Место каждого. Лето комиссара Ричарди

MAURIZIO de GIOVANNI

II POSTO DI OGNUNO

L’estate del commissario Ricciardi

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2026

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2026

1

Ангел смерти прошел среди праздника, но никто этого не заметил.

Он шел вдоль церковной стены. Церковь была еще в нарядном убранстве после утренней праздничной службы, но теперь наступила ночь, и на смену святым обрядам пришли мирские радости. В центре площади по традиции горел костер, однако в этом знойном августе и без него можно было задохнуться от жары, и никому не был нужен огонь. Дрова для костра собирали все местные семьи, и каждая внесла свою долю.

Но ангелу смерти костер помог: огонь отбрасывал тени от пар, которые танцевали под музыку тамбуринов и гитар и хлопки ладоней, среди крика детей и свиста разносчиков. Он не предвидел этого, но знал, что божественная справедливость чем-то поддержит его.

Он заметил одну петарду, потом вторую. Приближалась полночь. Какая-то толстая синьора сделала вид, будто падает в обморок. Мужчина рядом с ней рассмеялся. Ангел смерти слегка задел его, но мужчина даже не вздрогнул: в эту ночь ему не суждено было умереть.

Идя вдоль края площади в черном костюме без особых примет, ангел смерти мог бы обратить на себя чье-то внимание только своим печальным видом – глаза опущены, плечи немного ссутулены. Но в лихорадочном веселье праздничной ночи никто не заметил эту печаль. Ангел смерти учел даже это.

Он подошел к главным воротам особняка. На мгновение ему стало страшно: вдруг ворота заперты по случаю праздника? Но между створками была узкая щель: ворота, как всегда, открыты! И ангел смерти, словно тень, проскользнул внутрь. На площади играли бешеную тарантеллу, толпа сопровождала музыку песнями, хлопками в ладоши и взрывами петард. Он знал, где спрятаться: зашел за колонну, в труднодоступный угол. И приготовился ждать.

Ладонь скользнула в карман и почувствовала холод металла, но это не принесло утешения ангелу смерти. Даже заметив во дворе одинокую тень, он не почувствовал утешения.

Он лишь думал о том, что совершает справедливое возмездие.

2

Комиссар Луиджи-Альфредо Ричарди был не против того, чтобы работать по воскресеньям. Это была еще одна его странность. Его сослуживцы во время составления графика дежурств находили множество предлогов: уход за больной матерью, пожилой возраст, жуткое количество дел в доме. Любая причина была хороша, чтобы избавиться от работы в день, когда весь город будет отмечать праздник.

Ричарди же, как обычно, промолчал, и ему, как обычно, досталось самое худшее время. Но этим он не заслужил благосклонность остальных – они не упустили очередной случай посудачить о комиссаре за его спиной.

Ричарди всегда был один, руки постоянно держал в карманах, всегда ходил с непокрытой головой, даже зимой. Он не участвовал в праздниках и вечеринках, никогда не был ни на одной встрече. Он не приходил в гости, если его приглашали, не заводил себе друзей и ни с кем не разговаривал откровенно. У него были зеленые глаза, которые выделялись на смуглом лице, а на лоб падала прядь волос, которую он поправлял резким движением руки. Разговаривал он очень мало, и в его словах была холодная ирония, которую улавливали не все. Но, несмотря на это, одним своим присутствием Ричарди привлекал внимание окружающих.

Работал он без передышки, особенно в тех случаях, когда расследовал убийство. Сослуживцы не любили его за то, что не могли выдержать бешеный темп, в котором Ричарди вел расследования. Полицейские, которых направляли работать под его началом, тайком проклинали его за часы, которые им приходилось провести под дождем или солнцем во время долгих и порой бесполезных засад, и ядовито шутили, что, кого бы ни убили, аристократа или оборванца, всегда кажется, что убит родственник комиссара.

