — туда, где между деревьями мелькали тени, а воздух казался гуще и темнее.
В голове — какофония мыслей, паника, хаос:
«Это не розыгрыш. Это не сон. Это слишком… реально. Песок под пальцами. Боль в боку. Запах дыма, солёного ветра, пота. Всё слишком ярко, слишком чётко. Не может галлюцинация быть такой… осязаемой!»
Ноги скользили по влажной земле, цеплялись за корни, торчащие из-под мха.
«Кто эти люди? Почему они называют меня рабой?»
Я петляла между деревьями, пригибалась под низко висящими ветвями и отталкивала те, что норовили хлестнуть по лицу.
«Не останавливаться. Не думать. Бежать».
Наконец, дыхание стало рваться из груди рваными клочьями, а в боку закололо так, будто кто-то воткнул нож. Я прижалась к широкому, разросшемуся кусту с мясистыми листьями — его крона укрывала, как шатёр.
Затаилась. Прислушалась. Тишина. Или нет?
Где‑то вдалеке — треск веток. Топот? Или это моё сердце грохочет в ушах? Я осторожно, почти не дыша, выглянула из‑за куста. Лес был неподвижен. Только ветер шевелил листву, да где‑то высоко каркала птица.
«Не преследуют?»
Я вгляделась в полумрак между деревьями. Никого. Ни фигур в шкурах, ни копий, ни горящих злых глаз шамана.
«Может, отстали? Или выжидают?»
Тело дрожало — то ли от холода, то ли от адреналина. Я обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь.
«Что дальше? Куда идти?»
Вокруг — только лес. Густой, древний, с деревьями, чьи стволы были толще, чем колонны в метро. Воздух пах влагой, гниющими листьями и чем‑то сладковатым — незнакомым, тревожным.
«Нельзя оставаться здесь. Рано или поздно найдут».
Я сглотнула, вытерла мокрые от пота ладони о бёдра.
«Сдаваться? Нет. Ни за что».
И, пригнувшись, двинулась вглубь леса — прочь, прочь, прочь!
Вперёд. В неизвестность.
Снова шорох. Рык.
Я обернулась — и сердце ухнуло в пятки.
Медведь. Не сказать что крупный, но ужасно пугающий: шерсть лоснится, пасть приоткрыта, из неё доносится низкое, утробное рычание. Он приподнялся на двух лапах — и теперь казался вдвое выше, нависал надо мной, как живая гора.
«Всё. Конец. Вот так я и умру. Не в бассейне от придурка Макса, а в пасти у медведя в каком‑то безумном лесу!»
Паника сковала тело, мысли заметались, как загнанные звери:
«Бежать? Куда? Он быстрее. Прятаться? Где?Может, притвориться мёртвой? Говорят, медведи не едят падаль…Нет, ну что за безумные идеи?!»
Я замерла, глядя в его маленькие, блестящие глаза. Время растянулось, как резина.
И вдруг — сама не понимая, что делаю, — я резко подняла руки над головой, растопырила пальцы и заорала. Не просто крикнула — а взвыла не своим голосом, громко, пронзительно, с какой‑то первобытной яростью:
— А-А-А-АРРРГХ!
Медведь замер. Его уши прижались к голове, он склонил морду набок, словно недоумевая: «Это что ещё за зверь?»
Я заорала снова — ещё громче, ещё безумнее, притопывая ногой:
— УХОДИ! ПРОЧЬ! НЕ ПОДХОДИ!
Он попятился. Ещё раз принюхался, шумно втянув воздух. Потом, к моему невероятному облегчению, опустился на четыре лапы, фыркнул — и, развернувшись, потрусил прочь, ломая кусты.
Секунду я стояла, не веря своим глазам. Потом ноги подкосились, и я плюхнулась на землю, хватая ртом воздух.
«Я… его прогнала? Я. Прогнала. Медведя. Говорят, что русская речь напугает любого…».
