Место каждого. Лето комиссара Ричарди

4

Дверь кабинета Ричарди открылась, и перед ним возникла потная физиономия бригадира Майоне.

– Добрый день, комиссар, и хорошего воскресенья. Вы, значит, тоже в числе счастливчиков, которые должны работать?

На лице Ричарди мелькнула улыбка.

– Здравствуй, Майоне. Входи, входи. Каким тебе кажется сегодняшний день?

Майоне вошел, вытирая лоб носовым платком, и рухнул на стул.

– Таким же, как вчера, комиссар, – жарким, очень жарким. Утро только начинается, а уже невозможно дышать. Лично я всю ночь ворочался в кровати, как котлета. Один раз мне даже пришлось выйти на балкон и посидеть на стуле, чтобы хоть немного подышать. Куда там! Не помогло и это. Как я не спал до этого, так и не уснул. Вы поверите, комиссар, в то, что я сейчас скажу? Я не мог дождаться утра, чтобы встать и прийти на работу.

Ричарди покачал головой:

– Не понимаю, что тебя заставило прийти сюда в воскресенье. У тебя чудесная семья, а сегодня твоя жена, может быть, даже приготовила свое рагу. Почему тебе не сиделось дома с детьми?

Лицо Майоне сморщилось.

– Не надо говорить про вкус еды. Я решил, что должен сбросить вес: куртка летней формы уже не застегивается. Видите, мне пришлось надеть зимнюю куртку, и я вот-вот потеряю сознание от жары. Если хотите знать, я взял на себя воскресное дежурство именно потому, что Лючия приготовила свое рагу. Иначе я бы не удержался и съел его три тарелки. Нет уж, лучше быть здесь. День, наверное, будет спокойным, вам так не кажется? Кто в такую жару станет делать что-то плохое?

Ричарди встал из-за письменного стола и выглянул в окно. Руки он держал в карманах.

– Не знаю. Этого никогда нельзя знать наверняка. Видишь ли, люди – странные существа: их страсти набирают силу в самое неожиданное время. Жара сводит людей с ума и лишает способности терпеть. То, что человек вынес бы зимой или весной, раздражает его летом. Поверь мне, самые нелепые случаи происходят как раз в это время года.

Майоне с нежностью смотрел на спину Ричарди. Бригадир был единственным человеком во всем управлении полиции – и подозревал, что он единственный во всем городе, – который любил комиссара. Ему нравилось, что Ричарди ощущал боль жертв и их близких, как свою собственную, и то, как комиссар умел если не оправдать некоторые преступления, то понять их причины и почувствовать мучения того, кто в них виновен.

Иногда его беспокоило одиночество Ричарди и его страдания: Майоне чувствовал, что на заднем плане жизни комиссара все время присутствует боль. Бригадир даже сказал об этом Лючии. Она загадочно улыбнулась и ответила:

«Каждому овощу – свое время». Кто знает, что она имела в виду.

Майоне подумал, что Ричарди можно назвать кем угодно, только не оптимистом.

– Что я должен сказать на это, комиссар? Будем надеяться, что сегодня никто не рассердится. Что вместо того, чтобы убивать или драться, эти люди отправятся в Мерджеллину искупаться в море и съесть большое блюдо макарон, будь прокляты те, кто может это сделать, а потом уснуть на солнце. И что они оставят в покое нас, четырех бедолаг, которые, как четыре кошки из детской задачи в стихах, должны шить здесь семь рубашек.

Он еще не успел договорить последнюю фразу, как послышался стук в приоткрытую дверь и в щель просунул свой орлиный нос Ардизио – полицейский, который дежурил у телефона.

– Комиссар, бригадир, здравствуйте! Поступил вызов с площади Санта-Мария ла Нова. Там нашли труп.

Майоне встал со стула. Вид у него был недовольный.

– Подумать только! А я-то собирался посидеть спокойно. Вот уж точно, комиссар: если с человеком может случиться несчастье, он его на себя накличет.