Но Ричарди, бесспорно, был талантливым сыщиком. Он не соблюдал принятые процедуры и не следовал предписаниям начальства. Он шел своими непонятными путями и всегда доходил до виновника преступления. Кто-то пустил слух, что комиссар Ричарди разговаривает с самим дьяволом и тот пересказывает ему мысли убийц. Эта сплетня делала еще плотней пустоту вокруг него, потому что в душе города прочно укоренилось суеверие. О личной жизни комиссара никто ничего не знал, а может быть, о ней нечего было знать. Он жил один со своей старой няней; было неизвестно, есть ли у него родные или друзья. Рядом с ним никогда не было ни одной женщины и даже ни одного мужчины. Никто не видел его в публичном доме или в театре. Ричарди вообще ни разу не провел вечер вне дома. Это вызывало недоверие: люди всегда не доверяют человеку без недостатков, считая, что у того, кто не имеет пороков, не может быть и добродетелей.

Даже руководители Ричарди, и в первую очередь Анджело Гарцо, заместитель начальника управления, не скрывали, что им неуютно в присутствии этого человека, который при своих огромных способностях и компетентности совершенно лишен честолюбия. Говорили, что комиссар очень богат, что он владеет огромным имением в какой-то дальней провинции и оттого ему не нужен более высокий оклад. Казалось, его ничто не интересовало, кроме расследований.

Но он не проявлял никаких признаков удовлетворения, когда задерживал виновного. Он только пристально смотрел на преступника своими вызывающими беспокойство прозрачными глазами, а потом поворачивался к задержанному спиной и шел дальше – к новому преступлению, к новой крови.

Ричарди приезжал в управление рано даже в воскресный день. В воскресенье на долгом пути от улицы Святой Терезы до улицы Толедо он встречал меньше людей, и это ему нравилось. Город медленно просыпался, несколько тележек с фруктами или молоком катились по улице, расшатывая камни мостовой; от фонтанов, которые таились в глубине бедных кварталов, долетали первые песни прачек. Дождя не было больше двух месяцев – ни капли, и в этом ужасном августе было приятно чувствовать в пути остаток ночной прохлады.

В полумраке, который создавали закрытые ставни, сидя за письменным столом, комиссар мысленно составлял себе план работы на сегодня. Автоматические движения, бюрократическая работа – заполнять бланки протоколов. Список посетителей – сегодня их будет очень мало. На площади под окном еще не было ни одного человека. Какой-то пьяница пел хриплым голосом. «Вот еще один человек, который дежурит по воскресеньям», – подумал комиссар.

Дверь была полуоткрыта, чтобы немного проветрить кабинет. Лучи света падали на стену под официальными портретами маленького короля и великого главы правительства. Чайка начала вторить криками песне пьяницы, и Ричарди решил, что у нее голос, несомненно, лучше. Он лениво смотрел в дверную щель, на тот участок коридора возле лестницы, который мог видеть.

Даже в полумраке он четко различал очертания двух трупов – две стоящие фигуры, одна рядом с другой. При жизни они встретились всего один раз – и сразу после встречи смерть соединила их навеки. «Памятник полицейскому и вору», – подумал Ричарди. Но это был невидимый памятник – точнее, невидимый почти для всех.

До них было несколько метров расстояния, но комиссар со своего стула видел широкую дыру с обгоревшими краями в голове вора, сбоку, и маленькое входное отверстие от пули на виске полицейского, видел струю крови и мозгового вещества, которая стекала на шею, и слышал, как оба призрака тихо бормочут свои последние мысли. «У вас нет перерыва! – с ненавистью подумал он. – Вы стоите здесь каждый проклятый день и отравляете воздух бесполезной болью ваших молодых напрасно погубленных жизней». Он отвел взгляд в сторону и встал со стула. Жара усиливалась с каждой минутой, на улице стал слышен гул моторов: несколько автомобилей катили к морю. Комиссар подошел к календарю, сорвал листок предыдущего дня и прочел новую дату: 23 августа 1931 года. Девятый год новой эры – эпохи бантиков в волосах и ботфортов, фотографий размером в целую страницу, на которых изображен человек без пиджака и с плугом. Эпоха энтузиазма и оптимизма. Эпоха порядка и чистых городов, как объявлено в указе.

Может быть, одного указа было достаточно, подумал Ричарди. Но в первый день первого года мир продолжал вращаться точно так же, как до этого. Те же преступления, те же извращенные страсти. И та же кровь.

Он взглянул в коридор, прислушался к голосам, вполголоса бормотавшим мысли мертвецов. Потом подошел к двери и закрыл ее. Как будто достаточно закрыть дверь, чтобы вытеснить чувство из души. Как будто он слышал слова мертвых ушами, а не сердцем. Перед тем как выбросить оторванный листок календаря в корзину, комиссар еще раз взглянул на дату. Девятый год. А все-таки их прошло двадцать пять. Сегодня исполнилось ровно двадцать пять лет с его первого знойного августа.

