Графиня поневоле. Ссылка

© Аскольд Де Герсо, 2019

ISBN 978-5-4496-7376-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

С того вечера, когда Ефремушка, похитив Лизавету, привёз в Санкт-Петербург, прошло незаметно десять лет. У Лизаветы и Александра Апраксиных по гулким коридорам дворца бегали двое малышей: два мальчугана – восьми и пяти лет от роду. Старшего, внешне во всём схожего с Лизаветой, начиная от незаурядной внешности, и, заканчивая умением держать себя на людях, они назвали Сильвестром, в память о великом русском былинном богатыре. Имея небольшой рост, он отличался широкой костью и весь его вид говорил, что лет через десять он преобразится в самого настоящего витязя, защитника земли русской, защитника убогих и сирых. Волосы золотистые, по раннему возрасту, вились колечками и, невольно посещало чувство, что на нём парик, а не естественные пряди, настолько они очаровывали взгляд.

Глаза его, василькового цвета с неподдельным любопытством наблюдали всё происходящее вокруг, что только оказывалось в пределах его взгляда. И всё ему было интересно, занимательно и этим он порою изводил нянечку до изнеможения. Оба родителя души не чаяли в детях и именно по этой причине, граф нанял зарекомендовавшую себя с лучшей стороны мадемуазель Де Пти. Де Пти помимо одарённости по воспитанию, обладала хорошими манерами и, что не менее важно владела тремя языками с безупречным произношением, сыгравшие значительную роль при её выборе графом Апраксиным.

Когда же нянечка была не в состоянии ответить на его каверзный вопрос, вследствие недостаточности знаний, он подходил к матери и если и здесь не получал необходимую информацию, смело шёл к отцу в кабинет. И удержать его в порыве найти ответ на свой вопрос, казалось, делом бесполезным. Да и сам граф, отложив занятия, проникался вопросами сына. В плане познаний, ему было не занимать упорства и, так продолжалось изо дня в день, всё ему было любопытно.

К пяти годам он научился читать, а в шесть с половиной вполне прилично освоил начала математики, умножая двузначные числа в уме. При этом он бегло разговаривал на французском и, сносно на английском языках. На французском языке он говорил, уподобляясь Версальским дворянам, несколько грассируя.

Подобной одарённости ни сам Апраксин, ни тем более Лизавета не могли упомнить о себе, хотя граф и по сей день в свободное время любил почитывать фолианты, благо во дворце имелась великолепная библиотека, которую начал собирать ещё дед Апраксина. Здесь были редкостные экземпляры ещё рукописных книг, подлинники прижизненных изданий классиков.

Младший Апраксин, названный Андреем, в честь святого Андрея Первозванного, на чей день появился он на свет, от каждого из родителей перенял черты и внешности, и характера. Если старший был настойчивым в достижении своих поставленных целей, младший через какое-то время, забыв обо всём, что недавно только заботило его разум, носился с игрушками. Особое же пристрастие испытывал ко всякого рода клинкам и мечам.

Дети, даже будучи родными братьями, порою настолько разительно отличаются друг от друга, что вполне могут ставить сомнения в родстве. И, если старший в его возрасте читал, Андрей не испытывал к этому тяги, а когда же брал книжицу, то с единственным желанием рассматривать картинки. И здесь уже его нельзя было оторвать от любимого занятия, он даже мог заснуть с раскрытой книжкой на руках. Но вот чего в них не наблюдалось, ни одного из них не тянуло к музыкальным инструментам, хотя восприятие прекрасного было развито достаточно высоко.

Всякое было за это время: великосветские балы, в целом представляющие из себя некоторое праздничное целое, подчиненное движению от строгой формы торжественного балета к разнообразным видам хореографической игры, где часто дамы и кавалеры обменивались недвусмысленными взглядами, обещающими многое, если не всё; выезды на черноморское побережье, да и за пределы родного отечества, жаловаться Лизавете было не на что.

