Прелестные картинки

© Л. А. Зонина (наследник), перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

Клоду Ланзману

Глава 1

«Октябрь в этом году просто небывалый», – говорит Жизель Дюфрен; они кивают, улыбаются, летний жар струится с серо-голубого неба. (Что в них есть такое, чего мне не хватает?) Совершенная картинка, уже воспроизведенная в «Плэзир де Франс», «Вотр мезон»[1], ласкает их взор: ферма, купленная по дешевке, за ломоть хлеба – ну пусть хлеба с маслом, – перестройка которого Жан-Шарлем потянет уже на тонну икры («Миллионом больше, миллионом меньше, не обеднею», – сказал Жильбер), розы у каменной стены, хризантемы, астры, далии, «красивейшие в Иль-де-Франс», – говорит Доминика; зонты и кресла – голубые и лиловые – до чего смело! – выделяются на зелени лужайки; лед позвякивает в бокалах; Удан целует руку Доминике, тонюсенькой в своих черных брюках и ослепительной блузке; светлые волосы седеющей блондинки, со спины ей дашь тридцать лет. «Никто не умеет устраивать приемы, как вы, Доминика». (В эту минуту в другом саду, совсем ином и в точности таком же, кто-то произносит те же слова и та же улыбка приклеивается к другому лицу: «Какое чудесное воскресенье!» Почему я об этом думаю?)

Все было безукоризненно: солнце и ветерок, жаровня – барбекю, сочные бифштексы, салаты, фрукты, вина. Жильбер рассказывал о путевых и охотничьих приключениях в Кении, а потом углубился в японскую головоломку – надо найти место еще шести кусочкам, а Лоранс предложила им задачку с паромщиком, и они загорелись, они обожают удивляться самим себе и смеяться друг над другом. Весь день Лоранс была в ударе, отсюда ее подавленность под вечер. (Я циклотимичка[2].) Луиза играет с двоюродными братьями в глубине сада. Катрин читает перед камином, в котором трепещет легкое пламя: она похожа на всех счастливых девочек, читающих лежа на ковре. «Дон Кихот» на той неделе, теперь «Квентин Дорвард», не от этого же она плакала по ночам, но тогда отчего? Луиза была потрясена: «Мама, Катрин чем-то огорчена, она плачет по ночам». Учителя ей нравятся, у нее новая подружка, она здорова, дома у них весело.

– Опять в поисках слогана? – говорит Дюфрен.

– Мне надо убедить людей обшивать стены деревянными панелями.

Удобно: стоит ей отключиться, все считают, что она подыскивает слоган. Разговор идет о неудавшемся самоубийстве Жанны Тексье. Держа сигарету в левой руке и приподняв правую, точно предупреждая, чтоб ее не прерывали, Доминика говорит своим властным, хорошо поставленным голосом:

– Не так уж она умна, карьерой она обязана мужу, но все же, если ты одна из самых заметных женщин в Париже, непозволительно вести себя как мидинетка![3]

В другом саду, совсем ином и в точности таком же, кто-то говорит: «Доминика Ланглуа обязана своей карьерой Жильберу Мортье». А это несправедливо, она проникла на радио в сорок пятом и всего добилась собственными силами – работала как лошадь, топтала тех, кто ей мешал. Почему им так нравится перемывать друг другу косточки? Они наверняка говорят – Жизель Дюфрен в этом не сомневается, – что мама заарканила Жильбера из корысти – этот дом, путешествия, не будь Жильбера, ей были бы не по карману, это верно, но он дал ей нечто большее: она ведь все-таки слегка растерялась, когда бросила папу (он бродил по дому как неприкаянный, уж очень безжалостно она покинула его, едва Марта вышла замуж); своей самоуверенностью она обязана Жильберу. (Разумеется, можно было бы сказать…)

Юбер и Марта возвращаются из лесу с огромными охапками веток. Высоко подняв голову, она бодро вышагивает с улыбкой, застывшей на губах, святая, пьяная от радостной любви к Богу, эту роль она играет с той поры, как обрела веру. Они занимают свои места на голубых и лиловых подушках, Юбер закуривает трубку, которую он – последний человек во Франции – еще именует «старушкой-носогрейкой». Улыбка паралитика, грузное тело. Путешествуя, он надевает черные очки: «Обожаю путешествовать инкогнито». Прекрасный дантист, посвятивший весь свой досуг тьерсе[4]. Я понимаю, что Марта ищет, чем заполнить жизнь.