Баронесса Марта Ричарди ди Маломонте была маленькой, изящной и молчаливой женщиной. В том уголке провинции Чиленто, над которым возвышался старинный замок баронов Ричарди, все любили ее, но издали: что-то странное и чужое для них было в печальном взгляде ее прекрасных зеленых глаз. Что-то, от чего им было неуютно.

Судьба была не слишком добра к баронессе. Она почти ребенком вышла замуж за барона, который был гораздо старше. Муж ее умер, когда их маленькому сыну Луиджи-Альфредо было всего три года. Вдова не пожелала возвращаться в город и активно участвовала в жизни деревни: помогала самым бедным семьям и учила читать и писать самых маленьких деревенских детей, потому что они составляли компанию ее сыну, очень на нее похожему. Но разница в общественном положении не слишком способствует дружбе, поэтому Луиджи-Альфредо предпочитал проводить время со своей няней Розой, которая жила с их семьей с тех пор, как сама была ребенком, или с почтальоном Марио – юношей, который был без ума от романов Салгари и рассказывал мальчику о тиграх и воинах. Ребенок, слушая его, уносился мыслями в мир мечты, а потом воспроизводил эти рассказы, играя в саду замка. Окруженный воображаемыми друзьями и врагами, он сражался с одиночеством с помощью своего воображения, размахивая деревянным мечом, который Марио сделал ему из двух сложенных крест-накрест обломков доски.

Мир Луиджи-Альфредо состоял в равных долях из реальности и вымысла, и мальчик питал вымысел реальностью, выбирая из действительной жизни то, что сильней всего очаровывало его, и превращая эти частицы реальности в новые приключения. Эти приключения он проживал в долгие одинокие послеполуденные часы. Мать и слуги привыкли слышать, как мальчик что-то бормочет в саду, ведя в бой невидимые войска или отрубая головы морским чудищам одним ударом меча. По вечерам Розе приходилось, ворча, лечить ободранные колени питомца и зашивать дыры на его фуфайках. Потом она сжимала мальчика в своих неуклюжих утешающих объятиях.

Но однажды он вернулся, громко крича, и со слезами рассказал матери и Розе, что видел мертвого человека, который с ним говорил. Няня успокоила мальчика, а вечером с суровым видом спросила у служанок, которая из них имела глупость рассказать ребенку про поденщика, который этой зимой был зарезан ножом из-за ревности. Те в ответ стали клясться, что никогда не говорили при маленьком синьоре об «этом случае». Луиджи-Альфредо, как обычно, тайком подслушал их разговор, спрятавшись под подоконником. После этого он мысленно называл словом «случай» свое второе зрение – способность чувствовать боль, сохранившуюся в воздухе после насильственной смерти, и видеть источник этой боли.

Мальчик уже почти не помнил об этой встрече в то августовское утро, когда его мать велела ему одеться, потому что они пойдут вместе на прогулку. Ему было тогда шесть лет, и самым большим удовольствием в жизни для него было проводить время вместе с матерью, хотя она не рассказывала ему красивые истории, как Марио, и не утешала, сжимая в объятиях, как Роза. Мать смотрела на него большими зелеными глазами, улыбалась ему нежно и грустно и гладила по лбу, поправляя непослушную прядь волос. Ему этого было достаточно. Но в этот день на ее лице было необычное выражение: оно было каким-то далеким, отстраненным и при этом напряженным. Луиджи-Альфредо подумал, что матери нездоровится: может быть, у нее, как это часто случалось, болела голова.

Они шли по дороге, которая вела за пределы их края. Даже теперь, через столько лет, Ричарди помнил удушливую жару, запах навоза и ароматы полей. Он и мать уходили все дальше, оставляя за спиной последние дома. Он спросил, куда они идут, но она ничего не ответила, только сжала его руку в своей ладони. Мальчик потел очень мало, но жара отнимала у него все силы, и ему хотелось пить. Когда же, наконец, можно будет остановиться? Ему не терпелось это сделать, но мать продолжала идти. Примерно через час они подошли к дому, который казался брошенным. Деревянная калитка была распахнута. Дорожка, которая когда-то вела к дому, заросла травами. С ветки большого дерева, стоявшего в центре двора, свисала веревка с привязанной к ней доской. Это были старые сломанные качели.