Сердце колотилось где‑то в горле, руки дрожали, но внутри вдруг вспыхнул безумный, истеричный смех.
— Да! Вали! — выкрикнула я вслед исчезающей в чаще фигуре. — А то вдруг я больна бешенством?! Очень заразным! И агрессивным!
Смех вырвался наружу — нервный, хриплый, но такой… живой. Я хохотала, обхватив колени, пока слёзы не покатились по щекам.
«Ну, Анна. Поздравляю. Теперь ты не только утопленница и рабыня, но и укротительница медведей. Что за день… Лучше бы еще поработала…»
Я вытерла слёзы тыльной стороной ладони, глубоко вдохнула. Паника отступила, оставив после себя странную, звенящую ясность.
«Если я смогла напугать медведя… значит, смогу и выжить здесь. Как‑нибудь. Во что бы то ни стало. А потом найду этого гения, что придумал это все, и ВЫПОТРОШУ!»
Поднявшись, я отряхнула ладони от земли и листьев.
«Вперёд. И больше никаких остановок».
И тут…
— Невероятное желание жить, — раздался за спиной холодный, тягучий голос шамана.
Я подпрыгнула и развернулась. Прямо в прыжке. Сердце снова заколотилось где‑то в горле.
Шаман стоял в нескольких шагах — неподвижный, как изваяние. Его лицо было бесстрастным, но глаза… Он смотрел на меня с холодной яростью. Так смотрят на падаль, что попалась под ноги и мешает идти дальше.
За его спиной маячили воины — те самые, от которых я убегала. Теперь они не торопились, не кричали, не размахивали копьями. Просто ждали.
— Взять ее. — сказал он тихо и щёлкнул пальцами.
Один из воинов шагнул вперёд — в его руке блеснул короткий дротик с оперением из птичьих перьев. Я успела только вскинуть руки, пытаясь защититься, когда…
Лёгкий укол в плечо.
«Что…?»
Мир качнулся. Деревья поплыли, тени смешались в тёмный водоворот. Я попыталась сделать шаг, но ноги подкосились.
«Нет… не спать… нельзя…»
Но веки уже тяжелели, мысли путались, рассыпались на обрывки:
«Почему всё так…»
Последнее, что я увидела, — приближающиеся фигуры воинов. Шаман по-прежнему смотрел на меня без тени эмоций.
А потом — тьма. Снова…
Глава 2
В полутемной палатке, освещенной дрожащим пламенем масляных ламп, собрались старейшины племени и шаман. Воздух был густым от запаха благовоний и скрытого напряжения. Вождь Йель‑аан по‑прежнему сидел у погребального костра — его тело еще не предали огню, и это нарушало все обычаи.
— Что пошло не так? — спросил старейшина с седыми, заплетенными в косы волосами. Его голос звучал сдержанно, но в глазах читалась тревога. — Жертва была принесена. Духи не приняли её?
Шаман медленно поднял взгляд. Лицо его оставалось бесстрастным, но пальцы нервно теребили бусы из волчьих клыков.
— Да, духи не приняли жертву, — произнес он. — И дело не в обряде. Что‑то… иное.
— И что же это? — резко спросил другой старейшина, ударив ладонью по колену. — Её непокорность? Возможно она оскорбила духов!
— Возможно... — кивнул головой шаман. — Нужно время, чтобы разобраться.
Старейшины переглянулись. Один из них, с морщинистым лицом и тяжелым взглядом, нахмурился:
— Но вождь не может ждать! Это неуважение — оставлять его тело у костра, не завершив обряд. Да и люди устали, они хотят попрощаться и вернуться к своим делам.
— Если мы не завершим ритуал, духи отвернутся от всего племени, — добавил другой. — Мы уже потеряли вождя. Нельзя потерять ещё и милость предков.
Шаман сжал кулаки.
— Чтобы понять, почему духи не приняли жертву, нужен особый обряд — связь с миром духов. Только тогда я смогу дать точный ответ. Но это займёт время.