– В Европе летом не найдешь ни одного пляжа, где можно вытянуть ноги, – говорит Доминика, – а на Бермудах пляжи огромные, почти пустынные, и никто тебя не знает.

– Короче, дыра-люкс, – говорит Лоранс.

– А Таити? Почему вы не хотите поехать снова на Таити? – спрашивает Жизель.

– В пятьдесят пятом на Таити было прекрасно, теперь там хуже, чем в Сен-Тропе. Это так вульгарно…

Двадцать лет прошло. Папа звал ее во Флоренцию, Гренаду; она говорила: «Все туда едут. Это так пóшло… Путешествовать вчетвером в машине: семейство Фенуйяр»[5]. Он ездил по Италии, по Греции без нас, а мы проводили каникулы в шикарных местах – во всяком случае, тогда Доминика считала их шикарными. Теперь она пересекает океан, чтоб принять солнечную ванну. На Рождество Жильбер повезет ее в Баальбек…

– Говорят, прекрасные пляжи на бразильском побережье, и притом совершенно безлюдные, – говорит Жизель. – И можно заскочить в новую столицу. Мне бы так хотелось побывать в Бразилиа.

– Ну нет! – говорит Лоранс. – С меня хватает новых районов на окраинах Парижа, от них просто тоска берет! А тут целый город такой!

– Ты вроде своего отца – пассеистка[6], – говорит Доминика.

– А кто из нас не пассеист? – говорит Жан-Шарль. – В эпоху ракет и автоматики люди сохраняют тот же образ мыслей, что и в девятнадцатом веке.

– Только не я, – говорит Доминика.

– Ты во всем исключение, – говорит Жильбер убежденно (или, скорее, с пафосом: он всегда как бы смотрит на себя со стороны).

– Во всяком случае, рабочие, которые построили город, придерживаются моего мнения: они не пожелали расстаться со своими деревянными домами.

– У них не было выбора, дорогая Лоранс, – говорит Жильбер. – Квартплата им не по средствам.

Его рот округляется в улыбке, точно он извиняется за свое превосходство.

– Бразилиа – это уже вчерашний день, – говорит Дюфрен. – Это архитектура, в которой крыша, дверь, стена, труба существуют самостоятельно. Теперь поиски идут по линии создания синтетического дома, где каждый элемент поливалентен: крыша сливается со стеной и ниспадает в патио.

Лоранс недовольна собой; она сказала глупость, ясное дело. Вот что значит говорить о вещах, которых не знаешь. Не говорите о том, чего не знаете, учила мадемуазель Уше. Но тогда и рта не раскроешь. Она молча слушает, как Жан-Шарль описывает город будущего. Грядущие чудеса, которых он собственными глазами не увидит, почему-то приводят его в восторг. Он пришел в восторг, когда узнал, что человек в наше время на несколько сантиметров выше, чем в Средние века, а средневековый был, в свою очередь, крупнее доисторического. Они с такой страстью ко всему этому относятся, даже завидно. Дюфрен и Жан-Шарль с неослабевающим пылом снова рассуждают о кризисе архитектуры.

– Кредиты найти необходимо, согласен, – говорит Жан-Шарль, – но иными путями. Отказаться от собственной атомной силы – значит выпасть из истории.

Никто не отвечает; в тишине раздается вдохновенный голос Марты:

– Если бы все народы мира согласились на разоружение! Вы читали последнее послание Павла Шестого?

Доминика нетерпеливо обрывает ее:

– Очень авторитетные люди говорили мне, что если война разразится, то не пройдет и двадцати лет, как человечество вновь достигнет современной стадии развития.

Жильбер поднимает голову, ему осталось пристроить всего четыре кусочка:

– Войны не будет, дистанция между капиталистическими и социалистическими странами скоро будет сведена к нулю. Мы перед лицом великой революции двадцатого века – производство сейчас важнее, чем собственность.

«Зачем же тогда тратить столько средств на вооружение?» – думает Лоранс. Но у Жильбера наверняка и на это есть ответ, а у Лоранс нет никакого желания оказаться еще раз посрамленной. К тому же Жан-Шарль уже ответил: без бомбы мы бы выпали из истории. А что это, собственно, значит? Очевидно, это было бы катастрофой; вид у всех подавленный.

