Сущность

I

22:04, 13 октября 1976

Не было никаких знамений. Никаких предупреждений. Ничего. Она вышла из машины. У нее болела спина. Она помнила, как думала: «Соцобеспечение – это хорошо, но из-за него приходится играть по чужим правилам». Теперь ей приходилось учиться в школе секретарей. Не то чтобы она была против, но это как-то странно. Почему именно – она не понимала. Закрывать дверь машины было больно.

Ей пришлось перейти дорогу, чтобы добраться до дома. Все потому, что с курсов она возвращалась с северной стороны Кентнер-стрит и ей было лень разворачивать большой «бьюик». Гараж теперь принадлежал Биллу. Там он хранил двигатели, машины и бог знает что. И вот она переходила дорогу с больной спиной. Она сорвала спину год назад, когда помогала уборщику поднять ведро с грязной посудой. Идиотка.

Сухой ветер подхватывал увядшие листочки и нес по асфальту. На западе Лос-Анджелеса листья будто никогда не разлагались. Они кружились здесь в любой сезон, почерневшие и крохотные, словно жили своей жизнью. В воздухе было так сухо, что перехватывало в горле. Такая унылая черствость горных пустынь, вгоняющая в жуткую депрессию.

Карлотта смотрела по сторонам, когда переходила дорогу. Казалось, будто заправка «Шелл» сияет в свете фонарей аж в миле отсюда. Словно неправильно смотришь в телескоп. Вот так далеко находилась вся жизнь. Дома были темными. Даже молчаливыми. Ровные, маленькие, с крошечными лужайками и заборчиками для собак. Но даже собаки спали. Или притихли. Над темным районом только едва шумела автострада, похожая на журчание далекой реки.

Кентнер-стрит – это двор, тупиковая улица, заканчивающаяся выступом тротуара, где можно развернуть машину – прямо там, где стояла женщина, в конце.

Зайдя в дом, она услышала своего сына Билли в гараже. По радио что-то тихо играло. Карлотта закрыла за собой дверь на замок. Она всегда ее закрывала. Билли мог зайти через гараж. Она сняла свою виниловую бежевую куртку и устало вздохнула. Ее взгляд прошелся по гостиной. Все как всегда. Сигареты на столе у дивана. Ботинки на полу, одежда, журналы, кофейная кружка, сломанный вентилятор, который стучал при смене температуры, – все это походило на любимые тапочки. Комфорт. Здесь Карлотта расслаблялась. Здесь не было внешнего мира. Он оставался за дверью. За аренду платило соцобеспечение, но это был ее дом. Такой же, как и тысяча других в этом городе. Очередная коробка. Но ее. Место, где они с детьми собирались как семья.

Карлотта зашла на кухню и включила свет. Голая лампочка окрашивала стены в белый. В холодильнике не было пива. Она бы не прочь выпить, но там пусто. Она недолго посидела в унылой белой кухне, затем подошла к плите и решила разогреть старый кофе.

Было 22:00. Чуть позже, потому что дорога из школы занимала двадцать минут. Но не 22:30, потому что к этому времени Билли уже вернулся бы и пошел спать. Это было жесткое правило, о котором пришлось договориться. Гараж принадлежал ему, если он возвращался домой к 22:30. Среда. 13 октября. Завтра снова в школу секретарей. Такой же день, как и все. С девяти до часу – печатать. Стенограмма – дважды в неделю вечером.

Карлотта встала из-за кухонного стола, ни о чем особенно не думая. Она выключила свет и прошла по узкому коридору в свою комнату, быстро заглянув к девочкам.

Джули и Ким очень крепко спали, в комнате мерцал только маленький ночник – пушистый зверек с лампочкой внутри, – мягко освещая лица девочек. Хоть у них и была разница в два года, они были похожи на близняшек. Они не от того же отца, что Билли. Красивые, как ангелы. «Господи, однажды, – подумала Карлотта, – нам не нужна будет помощь. Мы уедем. В место получше». Она закрыла дверь комнаты дочерей и пошла в свою спальню.

Кровать была не заправлена. Огромная, нелепая кровать, которую последний жилец не смог бы вывезти из дома, не разломав все дверные проемы в доме. У нее было четыре стойки, резные завитки и ангелы на изголовье. Стыки были склеены, кровать невозможно было разобрать. Ее любовно построили с нуля прямо в этой комнате. Очевидно, столяр был мастером своего дела, художником, поэтом. Наверное, ему ужасно не хотелось расставаться с кроватью. Карлотта любила эту кровать. Она была особенной, была побегом от рутины. Джерри тоже понравилась кровать. Джерри. Сбитый с толку, нервный Джерри – не понимающий, во что ввязывается. Бедный Джерри – Карлотта потеряла ход мысли.