— Время, которого у нас нет! — воскликнул третий старейшина. — Костёр ещё даже не зажжен и вождь все еще среди нас. Это дурной знак!
Наступила тяжелая пауза. Все понимали: нельзя ни продолжать, ни остановиться.
И тут заговорил старейшина с золотым обручем на руке — тот, что до этого молчал, лишь внимательно слушал.
— У меня есть раб. — произнес он твердо. — Лучший из моих слуг. Он не уступает той девушке в силе и преданности. Если духи не приняли одну жертву, возможно, примут другую. Он послужит вождю на том свете не хуже.
Старейшины замерли, обдумывая предложение. Кто‑то кивнул, кто‑то нахмурился, но все понимали — это единственный выход.
— Это временное решение, — предупредил шаман. — Но оно позволит завершить обряд, успокоить духов и людей. Позже я проведу ритуал связи и узнаю, что именно пошло не так с первой жертвой.
— Значит, решено, — заключил седовласый старейшина. — Приведите раба. Завершим то, что начали.
Шаман склонил голову, но в его взгляде мелькнуло беспокойство. Он знал: подмена жертвы — лишь отсрочка. Кто знает, к чему приведет еще эта череда событий. Что‑то в этой истории было глубже, чем ожившая непокорная рабыня. Гораздо глубже.
*****
Я очнулась от резкого запаха трав — горького, дурманящего. Голова гудела, во рту пересохло, а руки… руки были привязаны за спиной к деревянному столбу.
С трудом приподняла веки. Вокруг — стены из выделанных шкур, приглушенный свет от костра в центре шатра. Треск горящих дров отдавался в висках пульсирующей болью.
«Где… где я? Что происходит?»
Медленно, морщась от тянущей боли в шее, огляделась. Это был… шаманский шатёр? Слишком много здесь было странных предметов: связки перьев, кости, глиняные чаши с непонятным содержимым, узоры на стенах, нанесенные красной охрой.
И тут я заметила её — старую женщину в длинном, расшитом бисером одеянии. Она сидела вполоборота, изучающе меня разглядывая, словно пыталась прочесть что‑то в чертах моего лица.
— Деточка, почему ты сопротивлялась? — спросила женщина спокойно, но в голосе её звучала сталь. — Ещё вчера ты смиренно приняла свою участь. Что же изменилось?
Я замерла.
«Вчера? Какое ещё „вчера“? Я вчера… в офисе работала. Потом бассейн. Макс… Стоп! Нет! Это был не сон?!»
Я молча смотрела на женщину, не зная, что ответить. В голове метались мысли:
«Если я скажу, что я не отсюда, примут за одержимую? За нечисть? Убьют сразу или… ещё что похуже сделают?»
— Я… — голос прозвучал хрипло, надтреснуто. Она прокашлялась. — Я ничего не помню.
Женщина чуть наклонила голову, её глаза сузились.
— Ничего? — переспросила она, и в её тоне проскользнуло что‑то новое — не то подозрение, не то любопытство. — С каких пор? Что именно ты не помнишь?
Я помедлила, лихорадочно взвешивая каждое слово.
«Нельзя сказать слишком много. Но и полное молчание вызовет подозрения…»
— Я… не помню ничего до того, как… — я запнулась, подбирая формулировку, — … очнулась у костра…
Женщина приподняла бровь, изучая меня так пристально, будто пыталась разглядеть сквозь кожу мысли.
— Из какого ты племени? Кто твои родители?
Я медленно отрицательно качнула головой.
— Своё имя? — медленно повторила она. — Тоже не помнишь?
— Анна?
Старейшина замерла. На её лице мелькнуло искреннее удивление — лёгкое, едва уловимое, но я его заметила. Она выпрямилась, сложила руки на коленях, и в тишине шатра отчётливо раздался треск костра.
— Анна… — произнесла она, пробуя имя на вкус. — Нет… Твое имя — Кила.