Жильбер оборачивается к ней с милой улыбкой:

– Приходите в пятницу. Я хочу, чтоб вы послушали мою новую стереорадиолу «Hi-Fi»[7].

– Такую же, как у Карима и Александра Югославского, – говорит Доминика.

– Истинное чудо, – говорит Жильбер. – Послушаешь – и перестаешь воспринимать музыку обычной радиолы.

– В таком случае я отказываюсь ее слушать, – говорит Лоранс. – Я слишком люблю музыку. – (Ничего подобного. Я сказала это ради красного словца.)

Жан-Шарль очень заинтересован:

– Минимально сколько стоит вся система?

– Моноустановку вы можете получить за триста тысяч старых франков, это минимум, жесткий минимум. Но это не то, совсем-совсем не то.

– А по-настоящему хорошая стоит около миллиона? – спрашивает Дюфрен.

– Послушайте, за хорошую моносистему надо заплатить от шестисот тысяч до миллиона. Я вам советую брать моносистему, а не посредственную стерео. Стоящий многокаскадный усилитель продается за пятьсот тысяч франков.

– Я так и думал: минимум миллион, – говорит Дюфрен со вздохом.

– Есть способы потратить миллион глупее, – говорит Жильбер.

– Если Вернь получит заказ в Русильоне, я сделаю нам подарок, – говорит Жан-Шарль Лоранс. Он поворачивается к Доминике. – Он придумал потрясающий план городка отдыха, который там собираются строить.

– У Верня всегда потрясающие идеи. Но их нечасто осуществляют, – говорит Дюфрен.

– Они будут осуществлены. Вы с ним знакомы? – спрашивает Жан-Шарль у Жильбера. – До чего увлекательно с ним работать; вся мастерская живет в ощущении подъема: чувствуешь себя не исполнителем, а творцом.

– Это самый крупный архитектор своего поколения, – ставит точку Доминика. – Он в крайнем авангарде урбанизма.

– Я предпочитаю все же работать у Монно, – говорит Дюфрен. – Мы не творцы, мы исполнители. Зато больше зарабатываем.

Юбер вынимает трубку изо рта:

– Стоит подумать.

Лоранс встает, улыбается матери:

– Я стащу у тебя несколько далий?

– Конечно.

Марта тоже встает, она отходит вместе с сестрой:

– Ты видела папу в среду? Как он?

– У нас он всегда весел. Пререкался с Жан-Шарлем для разнообразия.

– Жан-Шарль тоже не понимает папу. – Марта взглядом советуется с небом. – Он такой особенный. Папа по-своему причащен божественному. Музыка, поэзия – для него это молитва.

Лоранс склоняется к далиям, от этого лексикона ее коробит. Действительно, у него есть что-то, чего нет у других, нет у нее (но у них всех тоже есть то, чего нет у меня, чего же?). Розовые, красные, желтые, оранжевые – она сжимает в руке великолепные далии.

– Хороший денек, девочки? – спрашивает Доминика.

– Чудесный, – восторженно говорит Марта.

– Чудесный, – вторит Лоранс.

Свет меркнет, она не прочь вернуться домой. Она колеблется. Она тянула до последней минуты: попросить о чем-нибудь мать ей так же трудно, как в пятнадцать лет.

– Мне надо тебя о чем-то попросить…

– О чем же? – Голос Доминики холоден.

– Это касается Сержа. Он хотел бы уйти из университета. Его привлекает работа на радио или на телевидении.

– Тебе отец дал это поручение?

– Я встретила у папы Бернара и Жоржетту.

– Ну и как они? Продолжают разыгрывать Филемона и Бавкиду?[8]

– О, я видела их всего минуту!

– Скажи твоему отцу раз и навсегда, что я не контора по устройству на работу. Я нахожу просто неприличным, что меня пытаются эксплуатировать таким образом. Я никогда ничего не ждала от других.

– Ты не можешь ставить папе в вину, что он хочет помочь своему племяннику, – говорит Марта.

– Я ставлю ему в вину, что он ничего не может сделать сам. – Доминика жестом отметает возражения. – Будь он мистиком, траппистом[9], я поняла бы. (Вот уж нет, думает Лоранс.) Но он предпочел роль посредственности.

Она не прощает ему, что он стал парламентским секретарем-редактором, а не крупным адвокатом, как она рассчитывала, выходя замуж. «Встал на запасный путь», – говорит она.

– Уже поздно, – говорит Лоранс. – Я поднимусь навести красоту.