Мать остановилась в нескольких метрах от дерева, нахмурила брови и стала неуверенно оглядываться. Широкие поля ее белой шляпы скрывали взгляд, но Луиджи-Альфредо чувствовал в нем беспокойство. А потом он заметил стоявшую за стволом дерева девочку примерно одного с ним роста.

Он подумал, что сначала не разглядел ее потому, что ее скрывала тень, улыбнулся девочке, подошел к ней и спросил:

– Хочешь поиграть?

Мать вздрогнула и поднесла ладонь ко рту. Девочка была бледная, ее волосы были испачканы землей и свободно падали на платье из грубого сукна. В своих воспоминаниях Ричарди снова увидел эту девочку так же ясно, как сейчас видел портрет Муссолини на стене. Передняя сторона куртки была по цвету другой, чем остальная часть, и казалась черной. Луиджи-Альфредо подошел еще ближе и всмотрелся лучше. Живот девочки был разорван: в нее стреляли в упор крупной дробью. Из обожженного растерзанного тела выглядывали белые ребра. Глядя на мальчика невидящими глазами, словно в пустоту, девочка сказала:

– Мама, бегите, они сломали калитку, бегите!

Луиджи-Альфредо растерялся, отступил на шаг назад, повернулся к матери, показал ей на девочку и воскликнул:

– Мама, помогите ей! Вы разве не слышите?

Марта не сдвинулась с места – продолжала стоять как каменная статуя, глядя в сторону дерева. Ричарди понял: мать не видит девочку, хотя и слышит что-то. Он решил, что сам пойдет и позовет мать девочки, и повернулся в сторону дома. Пройдя несколько метров, он увидел мальчика. Тот сидел возле большого камня и, казалось, спал. Но когда Ричарди подошел ближе, чтобы его разбудить, из открытого рта мальчика вылетели звуки, похожие на журчание воды. Ричарди подошел еще ближе и услышал слова:

– Папа, папа, разбойники! Пришли разбойники, уходите!

Из раны на горле мальчика широкой струей текла черная жидкость. Она бурлила и все не останавливалась. Луиджи-Альфредо стал всхлипывать, не осознавая, что плачет. Его душу заливал поток огромной ноющей боли. Она текла волнами, как кровь мальчика, и с каждой новой волной Ричарди чувствовал себя все более грязным и полным отчаяния. Издалека он протянул руку в сторону матери, которая по-прежнему стояла возле дерева со сломанными качелями и держала ладонь у рта, а потом сделала несколько шагов в сторону дома. В дверях на пороге стояла на коленях женщина, которую почти не было видно оттого, что внутри было темно. Она протягивала руку в сторону двора и говорила:

– Лючия, Каэтано, бегите!

Тело женщины, от горла до живота, было искромсано ударами ножа. Одежда превратилась в лохмотья, и сквозь дыры были видны десятки ран. Между ее ног натекла большая лужа крови, которая становилась еще больше. За спиной женщины маленький Ричарди увидел мужчину, тоже стоявшего на коленях. У мужчины осталась только одна половина лица: другую уничтожил выстрел с близкого расстояния. Уцелевшая половина была воплощением ужаса. Из широко раскрытого глаза текли слезы, а искаженный гримасой рот непрерывно бормотал:

– Беда, беда! Хватайте вещи, девчонку, мальчишку! Беда!

Луиджи-Альфредо почувствовал чью-то руку на своем плече. Он завопил от страха, но это подошла мать. Она вывела его наружу. Он взглянул на нее и увидел, что она тоже плачет.

– Что ты видел? Сколько их было, сколько?

В ответ он показал матери четыре поднятых пальца на руке. То, что мать сказала потом, Ричарди запомнил навсегда.

– Значит, всех. Ты видел их всех. Ты проклят, мой бедный малыш. Проклят.

Этот же невыносимый зной Ричарди чувствовал через двадцать пять лет в своем кабинете в управлении полиции. «Я полицейский, – думал он. – А что еще я должен был делать? Скованный болью, заблудившийся среди чужих извращенных страстей, чем еще я мог бы заниматься? Может быть, во всем этом есть лишь один смысл – излечивать страдания, хотя бы и с опозданием».