Я лишь пожала плечами, стараясь выглядеть растерянной:
— Не знаю… назвала, то что первое пришло в голову...
Женщина долго молчала, разглядывая меня. Её взгляд скользил по моему лицу, волосам, рукам, будто она искала какой‑то знак, метку, что‑то, что объяснило бы происходящее.
— Что ж… — наконец произнесла она, и голос её звучал теперь иначе — более настороженно. — Если память покинула тебя, значит, духи ещё сильнее вмешались в твою судьбу. Это не случайность.
«Духи?… Боже мой, я попала в какую-то секту…»
Я лишь пожала плечами, стараясь выглядеть растерянной:
Вдруг краем глаза я заметила ещё одного человека — резко повернула голову. Это оказался он… шаман. Он не смотрел на меня, сосредоточенно занимался своими делами: что‑то жег на маленькой жаровне, смешивал порошки в глиняных чашах, бормотал под нос непонятные слова. Движения его были отточенными, почти механическими — словно он проделывал это уже сотни раз.
Сердце ёкнуло. Я. Связанная. Шаман. Его приготовления… Всё это явно не к добру. Меня бросило в холодный пот.
Я в панике глянула на старуху:
— Что вы собираетесь делать?
— Обряд, — коротко ответила старейшина.
— Какой еще обряд?! Я не хочу никакого обряда!
Шаман вдруг направился ко мне. Молча. Пугающе. Каждый его шаг отдавался в моей голове глухим стуком. Я забилась, пытаясь вырваться, дёргая руками — верёвки врезались в кожу, оставляя красные полосы, а потом и тонкие струйки крови.
— Не подходи ко мне! — закричала я, но голос дрожал, срывался. — Не смей!
Он не обратил внимания. Грубо схватил меня за лицо одной рукой, пальцами сжимая щёки так, что челюсти едва не хрустнули. В другой руке он держал пиалу с тёмной, маслянистой жидкостью. Губы вытянулись уточкой, но я что есть силы сомкнула их. Лицо, наверное, вышло непременно комичным — но было не до смеха! Я мычала, мотала головой, пыталась вывернуться, но хватка у шамана была железной. Тогда он свободным указательным пальцем оттянул мою губу — и залил жидкость в приоткрывшийся рот.
Горечь обожгла язык, нёбо, горло. Я отказалась глотать, стиснула зубы, но шаман мгновенно отреагировал: закрыл мне нос и резко опрокинул мою голову назад. Я чуть не подавилась, закашлялась — и невольно проглотила.
Ужас заполнил всё тело.
— НЕТ! ЧТО ВЫ В МЕНЯ ВЛИЛИ?! — выкрикнула я, задыхаясь от ужаса.
Глаза защипало от слёз. В голове застучало, мир начал расплываться.
«Что вам всем нужно от меня?... оставьте… меня… в-в… п-покое…»
*****
Шаман начал обряд.
Он запел — низко, гортанно, выводил странные, вибрирующие звуки, от которых по спине пробегали мурашки. Ритм задавал бубен: глухие, размеренные удары сливались с песнопением в единый поток, заполнявший шатёр. Пламя костра мерцало, тени удлинялись, извивались по стенам, словно оживали древние узоры, нанесённые охрой.
Шаман двигался — сначала медленно, едва заметно покачиваясь в такт ритму, потом всё быстрее, его тело изгибалось, голова запрокидывалась, глаза закатывались, пока не остались видны лишь белки. Он вошёл в транс — дыхание стало прерывистым, руки дрожали, но удары бубна не сбивались, звучали всё так же чётко, гипнотически.
Он обращался к духам — вопрошал, требовал, уговаривал. Спрашивал о девушке, о её судьбе, о том, почему первая жертва была отвергнута. Но с каждым новым обращением его лицо становилось всё более напряжённым. Он замирал на миг, прислушивался к чему‑то невидимому — и снова начинал петь, уже громче, настойчивее, почти отчаянно.