Немыслимо позволить, чтобы на отца нападали, а защищать его и того хуже. Когда она думает о нем, у нее сжимается сердце, точно она в чем-то виновата. Оснований, собственно, нет – я никогда не брала сторону мамы.

– Я тоже поднимусь, мне надо переодеться, – говорит Доминика.

– Я присмотрю за детьми, – говорит Марта.

Очень удобно: с тех пор как Марта ищет святости, она жаждет взвалить на себя все повинности и извлекает из них столь высокое блаженство, что можно все спихнуть на нее, не испытывая угрызений совести.

Причесываясь в комнате матери – деревенский дом в испанском стиле, чертовски красиво, – Лоранс делает последнюю попытку:

– Ты в самом деле ничего не можешь сделать для Сержа?

– Нет. – Доминика подходит к зеркалу. – Ну и лицо у меня! В мои годы невозможно целый день работать и каждый вечер выезжать в свет. Мне надо поспать.

Лоранс рассматривает мать в зеркале. Прелестная, совершенная картинка: женщина, которая стареет красиво. Стареет. Этого Доминика не приемлет. Она впервые сдает. Болезни, жестокие удары – ей все было нипочем. И вдруг в ее глазах смятение.

– Не могу поверить, что в один прекрасный день мне будет семьдесят.

– Ни одна женщина не держится лучше тебя, – говорит Лоранс.

– Фигура в порядке, я никому не завидую. Но взгляни на это.

Она показывает на глаза, шею. Конечно, ей уже не сорок.

– Тебе уже не двадцать, конечно, – говорит Лоранс. – Но многие мужчины предпочитают поживших женщин. Доказательство – Жильбер…

– Жильбер… Чтобы не потерять его, я убиваю себя светской жизнью. Это может обернуться против меня.

– Ну что ты!

Доминика надевает костюм от Баленсиаги.

Только не от Шанель: тратишь миллионы, а выглядишь, точно одеваешься на блошином рынке. Она шепчет:

– Эта стерва Мари-Клер. Ни за что не дает развода: только чтоб мне насолить.

– Может быть, она уступит в конце концов.

Мари-Клер наверняка говорит: эта стерва Доминика. Во времена Люсиль де Сен-Шамон Жильбер жил с женой, вопрос о разводе даже не возникал, поскольку у Люсиль были муж, дети. Доминика заставила его разъехаться с Мари-Клер; разумеется, если он согласился, значит это его устраивало, но Лоранс тогда сочла, что мать слишком жестока.

– Заметь, жить вместе с Жильбером очень рискованно. Он любит свободу.

– Да и ты тоже.

– Да.

Доминика поворачивается перед трюмо и улыбается. На самом деле она в восторге оттого, что будет обедать у Вердле. Министры ей импонируют. До чего я недоброжелательна, думает Лоранс. Это ее мать, она к ней привязана. Но это и чужая женщина. Кто прячется за картинками, мелькающими в зеркале? А может, никто?

– У тебя все в порядке?

– В полном. Порхаю от успеха к успеху.

– А девочки?

– Ты видела. Процветают.

Доминика задает вопросы – так положено, но она сочла бы неприличным, если б ответы Лоранс были тревожными или хотя бы подробными.

В саду Жан-Шарль склонился над креслом Жизель: легкий флирт, который льстит им обоим (и Дюфрену тоже, я полагаю), каждый внушает другому, что у них мог бы быть роман, хотя им обоим это ни к чему. (А если бы вдруг они завели роман? Думаю, меня это не тронуло бы. Значит, бывает любовь без ревности?)

– Так я рассчитываю на вас в пятницу, – говорит Жильбер. – Когда вас нет, скучно.

– Да ладно вам!

– Честное слово. – Он с чувством пожимает руку Лоранс, точно они тайные сообщники; поэтому-то все и находят его очаровательным. – До пятницы.

Лоранс настойчиво приглашают в гости, все любят бывать у нее: она сама не понимает почему.

– Чудесный день, – говорит Жизель.

– При нашей парижской жизни без разрядки никак нельзя, – говорит Жан-Шарль.

– Без этого не обойдешься, – говорит Жильбер.

Лоранс устраивает девочек на заднем сиденье, запирает дверцы, садится рядом с Жан-Шарлем, и они трогаются по дорожке следом за машиной Дюфренов.