Она разделась, натянула красный халат и подошла к окну. Заперла оба окна в спальне. Проверила защелку сбоку. Это все из-за сильного ветра. Если не запирать окна, они всю ночь дребезжат.

Вытащила шпильки из волос. Черная копна упала на плечи. Карлотта взглянула на себя в зеркало. Она знала, что красива. Темные волосы, чистая кожа, мягкая и нежная, но ее самой выдающейся чертой были глаза – пронзительные и черные. Джерри называл их «сияюще-темными». Карлотта расчесала волосы. В зеркале свет горел за головой так, что его ореол окутывал ее плечи, подсвечивая темные лацканы красного халата.

Под халатом она была голой. У нее было маленькое, мягкое тело. Хрупкое сложение. В походке и движениях проглядывалась естественная плавность. Мужчины никогда не были с ней грубы. В ней не было ничего твердого, что мужчинам хотелось бы сломать или убрать. Они ценили ее, эту ранимость, красоту и податливость. Карлотта осмотрела свою маленькую грудь, стройные бедра, видя себя такой, какой, она знала, видели ее мужчины. Через месяц ей будет тридцать два. Единственные морщинки на ее лице были вокруг глаз, и даже те выглядели так, будто появились от смеха. Ей нравилась ее внешность.

Дверца шкафа была открыта. Внутри была аккуратно расставлена обувь – Карлотта любила порядок. Она думала о душе, когда потянулась за тапочками. В шкафу невозможно было спрятаться – он был похож на маленькую коробку, встроенную в стену.

Дом был мертвенно тих. Казалось, весь мир спал. Об этом, помнилось ей, она думала –перед тем, как это случилось.

В одну секунду Карлотта расчесывала волосы. В другую – уже лежала на кровати,в глазах потемнело. Удар был таким сильным, будто бил боксер, – ее отбросило через всю комнату на кровать. Затуманенное сознание отметило, что подушки внезапно оказались вокруг ее головы. Затем они оказались на лице.

Карлотта запаниковала, не успев вдохнуть. Подушку прижимали все сильнее. Наволочку заталкивали ей в рот. Она не могла дышать. На подушку давили с ужасной силой. Она вдавливала голову глубоко в матрас. В темноте Карлотта подумала, что умрет.

Карлотта инстинктивно схватила подушку и начала бить по ней кулаками и яростно крутить головой из стороны в сторону. Это мгновение длилось вечно. Оно длилось целую жизнь, но слишком мало, чтобы успеть подумать. Карлотта боролась за возможность дышать. Желтый зной поплыл перед глазами. Ткань закрывала лицо, глаза, рот, нос, и дергающие руки не могли сдвинуть ее с места. Грудь готова была разорваться.

Видимо, ее тело само собой затряслось, потому что теперь его сжали, и жестко.

Карлотта погружалась в беспомощную смерть, но почувствовала огромные руки на своих коленях, на ногах, на внутренней стороне бедер, ее ноги широко раздвигали в стороны, тогда мысль промелькнула в сознании резко, словно выстрел, и наполнила ее энергией. Наполнило дикой силой. Она брыкалась и лягалась. Махала руками, и когда снова попыталась ударить, даже убить, если понадобится, жгучая боль пронзила поясницу, лишив ее сил. Ноги были раздвинуты, прижаты к кровати далеко друг от друга, и нечто, как шест, как неотесанный столб, вошло в нее, проникло, и она потеряла возможность сопротивляться, осталась лишь боль. Карлотте казалось, будто ее разрывают изнутри. Будто ее убивают повторяющимися ударами. Это было грубое убийство, отвратительное и мучительное. Оно протаранивало себе путь внутрь. Все ее тело погружалось в матрас, вдавливаемое огромной тяжестью, которая превращала ее в кусок сырого мяса. Карлотта дернула лицом, и в ее нос попал воздух, рот судорожно втянул кислород.

Раздался крик. Это был крик Карлотты. Подушку снова прижали к лицу. На этот раз она почувствовала сквозь нее форму огромной руки, пальцы давили на глаза, нос и рот.