Ричарди уже надел куртку.

– Не остри! И постараемся не быть суеверными хотя бы в этом здании. Ардизио, пошли кого-нибудь за фотографом и за судмедэкспертом. Выясни, у себя ли доктор Модо, дай ему адрес и скажи, чтобы он шел сюда. А ты, Майоне, вызови двух наших рядовых. Кто из них сегодня дежурит?

Солнце было уже высоко и никому не давало пощады. Та часть площади Муничипио, которую не укрывали своей тенью каменные дубы, была безлюдна; только несколько автомобилей быстро проехали по ней. Малочисленные пешеходы старались укрыться в тени зданий – например, возле театра Меркаданте или отеля «Лондон», хотя от этого путь становился длиннее на двести метров. Из порта тоже не долетали никакие звуки, кроме тихого плеска морских волн.

Сотрудники мобильной бригады полиции, как правило, передвигались пешком из-за хронического отсутствия моторизованных средств. Впрочем, идти было недалеко, и, судя по тому, что услышал по телефону Ардизио, то, что должно было случиться, уже случилось, и останавливать уже было нечего. Ричарди хорошо знал, как мало у них надежды сохранить место преступления нетронутым, если они не были уже рядом, когда оно произошло. В городе, где каждый подглядывает за другим, никто не признается, что видел преступника, зато каждый пытается помочь полиции, передвигая предметы, собирая улики, поворачивая трупы. Лучше прийти спокойно и в большом количестве, чтобы собрать как можно больше информации согласно особой процедуре комиссара Ричарди.

До площади Санта-Мария ла Нова надо было идти по улице Эмануэля-Филиберта Савойского, которую народ, не читавший новое название на мраморных табличках, продолжал называть улицей Медина – именем, которое она носила многие века. Вдоль той стороны улицы, которая была в тени, стояли благородные старинные особняки, а сзади них разматывался клубок переулков, которые кончались у моря. Жители этих переулочков, где было темно даже в середине дня, не числились в списках налогоплательщиков, не умели ни читать, ни писать и жили как мыши по правилам, о которых закон ничего не знал.

Пока отряд полиции – впереди Ричарди, а за ним пыхтящий Майоне и два рядовых полицейских, Камарда и Чезарано, – продвигался вперед, в узких проулках между особняками мелькали тени: кто-то прятался, чтобы скрыть свои торговые дела.

Другая, залитая солнцем, сторона улицы была пуста. Вернее, почти пуста: перед одним из подъездов стоял призрак мертвого человека, и Ричарди его увидел. Комиссар вспомнил, что два месяца назад на этом месте утром был обнаружен труп мужчины, забитого насмерть. Его били кулаками, ногами и каким-то тупым предметом, возможно палкой. Убийца или убийцы – вероятно, их было несколько – делали свое дело долго и жестоко. Невероятно, но даже теперь, когда прошло так много времени, семья убитого не подала заявление в полицию и утверждала, что он упал и разбился насмерть. Как будто стоящий на земле человек мог при падении удариться так, чтобы лоб раскололся пополам, словно арбуз! Но, как сказал заместитель начальника управления, отвечающий за архивы, если два родственника, то есть родной и двоюродный братья умершего, пришли в полицию и засвидетельствовали, что он разбился при падении, то больше нечего выяснять. Это дело расследовал пожилой коллега Ричарди, Чиммино, который был очень рад следовать указаниям доктора Гарцо, то ли для того, чтобы ему угодить, то ли потому, что умерший был безработным и, по слухам, активным противником существующего режима.

Теперь, торопливо идя по улице, Ричарди видел этого призрака. Фасады особняков казались дрожащими в мареве горячего воздуха, но призрак не дрожал и был ярким. Лицо распухло от синяков, кровь из раны на лбу заливает глаза, зубы разбиты. Рот – черная щель посередине лица, и из этой щели снова и снова, повторяясь без конца, вылетали удивительно ясные слова:

– Шуты, паяцы! Вы всего лишь четыре шута! Четыре на одного – позор, позор! Шуты, паяцы!