– Самое удивительное в Жильбере – это то, что он сохранил простоту, – говорит Жан-Шарль. – Когда подумаешь о лежащей на нем ответственности, о его могуществе. Ничуть не важничает.

– А зачем ему?

– Ты плохо к нему относишься, это понятно. Не будь несправедливой.

– Да нет, почему? Хорошо.

Хорошо ли? Она, пожалуй, ко всем хорошо относится. Он не разглагольствует, это правда, говорит она себе. Но ни для кого не тайна, что он руководит одной из двух самых крупных в мире компаний по производству электронных машин, он один из создателей Общего рынка.

– Интересно, в какой цифре выражаются его доходы, – говорит Жан-Шарль. – Практически они неограниченны.

– Мне было бы страшно иметь столько денег.

– Он умно ими пользуется.

– Да.

Странно: когда Жильбер рассказывает о своих путешествиях, он очень забавен. А через час совершенно невозможно вспомнить, что он говорил.

– Уик-энд в самом деле удачный.

– В самом деле удачный.

И снова Лоранс задумывается: что есть у них, чего нет у меня? О, не стоит волноваться; бывают такие дни, когда встаешь с левой ноги и ничто не радует: к этому надо уже привыкнуть. И все же Лоранс спрашивает себя: что же неладно? Внезапно ее охватывает безразличие. Она ощущает себя отъединенной, точно чужой. Депрессию, которая охватила ее пять лет назад, ей объяснили: немало молодых женщин проходит через подобный кризис; Доминика посоветовала ей тогда вырваться за пределы дома, работать, и Жан-Шарль согласился, увидев, сколько я зарабатываю. Теперь у меня нет никаких оснований расстраиваться. Работа, люди вокруг, я довольна жизнью. Нет, мне ничто не угрожает. Просто настроение плохое. С другими тоже так бывает, и они, я уверена, не делают из этого никаких историй. Она оборачивается к детям:

– Хорошо повеселились?

– О да! – горячо говорит Луиза.

Запах палой листвы проникает в открытое окно; звезды сверкают на чистом небе детства, и внезапно Лоранс становится хорошо.

«Феррари» обгоняет их, Доминика машет рукой, легкий шарф полощется на ветру, она действительно очень эффектна. И Жильбер выглядит отлично для своих пятидесяти шести лет. Прекрасная пара. В сущности, она права, требуя, чтобы в положение была внесена ясность.

– Они подходят друг другу, – говорит Жан-Шарль. – Для их возраста они красивая пара.

Пара. Лоранс рассматривает Жан-Шарля. Она любит мчаться в машине рядом с ним. Он внимательно следит за дорогой, и она видит его профиль, так волновавший ее десять лет назад, он ее и сейчас еще трогает. Когда она глядит ему прямо в лицо, Жан-Шарль уже не тот, она его видит по-другому. Лицо у него умное, энергичное, но – как бы это сказать? – остановившееся, как все лица. В профиль, да еще в полумраке, рот кажется мягче, глаза – мечтательней. Таким он возник перед ней одиннадцать лет назад, таким возникает и теперь, когда его нет рядом, а иногда на мгновение, когда они сидят бок о бок в машине. Они не разговаривают. Молчание – подобие сообщничества: оно выражает согласие, слишком глубокое для слов. Возможно, это иллюзия. Но пока колеса поглощают дорогу, пока дети дремлют, пока Жан-Шарль молчит, Лоранс хочется в это верить.