Он старательно держался как можно дальше от сильных чувств. Он не допускал страсти в свою жизнь, потому что знал, как много может уничтожить и изуродовать любовь. Могилы на кладбищах полны любви, думал он, поэтому лучше быть одному и смотреть на любовь издалека. Однако несколько месяцев назад расстояние сократилось. Это произошло непредвиденным образом и вызывало у комиссара тревогу.

Ричарди открыл ставни и впустил в кабинет солнце. Первый луч нового дня осветил стопу документов на письменном столе. Ричарди вздохнул и начал их заполнять. Лучше работать. Да будет благословенно воскресное дежурство.

3

Будь оно проклято, это воскресное дежурство! – думал бригадир Рафаэле Майоне, когда, пыхтя, шел по площади Конкордиа в управление. Жара уже адская, а еще только восемь часов. Будь проклято это лето!

Бригадир был в ярости. Он не должен был бы злиться, но считал, что имеет на это полное право: на самом деле он злился из-за дежурства потому, что эти дни были для него самым счастливым временем за три года – с тех пор, как погиб его сын Лука, которого заколол ножом бандит. Эта ужасная смерть не только разорвала бригадиру сердце, но и отдалила от него и остальных детей, и его жену, которая замкнулась в своем немом безутешном горе.

Так было, пока не произошло чудо. Оно случилось этой весной, как раз в то время, когда Майоне уже потерял надежду снова увидеть чарующую улыбку своей жены. Супруги встретились и опять соединились так же, как много лет назад, и бригадиру в его пятьдесят лет выпал еще один неожиданный случай быть счастливым. В доме семьи Майоне снова зазвенел смех детей и их матери, снова в семье стали подшучивать над отцом, а он добродушно терпел насмешки. Снова по воскресеньям запах легендарного рагу Лючии Майоне заставлял расцветать желудки и сердца навстречу радости. Почему же тогда бригадир в воскресенье, пыхтя, шел на дежурство? И главное, по какой причине он сам вызвался работать в воскресенье, поменявшись дежурствами с сослуживцем, который не поверил своим ушам, услышав от Майоне такое предложение?

Дело было так: неделю назад Рафаэле вышел из дому прогуляться. Он вел под руку свою красавицу-жену, а сзади шагали пять их детей. В нескольких метрах от их ворот располагался магазин фруктов, хозяин которого, Чируццо Ди Стазио, когда-то школьный товарищ бригадира, был официальным поставщиком фруктов для семьи Майоне с тех пор, как она возникла. Чируццо вышел им навстречу, снял шляпу и приветствовал жену Майоне галантным комплиментом:

– Донна Лючия, вы очаровательны! У вас золотые волосы и глаза цвета моря. В ближайшие дни я напишу для вас песню: вы ведь знаете, что мне нравится петь. Но что вы делаете рядом с этим медведем? – и шутливо, дружески щелкнул пальцами по куртке полицейской формы бригадира там, где ее туго натягивал большой живот.

Лючия засмеялась и поблагодарила Чируццо. А бригадиру было плохо: ревность уколола его в самое сердце, но он не хотел показать, что ему больно. Потом ему пришлось проглотить горькую обиду: Лючия сказала, что Чируццо следит за собой и в пятьдесят лет остается худым как щепка. Майоне, который весил сто двадцать килограммов, почувствовал себя еще хуже. На самом же деле Лючия сказала это потому, что беспокоилась о здоровье мужа: его отец тоже был полным и умер молодым от инфаркта.

С этой минуты каждый раз, когда Майоне что-нибудь ел, он вспоминал Чируццо и Лючию, и от этого у него портилось настроение. Поэтому он решил срочно похудеть: пусть этот мужлан, продавец фруктов, который взялся ухаживать за его женой, увидит, кто муж самой красивой женщины Испанских кварталов. И вот сегодня он, бормоча ругательства себе под нос, шел в воскресенье на работу. Даже под пыткой он не признался бы, что ушел из дома, чтобы не есть чудесное рагу Лючии.

Ставни были полузакрыты, чтобы не впустить в дом палящее солнце, которое уже свирепствовало снаружи. Через щель между ними Лючия смотрела, как ее муж уходит на работу. Уходит в воскресенье! Именно сейчас, когда она закончила готовить лучшее в городе рагу из девяти разных видов мяса! Она обжарила их в топленом свином жире, а потом целый день варила с помидорами, луком и вином. Это невозможно: она хорошо знала своего мужа. Для такого могла быть только одна причина: у Рафаэле на уме другая женщина.

Она помешала деревянной ложкой рагу в глиняном горшке и вспомнила, как мать говорила ей, что вкус кушанья меняется от настроения той, кто его готовит, и, чтобы готовить, женщина должна быть счастлива. Это рагу будет горьким как желчь, подумала Лючия.

Острая боль – укол ревности – пронзила ей грудь. Она не позволит судьбе отнять у нее еще одного дорогого ей человека. Лючия прикусила губу и отошла от окна.

Энрика Коломбо любила в воскресенье просыпаться рано, чтобы приготовить все нужное для завтрака, пока остальные члены семьи еще нежились в постели, пользуясь праздничным днем. Она по своей природе любила во всем аккуратность и систему, поэтому ей был необходим порядок, а чтобы создать порядок, требовалось время. Сейчас она раскладывала на столе продукты для рагу и спрашивала себя, что бы подумали родители и братья, если бы она вдруг запела.

Пела бы она, конечно, не оттого, что начинался праздничный день: жара была ужасная уже в этот ранний утренний час. И не из-за прогулки по Национальному парку, где отец по традиции купит орешков для младших членов семьи. Причина была другая.

В свои двадцать четыре года Энрика еще ни разу не была помолвлена. Ее нельзя было назвать красавицей, но и безобразной она не была: ее отличали очень женственное изящество и миловидность. Она была, может быть, чуть выше ростом, чем надо, и держала себя так, что незнакомому человеку не слишком хотелось признаваться ей в своих чувствах. Энрика умела взглядом из-за очков в черепаховой оправе останавливать тех, кто неосторожно пытался перейти границу, которую она установила между собой и посторонними. Ее поведение очень беспокоило родителей, которые боялись, что их старшая дочь останется старой девой. И действительно, младшая сестра Энрики уже почти два года была замужем, а она, казалось, не хотела даже знакомиться с мужчинами. У Энрики были поклонники, но девушка отталкивала их, вежливо, но твердо отказываясь от приглашений в гости.

На самом деле Энрика не была равнодушна ко всему этому. Просто она ждала. Энрика ждала, чтобы тот, кого она начинала любить в долгие ветреные вечера прошедшей зимы и потом в нежные, пропитанные ароматом цветов весенние ночи, каким-то образом дал о себе знать.

Прошел целый год, прежде чем ей представился случай поговорить с ним. Обстоятельства встречи, конечно, были совсем не такие, о которых она мечтала. Герой ее мечты оказался комиссаром полиции. Энрика узнала об этом, когда ее допрашивали как свидетельницу по поводу убийства гадалки, к которой она ходила два раза. Встреча прошла не очень дружелюбно: комиссар словно онемел, а она была в бешенстве оттого, что оказалась перед ним не подготовившись. Но по крайней мере лед в их отношениях был сломан, и теперь по вечерам, сидя перед окном кухни и вышивая, Энрика слегка кивала ему, а он в ответ нерешительно приветствовал ее движением руки. Кому-то могло бы показаться, что этого мало, но для Энрики было очень много.

Теперь надо было ждать, пока комиссар Луиджи-Альфредо Ричарди, так его зовут, найдет способ познакомиться с ее отцом и попросит у него разрешения приходить к ней в гости. Может быть, на это понадобится время, но это обязательно случится. Иначе почему он каждый вечер, ровно с девяти часов до половины десятого, стоит у окна и смотрит, как она вышивает? Это лишь вопрос времени.

Энрика Коломбо была по натуре спокойной и решительной. И умела ждать.

Ливия Лукани, вдова Вецци, решила, что ждала достаточно долго. Поэтому она сейчас была в Риме, на вокзале, и дожидалась курьерского поезда, который шел в Неаполь. Она решила, что надолго поедет отдыхать в этот город. Разумеется, место отдыха было выбрано не случайно. И разумеется, выбор Ливии озадачил ее друзей и родных и стал любимой темой для сплетников в высших кругах столичного общества.