Полицейские прибыли на место как раз в тот момент, когда в церкви зазвонил колокол, созывая верующих на мессу к девяти часам. На маленькой площади еще были видны следы вчерашнего вечернего праздника – куча обгоревших дров посередине и обрывки бумаги почти везде. Ричарди вопросительно взглянул на Майоне, и тот объяснил:

– Праздник в честь Девы Марии Царицы Небесной, комиссар. Это традиция: сейчас месяц праздников. Посмотрите, сколько бумаги! Как эти негодяи объедались сегодня ночью!

Точно напротив церкви были видны ворота старинного особняка. Было ясно, что преступление произошло в нем: у ворот, как обычно в таких случаях, толпилась кучка людей, которые перешептывались, ожидая новостей. Колокол продолжал звонить, но никто не шел в церковь. В конце концов, месса бывает каждое воскресенье, а убийства случаются реже – может быть, реже.

Когда на площади появились полицейские, толпа вздрогнула от беспокойства и любопытства. Каждый хотел увидеть, что произошло, и у каждого было что скрывать. Майоне вышел вперед и стал руками раздвигать толпу.

Ворота были полузакрыты. На пороге стоял, в качестве заслона от любопытных взглядов, маленький человечек в ливрее. Увидев Майоне, он с облегчением обратился к нему:

– Наконец-то! Пожалуйста, проходите, это здесь произошло несчастье.

Голос у него был пронзительный, почти женский. Какой-то мальчик в толпе передразнил его, и несколько человек засмеялись. Но было похоже, что привратник этого не заметил. Он был взволнован и сильно потел под своей шляпой, которая была ему велика и спускалась до основания его большого носа.

– Кто вы? – спросил его Майоне.

Коротышка вытянулся по стойке смирно и по-военному отдал честь. В других обстоятельствах это было бы смешно.

– Шарра Джузеппе, к вашим услугам, привратник этого дома на службе у герцогов Муссо ди Кампарино! – представился маленький человечек.

Эффект от торжественного стиля этой фразы был испорчен смешным голоском. Безымянный завистник из толпы снова не упустил случая передразнить привратника. Он опять вызвал этим смех, и на этот раз смеявшихся было больше. Майоне повернулся к толпе, сделал суровое лицо и сказал:

– Вы тут развлекаетесь, да? Тогда посмотрим, кто хочет пойти повеселить нас в управление! Камарда, запиши имена и фамилии этих людей: мне тоже охота посмеяться. А я смеюсь, когда вижу, как другие плачут.

Наступила тревожная тишина; кто-то отошел на несколько метров. Ричарди повернулся к привратнику и сказал:

– Я комиссар Ричарди. Дайте нам пройти.

Шарра снял шляпу. Стало видно, что волосы у него редкие, а нос, занимавший все его лицо, каким-то образом стал еще заметней.

– Прошу вас, проходите, комиссар! Во дворе вы увидите мою жену, которая здесь служит, и экономку. Они проведут вас туда, где… где это случилось. Я останусь здесь и не буду никого впускать.

Однако Ричарди хотел, чтобы все, кто может предоставить ему информацию, находились рядом с ним.

– Лучше вы сами проводите нас. Не беспокойтесь: я поставлю у ворот своих подчиненных.

Маленький человечек поморщился: ему не хотелось снова идти туда, где его ждало ужасное, должно быть, зрелище.

– Как прикажете, комиссар. Прошу вас, проходите.

5

«Вода. В эту зверскую жару растениям нужно так много воды. Весь труд за целый год, все заботы и обязательства могут пропасть зря, если я не дам растениям много воды в эти жгучие дни. Солнце, которое так необходимо в другое время года, сейчас становится худшим врагом: оно высасывает силы из листьев так же, как из мышц человека.