От тревоги не остается и следа, когда Лоранс часом позже усаживается за свой стол: она немного устала, одурела от свежего воздуха, мысли ее где-то бродят. В свое время Доминика категорически пресекала это: «Нечего мечтать, займись чем-нибудь», а теперь налагает запрет она сама. Я должна найти эту идею, говорит она себе, беря ручку. Какая прелестная картинка – ее можно использовать для рекламы мебели, рубашек или цветов, она сулит надежность, счастье. Пара, шагающая по тротуару вдоль набережной, под мягкий шелест деревьев, видит через окно идеальный интерьер: под абажуром погружен в чтение журнала мужчина, молодой и элегантный, в пуловере из козьей шерсти; молодая женщина за столом, с перьевой ручкой в руке; гармония черных, красных, желтых тонов, удачно подчеркнутая (счастливое совпадение) красными и желтыми пятнами далий. (Только что, когда я их рвала, это были живые цветы.) Лоранс думает о сказочном короле, прикосновение которого все превращало в золото, и вот его дочь стала великолепной металлической куклой. Все, к чему прикасается она, превращается в картинки. ДЕРЕВЯННЫЕ ПАНЕЛИ ПОМОГУТ ВАМ СОЧЕТАТЬ УРБАНИСТИЧЕСКУЮ ЭЛЕГАНТНОСТЬ С ПОЭЗИЕЙ ЛЕСА. Сквозь черную листву она замечает журчащее поблескивание реки; идет пароход, прощупывая берега ярким глазом. Луч озаряет стекла, грубо высвечивает объятия влюбленных; для меня это картинка прошлого, тогда как я для них – картинка нежного будущего, я и мои дети, спящие, как они догадываются, в глубине квартиры. ДЕТИ ПРОСКАЛЬЗЫВАЮТ В ОГРОМНОЕ ДУПЛО И ОБНАРУЖИВАЮТ ТАМ ВОСХИТИТЕЛЬНУЮ КОМНАТУ, ОБШИТУЮ ПАНЕЛЯМИ ИЗ НАСТОЯЩЕГО ДЕРЕВА.

Она всегда была картинкой. За этим следила Доминика, с детства околдованная картинами жизни, так непохожими на ее собственную, и упрямо стремившаяся – всем своим умом и недюжинной энергией – заполнить этот ров. «Тебе не понять, каково это, когда у тебя рваные ботинки и ты сквозь носок чувствуешь плевок, по которому прошла, тебе не понять, каково это, когда подружки с чистыми, блестящими волосами разглядывают тебя, подталкивая друг друга в бок локтем. Нет, с пятном на юбке ты не выйдешь, пойди переоденься». Безупречная девочка, идеальный подросток, совершенная молодая девушка. Ты была сама ясность, свежесть, совершенство, говорит Жан-Шарль.

Определенным, свежим, совершенным было все: голубая вода бассейна, изысканный стук теннисных мячей, белые пики гор, клубы облаков на гладком небе, аромат сосен. Каждое утро, раскрывая ставни, Лоранс видела перед собой великолепную фотографию на глянцевой бумаге: в парке отеля – юноши и девушки, одетые в светлое, загорелые, отполированные солнцем, как галька. Внезапно, в один прекрасный вечер, когда мы возвращались с прогулки, в остановившейся машине его губы на моих губах, этот ожог, головокружение. Тогда на много дней и недель я перестала быть картинкой, я была плотью и кровью, желанием, наслаждением. И снова я погрузилась в ту тайную негу, которую знавала некогда, сидя у ног отца или держа в руке его руку… И это повторилось полтора года назад с Люсьеном. Огонь в моих жилах, размягченность до мозга костей. Она прикусывает губу. Если бы Жан-Шарль знал! В сущности, между ним и Лоранс ничто не изменилось. Люсьен – это совсем другое. Впрочем, он уже не волнует ее, как прежде.

– Пришла идея?

– Придет.

Внимательный взгляд мужа, красивая улыбка молодой женщины. Ей часто говорят, что у нее красивая улыбка; она чувствует ее на своих губах. Идея придет. Вначале всегда трудно, нужно избежать множества использованных штампов, множества ловушек. Но она свое дело знает. Я продаю не деревянные панели: я продаю надежность, успех и капельку поэзии в придачу. Когда по совету Доминики она занялась рекламой, то преуспела так быстро, что впору было поверить в призвание. Надежность. Дерево воспламеняется не чаще камня или кирпича: намекнуть на это, не вызвав и мысли о пожаре. Вот где нужна сноровка.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Иллюстрированные журналы, посвященные благоустройству квартир, домов, усадеб.

2

Циклотимия – психическое расстройство, которое выражается в резкой перемене настроений.

3

Мидинетка (от фр. «midi» – «полдень» и «dinette» – «легкий обед») – так в XIX веке в Париже называли молодых девушек, как правило работавших в лавках или швейных мастерских. В переносном значении – простушка, наивная девица.

4

Тьерсе – букмекерская ставка на скачках, где необходимо ставить на трех первых лошадей в заезде.

5

Семейство Фенуйяр – герои одноименного французского фильма 1961 года, путешествующие мещане.

6

Пассеизм (от фр. «passé» – «прошлое») – пристрастие к минувшему (в искусстве, культуре и проч.).

7

Отангл. «high fidelity» – «высокая точность»; термин, означающий высокое качество звука.