Карлотта погрузилась во тьму. Она ничего не видела. Только дальнюю стену – нет, только ее неясный цвет сквозь искры и волны, танцующие перед глазами, – а потом на женщину снова набросили подушку. Тьма все наступала, забирая силы. Карлотта умирала. Она вот-вот умрет. Темнота сгущалась, тело охватывала непобедимая боль. Это смерть?

Над головой зажегся свет. Свет люстры. Билли стоял у двери. Его глаза вылезли из орбит. Карлотта вскочила, вся в поту, глядя на Билли остекленевшими глазами.

– Мама!

Карлотта схватила простыню, прикрывая свое избитое тело. Она хныкала и стонала, пока что не до конца узнавая Билли. Жгучая боль заполнила ее грудь. Круги и звезды все еще мешали видеть; казалось, ей выкололи глаза.

– Мама!

Это был голос Билли. Жалкий, слабый испуг в его голосе пробудил в Карлотте какой-то инстинкт, потребность взять себя в руки, сосредоточиться, действовать.

– Ох, Билл!

Билли подбежал к ней. Они обнялись. Карлотта плакала. Ее затошнило. Она почувствовала боль в гениталиях, которая распространялась до бедер и даже до живота. Ее будто уничтожили изнутри. Внутри разгоралась агония, ее было не остановить.

– Билли, Билли, Билли!..

– Что такое, мам? Что случилось?

Карлотта огляделась. Теперь она осознала самое ужасное:в комнате никого не было.

Она повернулась. Окна все еще были закрыты. В панике она посмотрела на шкаф. Только обувь и одежда. Там никто не спрячется.

– Ты кого-то видел?

– Нет, мам, никого.

– Входная дверь закрыта?

– Да.

– Тогда он в доме!

– Здесь никого нет, мам!

– Билли, ты должен позвонить в полицию.

– Мама. В доме никого нет.

Карлотта судорожно соображала. Билли был почти спокоен. Он испугался только ее реакции. Его неясный взгляд изучал лицо Карлотты с мягким детским испугом, с нежной заботой маленького мужчины.

– Ты никого не видел? – спросила она. – И не слышал?

– Только твой крик. Я прибежал из гаража.

Теперь в дверях стояли Джули и Ким. Крайне напуганные. Они посмотрели на Билли.

– Это просто кошмар, – сказал им Билли. – Мамочке приснился кошмар.

– Кошмар? – повторила Карлотта.

Билли все еще обращался к девочкам.

– У вас тоже бывают кошмары, – сказал он. – А теперь он приснился мамочке. Идите спать.

Но девочки так и застыли в дверях, смотря на Карлотту.

– Посмотрите в ванной, – попросила она.

Девочки повернулись, как роботы.

– Ну? – потребовала Карлотта.

– Там никого нет, – сказала Джули. Поведение Карлотты пугало ее до слез.

– Ну все, тише, – сказал Билли. – Давайте все ляжем спать. Идем.

Карлотта, не веря в происходящее, машинально завернулась в простыню, подоткнув края. Она пыталась унять дрожь. Разум был в смятении. Тело избито. Но в доме было тихо.

– Господи, Билли, – сказала она.

– Это был сон, мам. Кошмар будь здоров какой.

Сознание вернулось к Карлотте, будто это все и правда был сон. Такое пробуждение, как восхождение из ада.

– Господи, – прошептала она.

Карлотта взглянула на часы. Было 23:30. Почти. Может, она и успела бы уснуть. Но Билли все еще был одет в джинсы и футболку. Что произошло? Карлотта попыталась сесть на край кровати, но у нее все болело.

– Можешь уложить девочек, Билл? – попросила она.

Билли вывел сестер из комнаты. Карлотта потянулась за халатом. Он валялся на полу красным комом. Даже не близко к стулу, куда она всегда его вешала.

– Надо выйти отсюда, – сказала Карлотта.

Она натянула халат и села на край кровати. Силы иссякли. Она посмотрела на свои руки. Над локтями, обтянутыми фланелью, виднелись красные следы. Она чувствовала, что вывихнула мизинец, когда боролась. Боролась?С кем?

Карлотта встала. Она едва могла ходить; чувствовала себя почти выпотрошенной. На мгновение у нее возникло жуткое ощущение, что она, возможно, все еще спит. Но оно прошло. Она потянулась вниз и почувствовала влагу. Не кровь. И ничего. Никаких признаков… Она медленно ззатянула пояс и вышла из комнаты. Впервые кровать показалась ей чудовищной, орудием пытки. Затем она закрыла дверь.

Карлотта не сомневалась, что ее избили и изнасиловали. Она пришла на кухню. Джули и Ким пили молоко и ели «Орео». Билли неуверенно сидел у двери. Наверное, думал, действительно ли можно пойти спать. Или что-то все еще было не так?

«Наверное, примерно так все сидят, когда в семье кто-то умер, – подумала Карлотта. – Все точно наладится, вернется на круги своя, забудется, но пока что приходится переживать чувство одиночества в темной яме. Потерянность и страх. И кто знает, как долго оно продлится».

– Полегче с печеньем, – сказала Карлотта. – У вас может заболеть живот.

Ким улыбалась шоколадным ртом. Джули шумно хлюпала молоком. Они казались Карлотте такими беспомощными.

– Пойдемте смотреть телевизор, – сказала Карлотта.

Они сели на диван. Билли включил телевизор. Несколько кинозвезд, которых Карлотта не могла точно определить, чопорно сидели в каком-то дорогом нью-йоркском пентхаусе. Билли сидел в мягком кресле у вентилятора. Все выглядело нормально, но ощущалось нереальным. Все равно что смотреть через кривое стекло, из-за которого все казалось странным, искаженным.

Карлотта была реалисткой. Ее взгляд на мир был приземленным – из-за жизненных обстоятельств и исходя из собственного опыта. У нее было мало или вообще не было иллюзий о себе или о своей жизни. Некоторые люди жили как бы понарошку, пытаясь быть кем-то другим, не слишком уверенные, в чем смысл. Но нищета, неудача и тяжелые времена все расставляют по местам. И сейчас, несмотря на физическую боль, Карлотту больше всего волновала невозможность определить, что реально, а что нет.

– Эй! Это Хамфри Богарт, – сказал Билли. – Я видел этот фильм.

Карлотта натянула улыбку.

– Ты даже не родился, когда сняли этот фильм.

Билли посмотрел на нее с вызовом.

– Я его видел! В лагере. Я докажу. В конце его подстрелят.

– Его всегда подстреливают в таких фильмах.

Билли откинулся на спинку кресла.

– Я хорошо его помню.

Карлотта посмотрела на девочек на диване. Как две куколки, наполовину завернутые в одеяло, которое одна из них, должно быть, принесла с кровати, они спали, не обращая ни на что внимания. И с огромной важностью посасывали большие пальцы.

– Сделай чуть-чуть потише, Билли, – попросила она.

Ночь продолжалась, и они уснули. Беспокойно. Карлотта – положив ноги на кофейный столик. Билли – в мягком кресле, закинув одну ногу на подлокотник. Только мерцающий телевизор, почти беззвучный, придавал дому видимость жизни.

Карлотта дернулась. Ее тело резко проснулось. Она уставилась на яркий прямоугольник солнечного света на стене рядом с вентилятором. Билли, должно быть, выключил телевизор посреди ночи – он уже не работал, – а сам лег в кровать. Девочки все еще спали на диване, нога Джули лежала на животе Ким. Карлотта посмотрела на кухонные часы. Было 7:35. Через полчаса ей нужно было идти в школу секретарей. Эта мысль угнетала.

Голова словно налилась свинцом. Одна из худших ночей в ее жизни. Карлотта задумалась о произошедшем вчера. Это было только вчера? К ней вернулось чувство отвращения, а вместе с ним и тошнота. Она с трудом поднялась на ноги и пошла в ванную, где чистила зубы целых пять минут.

В коридоре, ведущем в спальню, стояла корзина с чистой, но не глаженой одеждой, и она оделась в то, что смогла найти там, вместо того, чтобы открыть шкаф в спальне. Лифчик, трусы, синяя джинсовая юбка. Все блузки были мятыми. Она вытащила одну и натянула сверху свитер, надеясь, что день будет не жарким.

Зазвонил будильник у кровати. Она прислушалась к нему, наблюдая, как ерзают девочки. Билли вышел, наполовину проснувшийся, пересек коридор в одних трусах и выключил его. Затем, не глядя на мать, поплелся обратно в свою комнату и сел на кровать, зевая и собираясь с силами, чтобы одеться.

– Спасибо, Билл, – сказала Карлотта.

Что ей теперь делать? Болела каждая мышца. Времени на кофе не осталось. В службе социального обеспечения жутко разозлятся, если она пропустит даже один день. Карлотта чувствовала себя несчастной.

На кухне Карлотта поставила на стол фрукты и коробку кукурузных хлопьев на завтрак. Перед уходом разбудила девочек в школу. В доме было душно и тесно. Она вышла на яркий дневной свет, села в машину и поехала в школу секретарей.

2

1:17, 14 октября 1976

Карлотта спала на огромной кровати. Она проснулась от шороха в стенах, похожего на мышиную возню. Будто они скреблись, пробирались наружу. Затем почувствовала ужасный запах. Вонь протухшего мяса. Карлотта вскочила.

Ее ударили по левой щеке. От удара она повернулась, почти упала, но выставила руку вперед. Потом эту руку схватили. Лицо прижали к одеялу. Сильно придавили шею сзади.

Карлотта брыкалась, но никого не задела. Сильная рука обхватила женщину за талию и потянула вверх, ставя на четвереньки. Ночнушку задрали на спине и взяли Карлотту сзади. Гигантское нечто быстро нашло вход, болезненно протолкнулось внутрь, вдолбившись внутрь так быстро, словно от нее ничего не осталось, кроме этой части, ничего человеческого.

На этот раз одеяло на лице Карлотты не превратилось в кляп, как прошлой ночью, когда она чуть не задохнулась под подушкой. Женщина могла почти кричать сквозь комок шерсти. Как бы рука ни старалась, она не могла заглушить хрипы и испуганный плач женщины в агонии.

Послышался смех. Искаженный смех. Не мужской и не женский. Мерзкий и похотливый. За ней наблюдали.

– Давай, сучка, – голос ликующе захохотал.

Карлотта прикусила руку. Что она укусила? Было ли оно материальным? Да, зубы впились во что-то мягкое, но оно легко высвободилось. От удара по затылку в глазах помутнело. Почему он не кончил? Сотрясалась вся кровать.

Включился свет. Прямо как вчера. Только на этот раз в дверях стоял не Билли, а сосед, Арнольд Гринспан. Гринспан выглядел нелепо. Старик с костлявыми коленками, под пальто пижама, в руках монтировка. Что такой немощный старичок может сделать этой монтировкой? Он выглядел напуганным до смерти.

– Миссис Моран! – кричал он. – Миссис Моран!!! Что случилось?

Так странно, что он кричал изо всех сил, хотя стоял всего в паре метров. Зачем так орать? Потому что вопила и Карлотта. Она пыталась замолчать, но ее тело тряслось от спазмов и хрипов.

– Миссис Моран!!! – все, что мог сказать сосед.

Из-под локтя Гринспана показалось перепуганное лицо Билли. Карлотта тупо смотрела на них, дрожа и пища, как животное. Гринспан взглянул на ее грудь, опухшую и красную, будто кто-то ее истязал.

– Билли, – сказал Гринспан, – звони в полицию. Скажи им…

Карлотта пыталась прийти в себя.

– Нет, – выдавила она. – Не надо.

– Миссис Моран, – возразил Гринспан, – вас же…

– Не надо полицию.

Гринспан опустил монтировку. Затем подошел к кровати. Его глаза были влажными. Его голос дрожал от беспокойства.

– Разве не будет лучше с кем-то поговорить? – спросил он. – В полиции есть женщины.

Гринспан не сомневался в том, что произошло. Он даже не думал о том, что это мог быть кошмар.

– Я не хочу через это проходить, – ответила Карлотта. – Оставьте меня.

Гринспан смотрел на нее. Недоумение все росло. Билли подошел к кровати.

– То же самое случилось и вчера, – сказал Билли.

– Вчера? – переспросил Гринспан.

Карлотта отходила от истерики. Логика понемногу пробиралась через темный лабиринт страха в мозгу.

– Господи! – заплакала она. – Господи боже!

Гринспан не сводил с Карлотты глаз.

– Я помню, как вчера что-то слышал, – сказал он. – Но я думал… моя жена сказала, что… ну, знаете… мужчины и женщины, просто ссора. Я думал, дело в другом, но…

– Все нормально, – ответила Карлотта.

Она только сейчас поняла, что лежит голая в присутствии пожилого мужчины. Женщина обернулась простыней, зажимая сбоку рукой. Наступила неловкая пауза.