И вы, мои маленькие нежные друзья, не можете попросить о помощи. Без меня вы бы умерли – обгоревшие, иссохшие. И протягивали бы ветки к небу, умоляя его облегчить ваши муки хотя бы каплей дождя. Сегодня уже шестьдесят шесть дней, как нет дождя. Уже шестьдесят шесть дней ваша жизнь в моих руках – листок за листком, бутон за бутоном.

Я должен давать вам воду и даю ее вам утром, до того, как лучи солнца начнут скользить по террасе, разыскивая влагу, чтобы ее высушить. Мне было бы приятнее спать или лежать в кровати с открытыми глазами и думать. Но я вас люблю, мои молчаливые ласковые друзья, а все знают, что любить – значит жертвовать собой для любимого. Поэтому я встаю, беру ведро и много раз подряд хожу к фонтану, чтобы подарить вам еще один день жизни. Вы не можете двигаться, ваше место на этой террасе. Я, способный передвигаться, беру жизнь и дарю ее вам.

Приятно видеть, как вы благодарите меня новыми запахами и новыми цветами. И вы тоже дарите жизнь другим: сколько вокруг вас насекомых, как празднично они жужжат и гудят в воздухе. Это чудо: жизнь умножается и делится на тысячи частиц. Каждый в ней находится на своем месте, у каждого своя роль.

Это чудесно – дарить жизнь. Чувствуешь себя богом. И когда отнимаешь жизнь, тоже чувствуешь себя богом».

Приказав Камарде и Чезарано не впускать никого в ворота и не выпускать из них никого, Ричарди и Майоне вслед за крошечным привратником пошли во двор. Кроме маленького роста, писклявого голоса и огромного носа у него была еще и смешная походка: короткие пружинящие шаги. Он как будто подскакивал, но сразу прерывал прыжок. Широкая униформа колыхалась у него на спине, а шляпа каждую секунду сползала набок, и привратник возвращал ее на место обеими руками, причем из слишком длинных рукавов.

Сначала двор показался Ричарди не таким большим, как дворы других особняков знати, которые ему случалось видеть. Потом комиссар понял, что двор стал меньше из-за большой клумбы с гортензиями, разбитой в центре. Шарра заметил, что полицейские рассматривают цветы, и, не замедляя шага, сказал:

– Цветы, да? Сын герцога помешался на них. То есть я хочу сказать, они нравятся молодому синьору, и он любит, чтобы цветы были здесь круглый год.

Ричарди посмотрел вокруг, решив, что позже подробно исследует место преступления, и заметил в углах двора четыре большие колонны, которые при необходимости могли дать тень и укрытие, например, страдающему от жары поставщику. А могли – и убийце.

С другой стороны двора в дом вела широкая парадная лестница для тех, кто входил через ворота. А справа, сразу за входом, располагался узкий проем без двери, рядом с которым стояли стул и маленький столик. Майоне повернулся к привратнику и спросил:

– Это здесь вы сидите, когда дежурите?

– Разумеется, здесь, бригадир! Когда ворота открыты, я все время нахожусь здесь.

К подножию лестницы подходили две женщины. Одна из них была настоящая великанша – рослая и ширококостная, в голубом халате и белом фартуке, волосы собраны в пучок на затылке. Лицо у нее было бледное, на шее – красное пятно. Она заламывала руки – было видно, что несчастье глубоко ее потрясло. Вторая была моложе, худая и угловатая, в черной блузе, какие надевают для работы судомойки. Она всхлипывала и постоянно вытирала глаза грязным носовым платком.

– Это синьора Кончетта, экономка, – представил Шарра великаншу, указывая на нее болтающимся концом рукава, – а это моя жена Мариучча, она работает здесь служанкой.

Майоне снял перед женщинами шляпу и произнес:

– Я бригадир Майоне из управления полиции. А это комиссар Ричарди, который командует нашим отрядом. Вас, синьора, зовут Кончетта, а как ваша фамилия?

Великанша ответила полушепотом: в герцогском особняке ее приучили разговаривать тихо, и, как бы ни велико было ее волнение, она не могла говорить иначе.