Свет, несмотря на невысокое происхождение новоявленной графини, воспринял её более чем радушно. Может быть, тому службу сослужило положение графа, а возможно, что и природная красота Лизаветы, не очень-то нуждавшаяся в искусственном прихорашивании. Её тонкие черты и очаровательность, аристократизм и естественное жизнелюбие также имели место быть при этом.

А любопытство, с которым она проникалась ко всему новому, как и мечтательность, что лучилась в глазах, мимо которых не обратив взор свой, не удостоив вниманием едва ли могли пройти кавалеры. При всём показном блеске аристократической верхушки, которую боготворили, к которой стремились, выкладывая последние деньги, она не заметила того, что, витая в атмосфере дворцовых залов, придаёт им таинственный ореол. Единственное, что она разглядела, так лишь фальшивую учтивость, сквозившую не только в обворожительной улыбке дам, прячущей за ней клыки и коготки, но и сопровождающих их кавалеров.

Они расточали высокопарные комплименты, прикладывались к ручкам дам, но что происходило под личиной этого блеска, едва ли кто-то придавал значение. Все эти приторные любезности, что расточали молодые повесы, едва ли могли иметь что-то общего с тем, о чём они думали или измышляли в действительности.

Может статься, даже маски были изобретены именно с этой целью: дабы собеседник не увидел фальшь эмоций. Лизавета, после первых же балов, потеряла какой-либо интерес к этому лицедейству и вполне возможно не переступила порог ни одной залы, если не положение супруга – графа Апраксина.

Она не могла взять в голову, что так привлекает Иринку в этом мире, где самые что ни на есть привычные стекляшки, подвергнутые небольшой обработке для некоторого сходства, выдают за подлинный бриллиант. Но ценителя настоящего этим не проведёшь: и блеск нечистый, и слишком уж настойчиво навязывают. И не в этом ли была причина того, что граф предпочёл никому не известную купеческую дочь, дочерям – наследницам громких имён и несметных богатств? Но за всем этим зримым, скрывалось порою слишком уж много тёмных пятен, что едва ли могло привлечь Александра Апраксина. А было дело, что уж скрывать, предлагали невест, сватали.

Лизавета, пусть и провинциалка, но тятенька её – Вахруша Бахметьев, человек передовых взглядов, выписал дочери гувернантку из самой столицы, благодаря чему дочь и в письме преуспела, и в счёте. Да и в языке французском неплохо освоилась, читала классиков в оригинале. Но от чего был в полном восторге граф, так виртуозной игрой Лизаветы на рояле, её тонкие и длинные пальцы, словно бабочки в яркий солнечный полдень, порхали над клавишами, извлекая чудное звучание.

Апраксина, занятия Лизаветы на рояле, приводили в такое состояние неземного блаженства, едва ли подвластного перу. Да и сама она страстно любила музицировать, ради чего граф устраивал у себя во дворце музыкальные вечера, где слушатели делились мнениями, обсуждали новости в музыкально-театральной среде и в эти вечера, Лизавета, казалось, вся сияла изнутри. Премьеры, что обсуждали гости, на которых ей не довелось побывать, вызывали бурю эмоций. У неё разгорались глаза, от волнения на лице проступал румянец, как после лёгкого морозца.

Что до нарядов, так разве в них всё дело, истинное золото и под грязью блестит. Лизавета была настоящая, пусть она не говорит заученными приторно-слащавыми оборотами, этому недолго научиться, а вот замысловатым фразам, витиеватым – это от Бога. А поговорки, что порою, она вплетала в свою речь, загадки загадывала, сам Апраксин терялся в тщетной попытке найти отгадку.

Граф также не находил ничего привлекательного в них, что часто устраивались для продвижения по службе, для устройства дочерей с выгодой, по сему особливо приглашали молодых людей из знатных, именитых семей. Ну не было настоящего веселья в этом нарочитом фарсе напомаженных и наряженных дам и кавалеров. Но деловая необходимость, да и простая вежливость требовали соблюдения этикета.