– Сиво Кончетта, к вашим услугам. Как вам уже сказал Пеппино, я здесь экономка. Госпожа герцогиня… в общем, это я ее обнаружила и увидела, что случилось. Какое несчастье!

От слов экономки у служанки начался новый приступ плача. Муж взял ее за плечо, словно хотел поддержать. Ричарди вмешался в разговор:

– Оставайтесь все трое в нашем распоряжении. Я вам советую ни по какой причине не уходить далеко от особняка. Кстати, из него есть какие-нибудь выходы, кроме ворот? Служебные двери, подвалы – в общем, любой другой проход?

– Нет, нет, комиссар, никакого другого выхода. Человек либо проходит через ворота, либо остается в доме. Можно, конечно, выпрыгнуть в окно, но от самого низкого из них до земли шесть метров.

Ричарди поднял взгляд, посмотрел на лестницу, еле слышно вздохнул и сказал:

– Идем наверх. Синьора Сиво, покажите нам то, что вы обнаружили.

«Живая изгородь из жасмина летом – настоящее чудо. Дело не только в запахе, хотя нежный легкий аромат остается у тебя в носу еще целый час после того, как ты уходишь от жасминов. Дело в ее цвете, густом зеленом фоне с белыми остроконечными крапинками. Мне нравится, что изгородь плотная, мне нравится, что она загораживает от глаз террасу. Благодаря ей люди снаружи, даже с колокольни соседней церкви, видят здесь зелень и цветы. Люди могут думать, что это красивое место, где нет боли. И не знать, что на самом деле это место полно смерти».

Над первым маршем ступеней лестница справа была перегорожена решеткой, закрывавшей доступ на «благородный» этаж дома. За этой преградой была видна широко распахнутая дверь. Сама решетка была приоткрыта, с одной из створок свисала толстая цепь с закрытым замком на конце.

Слева лестница поднималась выше. Ричарди спросил:

– Куда ведет эта лестница? Что там наверху?

Экономка прошептала в ответ:

– Сначала наши комнаты – моя и привратника со служанкой и их четырьмя маленькими детьми. Над ними комнаты молодого синьора, сына герцога.

– А кто живет на этом этаже?

– Только герцог и герцогиня. Герцог не встает с постели: он очень болен. Его комната – в глубине дома, с другой стороны. А комната герцогини с этой стороны.

На лестничной площадке, несмотря на тень, было очень жарко. Колокола наконец перестали звонить, и тишину нарушал только голос женщины, поющей где-то вдали. Ричарди спросил:

– Где вы обнаружили труп?

При слове «труп» жена Шарры громче всхлипнула в платок. Ее муж держал руку на плече жены, шляпа соскользнула ему на лоб и съехала набок. Экономка ответила:

– Здесь, в самой первой комнате – на самом деле это не комната, а прихожая. На кушетке.

– Вы до чего-нибудь дотрагивались? Там все осталось, как было?

Женщина наморщила лоб, стараясь вспомнить.

– Нет, мне кажется, что нет. Я окликнула герцогиню и позвала ее, потом позвала Мариуччу, а Мариучча позвала Пеппино. Мы пытались разбудить герцогиню, а потом увидели… и убедились, что… В общем, входите, и вы сами увидите то, что видели мы.

Ричарди бросил взгляд в сторону приоткрытой двери. Одно дело увидеть призрака умершего вторым зрением случайно, когда идешь по улице или мимо места, где произошел несчастный случай, и совсем другое – самому идти искать призрака. Тут приходится по собственному желанию взвалить на себя груз боли, позволить, чтобы последняя ужасная дрожь уходящей жизни поплыла тебе навстречу, как кровавое облако, и прошла сквозь тебя.

Комиссар кивнул бригадиру. Майоне привык к процедуре, которую Ричарди применял при работе. Она всегда была одинакова. Комиссар входил один туда, где совершилось преступление, оставался несколько минут, а потом выходил – вот и все. Сам Майоне должен был только оставаться у двери и никого не впускать.