Отвергни он приглашение очередного приближённого к трону, назавтра можешь оказаться в полной опале, что самый бедный баронет не пожелает протянуть руку для пожатия. Оказавшись в этом притягательном для большинства мире, Лизавета вынесла для себя единственное мнение: этот рай, что благие намерения, коими вымощена дорога в ад, призрачный мираж над бездной, не имеющий ничего общего с реальным миром.

Глава 2

Больше всего Лизавету заботила её семья, чему она посвящала всё свободное время. Устоявшаяся в обществе тенденция, пришедшая из Европы, что женщина должна заниматься карьерой, её нисколько не занимала. В этом, возможно, сказывалось её провинциальное происхождение, где люди продолжали жить традиционным укладом жизни: мужчина считался главой семьи, а женщина оберегала быт. Предмет, коему она предпочла отдаться целиком, назывался семья, исконно русская семья, как она представлялась ей по примеру родителей, других семей.

Все рассуждения в обществе о правах мужчин и женщин ею воспринимались с лёгкой усмешкой, поскольку её тятенька с маменькой, никогда не заговаривавшие об этом, жили при этом в полном мире и согласии. И Лизавете думалось, что эти вопросы мучают только праздных людей, что привыкли получать от жизни одни удовольствия, видящие в семье только получение плотских наслаждений, но не желающие отдавать ничего взамен и по этой самой причине её удивляли разговоры о долгах того или иного господина, превышающие их доходы. Её тятенька, Вахруша Бахметьев, при наличии уже небольших долгов не находил себе места, а господа же, будто и не обращают на то внимания.

В столице начались празднества Рождества и повсюду горели костры на улицах, жители города облачившись в маскарадные костюмы, где основным трендом были русские народные костюмы и костюмы, изображающие героев русских народных сказок, весело и с русской щедростью поздравляли друг друга. Отовсюду слышалось пение, громкий смех. В аристократической среде ежедневно и еженощно проводили балы, куда в отличие от остального времени года не требовалось приглашений.

Именно в этот период, как нельзя кстати, пришла из Европы мода на театрализованность повседневного бытия, прочно укоренившаяся на русской почве в среде дворянства. В этом, как уже было сказано ранее, Апраксин тоже несколько обогнал современников, поскольку его сыновья с раннего детства изучали языки, что до системы «приличного жеста», граф и без новомодного увлечения умело пользовался этим языком и ничего нового в этом для себя не увидел.

Показная жизнь, когда аристократы, в попытке демонстрировать своё величие брали на себя непосильные долговые обязательства, также была противна его натуре. Но ему и не требовалось сие, поскольку с умом вложенные средства приносили достаточно денег, чтобы ни в чём себе не отказывать.

Единственное, чего не было в его дворце, крепостного театра, хотя постановки иногда ставили приглашённые актёры. Да и Апраксину более по душе были музыкальные вечера, ничем не уступающие тем же спектаклям своим уводом из мира условностей, из мира, где люди разделены на сословные принадлежности; мир в котором присутствовали подлинные чувства и искренность.

Но благодаря именно данному течению, пришедшему из Европы, в России набирает силу и развитие театральное искусство, в том же городке, откуда происходила Лизавета силами меценатов был открыт первый уездный театр. Самой идеей создания театра Бахметьева увлёк Апраксин в одну из своих поездок вместе с Лизаветой.

Купец поначалу скептически отнёсся к идее, как и ко всему новому относились в провинции, но единодушие графа и дочери Лизаветы, да и сам поразмыслив, нашёл мысль весьма и весьма передовой потому, как в городке помимо торговых рядов да лавок с лабазами и посмотреть то особо не на что. Ну ко всем перечисленным можно было добавить несколько церквей, собор на центральной площади.

Глава 3

Человеку, кроме хлеба и материального достатка, требуется ещё и моральное удовлетворение, в чём в городке было упущение. Развлекательных заведений, почитай, и нет. И на очередном собрании купцов он озвучил предложение Апраксина, принятое если не в едином порыве, но достаточно скоро. Сему факту они разумеется были обязаны тем, что идея исходила из столичного человека, к которым в провинции принято прислушиваться.

В создании театра непосредственное участие принимали купцы, коих в городке было большинство, среди которых особливо выделялся Вахруша Бахметьев и человек со стороны граф Апраксин. Их стараниями было положено начало созданию театра. Актёров Апраксин выкупил у одного из помещиков силу возраста, потерявшему интерес к подобным развлечениям и крепостные лицедеи коротали время за картами и хозяйственными делами. Движение, обретая всё большую силу, открыло миру искусства талантливых самоучек, что доселе обитали в домашних труппах состоятельных господ-помещиков.

Для просвещения же Бахметьева и театралов, Апраксин отсылал им, начавшие издаваться в Санкт-Петербурге первый журнал на театральную тематику – «Драматический вестник» и схожие с ним издания. Также Александр отсылал пьесы, написанные столичными авторами. Не оказывай он им поддержку, театр в самом начале своего развития мог вполне зачахнуть. Любому детищу, делающему первые шаги нужна поддержка, в этом и заключались основные темы упомянутых журналов.

Только не всё слепо перенятое из чужой культуры, подходит для родных стен. Театрализованность, предполагающая ношение масок, за которым трудно угадать истинное лицо, позволяло многие шалости. Но об этом несколько позже.

Но именно из-за этого порой происходили пренеприятнейшие истории. Люди, аристократы ведь такие же люди, коих среди остальных отличает наличие титула и только лишь, напивались до той степени, когда уже не способны были самостоятельно передвигаться и по этой простой причине, засыпали прямо за столами, доставляя хозяевам немало хлопот.

Кто искренне веселился празднику так, то: дети и молодёжь. Они уже с утра облепляли снежные и ледяные горки и с звонкими криками скатывались с горок, на катках, что заливали нарочито или на льду замёрзших прудов проводила время армия поклонников коньков. И повсюду слышалось: горячие пирожки! Чай горячий! Блины и оладьи, пряники и баранки! То выкрикивали бабы, решившие немного да заработать за время увеселений. Юные горожане с раннего утра и до позднего вечера не покидали улицу.

В забегаловках и трактирах также было не протолкнуться, каждый норовил выпить с товарищем ли, с товаркой за ради праздника. Здесь можно было встретить состоятельных держателей акций, что не смогли пробиться в аристократы и справляли праздник вместе с мещанами. В ресторациях, коих имелось достаточно, гремела музыка, но здесь публика была степенная: праздновали аристократы, не пожелавшие допустить всех и вся к себе.

Тятенька Лизаветы Вахруша Бахметьев благодаря содействию графа, смог подняться до купца первой гильдии и открыть свой торговый дом, предлагающий самому взыскательному покупателю товары отменного качества: тут и товары для каждодневного употребления, и для торжественных случаев. Всего достаточно.

Но даже с открытием дома, Бахметьев не спешил расставаться с родным городом, по сему для ведения дел в торговом доме, он поставил управляющего, рекомендованного Апраксиным, как человека с кристально-чистой совестью, сам же только наведывался периодически, при этом не было ни единого случая, чтобы по приезду в Санкт-Петербург Бахметьев не погостил у зятя своего и дочери Лизаветы, в коей души не чаял. Управляющий с первого же месяца доказал свои способности, принеся весомый барыш.

В любом государстве, где есть чиновный люд, всегда можно найти человека падкого на подарки или же просто деньги – шуршащие банкноты, столь привлекательные для таких, чтобы проявить себя. Здесь главное не ошибиться: к кому обращаться и сколько должно предложить, дабы не обидеть человека и да не возгордился. Ибо и первое, и второе чревато неприятными последствиями: как для дающего, так и принимающего.

Глава 4

Но именно из-за этого мира, резко разделяющего мир аристократии и низших слоёв, произошло то, чего менее всего ожидали. Апраксин, как человек деятельный, живо интересовался передовыми идеями, а тут, как назло, в моду вошли социалисты-народовольцы. Эти идеи пришли из Франции, где произошла революция и поскольку не всем дано было знать в подробностях, как и многие другие, обрывочные сведения дополнялись слухами, домыслами.

Что ещё может увлечь мещанина или человека думающего, как не идеи социальной справедливости? Упор же в слухах делался именно на это, как наиболее привлекательный для масс. Они с таком жаром, подносили свои красивые лозунги, чаще всего правильные, что граф невольно заинтересовался этим. Ему также претило, что многим представителям аристократических кругов, более к лицу трудиться в поте лица где-либо на пашне, дабы понять жизнь и её самоценность, нежели занимать высокое место и проводить время в праздных увеселениях.

Но вся суть в том, что не Апраксин решает эти вопросы, а придворная клика, именуемая канцеляриями, готовая по одному знаку облобызать подошвы коронованной особы. И вот на этой волне он познакомился и близко сошёлся с одним из социалистов, Саввой Игнатычем Зиневичем. Личность нового типа, также сформированная веянием европейских взглядов, имеющая некоторое сходство с воронами. Личность, что пожелала, минуя переходные этапы, резво взлететь на вершину, что ничуть не противоречит человеческой амбициозности, но на этом пути столько препятствий, что не каждому удаётся застолбить свою нишу.

Зиневич непременно желал оставить о себе след в анналах истории, считая себя незаурядной личностью, оставаясь при этом самым заурядным честолюбивым авантюристом, имеющим за плечами не законченное образование, чьё время осталось в минувшем столетии. Да и тогда едва ли что-то мог предложить сей господин, более всего занятый собой, своей персоной.

Тогда, как другие шли в военные, дабы прославиться, выделившись в каком-либо военном столкновении, подобные Зиневичу предпочитали разжигать в обществе ненависть между классами. Причём в то же время сама императрица выражала недовольство крепостным правом, но как урегулировать сей щекотливый вопрос, не ущемив интересов помещиков, не имела ни малейшего представления. И в этом заключалась слабость Зиневича, о чём, он разумеется, предпочитал умалчивать до подходящего случая.

Глава 5

Сие знакомство с самого начала не приглянулось Лизавете, но разве можно убедить взрослого человека? Особенно, если принять во внимание велеречивость сего господина, что за словом в карман не лез. И подобным образом он сумел завоевать не только симпатию Александра Апраксина, но и стать близким другом семьи.

Нередко, даже без предварительного предупреждения, он являлся во дворец, к Апраксину. Надо сказать, в Санкт-Петербурге в музыкальных салонах, где собирался цвет нации, зазвучала пьеса-багатель Бетховена «К Элизе». Не отстал от веяния музыкальных предпочтений и Александр, приобрётший ноты у одного из акционеров компании, часто выезжающего по делам за пределы родного Отечества. Сам Александр, в отличие от большинства представителей дворянских родов, отдавая дань моде выезжавших на европейские воды, где кутили и просаживали значительные суммы, чего он никак не мог понять, отдых от городской суеты предпочитал проводить в имении, чему не видел альтернативы.

Что до Лизаветы, радости её не было предела потому, как имеющиеся произведения она могла исполнять с закрытыми глазами и ей непременно хотелось разучить что-то новое. И пьеса-багатель появилась во дворце вовремя. Кто играл на музыкальных инструментах знает, что, разучив досконально принципы игры, и, освоившись, хочется чего-то нового, ещё не изведанного. И вот именно к этому моменту появились во дворце ноты пьесы-багатель.

К услугам Лизаветы в парадной гостиной, где чаще всего и собирались, стоял роскошный рояль. Во многих благородных домах, где кто-то из домочадцев музицировал, стояли клавикорды, уступающие роялю по многим позициям. Раньше на рояле музицировала графиня, но после её смерти он словно онемел. И только дворцовая прислуга, по устоявшейся традиции, ежедневно протирала крышку, даже если на ней не было и намёка на пыль.

Вот на этом рояле и музицировала Лизавета, а ныне следя за нотными знаками, разучивала пьесу. А было время, когда Лизавета играла музыку на клавикорде, значительно уступающем по окраске, по тональности. При каждом удобном случае она снимала с этажерки из красного дерева листы с нотами пьесы, лежащих поверх других листов, испещрённых мазурками, вальсами и других музыкальных произведений. Да только все эти вещи она знала наизусть или, выразиться точнее, перед её глазами кто-то невидимый держал эти листы, пока она играла.

Её тонкие и длинные пальцы порхали над клавишами словно бабочки над цветком в летний полдень. Апраксин, хоть и имел такие же тонкие пальцы, но музицировать у него не получалось при всём желании и приложенном усердии.

Вечерами, когда приходил Зиневич, Апраксин после недолгих обсуждений в кабинете, просил Лизавету сыграть для них что-нибудь не притязательное, не требующее присутствия вдохновения. «Не всем, похоже, дано умение так блистательно играть», – сокрушался в такие моменты Апраксин, в чём всецело соглашался Зиневич, большой поклонник игры Лизаветы.

Она же, в свою очередь, едва коснётся кончиками пальцев клавиш, забывает обо всём на свете, отдаваясь царству мелодии. В атмосфере благоденствия, когда нет надобности заботиться о чём-либо, если одни предавались пустому времяпрепровождению, другие стремились к совершенству. И таким образом, Лизавета в скором времени разучила пьесу и играла с чистого листа.

В одно из посещений Зиневича, Апраксин попросил Лизавету сыграть для гостя пьесу. Превозмогая свою антипатию к Савве Игнатьичу, она присела за рояль. Не Александр ли учил её, что в этом обществе чаще принято изображать хорошую мину при плохой игре, не демонстрируя истинного лица?

Пальцы легко и непринуждённо коснулись клавиш, заставив зазвучать инструмент, что высился в центре залы чёрной громадиной. И уже не обращая внимания на присутствие Зиневича, она предалась игре. Вначале музыка звучала тихо, словно пробуждающаяся после зимнего сна природа, когда снег становится темнее, а небо напротив день ото дня всё светлее и с каждым прожитым днём становясь длиннее. Вот уже с крыш зазвенела капель и побежали ручьи, своим журчанием подгоняя весну. На некоторое время игра приняла ровное звучание и пальцы Лизаветы лениво перебирали клавиши, чтобы спустя минуту вновь обрести ускорение.

Но не столько игра Лизаветы привлекала Зиневича, сколько она сама своей статью, благородными чертами и всем присущим ей аристократизмом. Зиневич смотрел на Лизавету такими глазами, что казалось, в своём сознании он давно уже сорвал с неё одежды и, возможно, даже успел коснуться её нежной кожи. Александр многократно ловил влюблённый взгляд Зиневича на своей супруге, пожиравшего её похотливым взглядом и только уверенность в Лизавете, что не позволяла никаких вольностей кому бы то ни было, сдерживало его, чтобы прекратить всё это. Разве мы запрещаем любоваться кому-либо своим произведением, правда до известного момента, пока кто-то из зрителей не начнёт распускать руки.

У каждого слушателя, кому довелось хотя бы раз в жизни слушать эту пьесу-багатель, в воображении неизменно возникает своя ассоциация, связанная с чем-нибудь, происходившим в его или её жизни. Оно не зависит от желания, поскольку возникает непроизвольно, помимо нашего желания. Для кого-то это залитый солнечным светом луг, с неприметным родником поблизости, что бьётся у подножия горы, а над всем этим великолепием кружатся в воздушном танце бабочки, изредка лишь присаживаясь на тот или иной цветок. А небо чистое, синее-синее, без единого даже намёка на облачко.

Случаются такие дни в летнюю пору, когда всё вокруг словно в первозданном виде. Соловьи выводят свои трели, кукушки кукуют в сени деревьев. И всё вокруг дышит негой и умиротворённостью. Для другого же морское побережье, когда море лениво катит свои волны на берег, чтобы уже через минуту вновь принять в свои объятия. Сколько людей – столько же и мнений, и все будут правы в одном: при звучании пьесы «К Элизе», трудно оставаться равнодушным, лишённым всякого воображения.

Савва Итнатьич переглянувшись с Александром, не устоял, чтобы не заметить:

– Как она божественно играет! Мне ещё не доводилось видеть такое исполнение.

– Согласен с Вами, игра неподражаема…