Он никогда не испытывал желания вместе с комиссаром первым войти на место преступления, и не сделал бы этого ни за что на свете. Бригадир Майоне, высокий крупный мужчина, который ничего не боялся и любил своего начальника, никогда не осмелился бы на такое. И этим все сказано.

Маттео Муссо, герцог ди Кампарино, лежал в дальнем конце коридора на кровати, в которой, несомненно, скоро должен был умереть, и слушал тишину, которую нарушало только его хриплое дыхание. Слишком тихо для воскресенья, это ненормально. Из-за закрытых ставней должны были бы долетать смех детей, играющих на площади, голоса кумушек, которые сплетничают, выходя из церкви после мессы, крики продавцов «забавы» – смеси орехов, фундука и семян люпина, которую ставят на стол после завтрака.

Короче говоря, он должен был слышать шум жизни – той жизни, которая уходила из него. А вместо звуков – эта тишина.

И разумеется, он был один. Но к одиночеству он привык. К нему никто не приходил, кроме медсестры, которая два раза в день делала ему бесполезные уколы. Как будто смерть можно остановить, а не всего лишь немного замедлить ее приближение.

Какая тишина! – подумал Маттео. Это тишина смерти. Может быть, смерть вошла в этот дом раньше срока. Может быть, она вошла в другую дверь – в ту, где ее никто не ждал.

Продолжая хрипеть, старый герцог бесстыдно улыбнулся.

6

За дверью комиссар увидел настоящую комнату, хотя экономка и назвала ее прихожей. Здесь царил полумрак: ставни на окнах были закрыты, словно кто-то хотел, чтобы хозяйке дома лучше спалось. Но та, чья фигура была смутно видна на диване, не спала.

Ричарди закрыл за собой дверь и подошел ближе. Он видел контуры кресел, письменного стола и висевших на стенах картин, чувствовал под ногами мягкий ковер. И различал запахи. Воздух был наполнен нежным ароматом лаванды: так пахнет идеально чистый дом. Но был и запах бездымного пороха. В этой комнате стреляли. Возможно, выстрел был всего один: этот запах не заглушал остальные. И еще Ричарди чувствовал характерный запах свернувшейся крови: она пахнет почти как ржавое железо.

Комиссар обвел взглядом контуры лежащего тела (потом он осмотрит труп подробней, при свете) и определил, в какую сторону повернуто лицо. Он знал, что второе зрение показывает ему образ жертвы на том месте, куда был обращен ее последний взгляд. Это была одна из особенностей его странного дара – одно из правил, созданных как будто специально для того, чтобы не срабатывать. Но в этот раз правило сработало. Глазами своего ума Ричарди прекрасно видел образ этой женщины даже в темноте – именно в углу, противоположном дивану, на котором лежало ее мертвое тело. Призрак герцогини Муссо ди Кампарино снова и снова повторял ее последнюю мысль:

– Кольцо, кольцо! Ты снял кольцо, у меня не хватает кольца!

Она будет бормотать это без конца, как молитву, пока слова не растворятся в воздухе вместе с подобием рта, который их произносит. Фраза простая; Ричарди слышал ее так ясно, как если бы ее выкрикнули в тишине:

– Кольцо, кольцо! Ты снял кольцо, у меня не хватает кольца!

Ричарди незачем было запоминать эти слова: он еще много раз услышит их и почувствует боль, которая стоит за ними. Он опустил голову. Так, со склоненной головой, он подошел к окну, открыл ставни и впустил в комнату безжалостное солнце.

Майоне, оставшийся снаружи, обливался потом вместе с супругами Шарра и экономкой. К ним присоединились, поднявшись по лестнице, два ребенка – мальчик и девочка. Они смеялись, а девочка размахивала двумя большими кусками хлеба. Их появление стало тяжелым испытанием для любви бригадира к детям: Шарра строго приказал обоим малышам молчать и прервал их бег, схватив обоих за воротники, как щенят. Мальчик запротестовал: