- -
- 100%
- +
Дизайнер обложки fboy
Для справок: @liquiddxath liquiddeath7@mail.ru (E-mail)
© Liquid Death, 2026
© fboy, дизайн обложки, 2026
ISBN 978-5-0070-7260-1
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
[27 февраля; Везде и нигде]
Просыпаюсь на ступеньках и не знаю, где я нахожусь, моё зрение затуманено, будто я нахожусь в задымлённом помещении. Воздух давит стоящим в стенах запахом сигарет и перегара. Мои губы склеились горькой коркой, а во рту такой привкус, будто я съел что-то из помойного ведра. Мой голос не похож на человеческий, а глаза треснули паутиной красных молний. Мои ресницы, － тяжёлые от груза синих век, － тянут взор вниз; мои брови взъерошены и своей чернотой напоминают выброшенную щётку для обуви.
Я обездвижено лежу на ступеньках, онемевшая боль раздаётся по всем уголкам конечностей. Я разбит и окровавлен, моё тело, кажется, искривлено: я не чувствую локти и поясницу, мои шейные позвонки ноют искрами в глазах. Ноющая шея не даёт повернуть голову. Ладони и выше порваны глубокими ранами, плоть свисает неровными лоскутами кожи, некогда плотно сидевшими на мышцах, сухожилиях и тканях моих рук. Ткани не кровоточат, － не колит и не зудит, －они огрубели в частицах пыли. Правая рука, по удивлению, была более запачканной, чем левая. Грязь буквально окутывала её, а под ногтями раздражающе чесалось. Кулаки стёсаны и набухли, будто я без устали бил гравий.
В голове я начинаю считать: «один, два, три, четыре…»
[Из записей дневника; 27 февраля]
На самом деле, жизнь совсем не делает тебя живым. Я подразумеваю то, что просыпаться каждый день и дышать － это не жизнь. И в конечном счёте, независимо от того, насколько ты успешный или как далеко ты зашёл, ты встретишь свою смерть. А что, если жизнь всегда такая? Что, если после смерти всё так же? Или вторая жизнь такая же и они ничем не отличаются? Это пугает.
Я застрял, я пытаюсь понять, почему я всё ещё здесь? Ведь я могу уйти когда захочу. Самое жалкое, что мне пришлось придумать причину для себя, чтобы продолжать выполнять эту повседневную рутину. Но какой смысл во всём этом и в том, что я пытаюсь добиться успеха, если это ничего не значит? Я сгнию и высохну как все остальные.
[Из записей Дневника; 27 февраля]
Я видел сон длиною в жизнь, я вижу жизнь длиною в один день.
P.S. « Кто я?»
[Из записей Дневника; 27 февраля]
Я был убит 27 февраля этого года. Значит ли это, что теперь я един с Богом? Значит ли это, что всё свершилось по образу и подобию Его?
[27 февраля; Везде и нигде]
Поднимаясь, я не чувствую, на что опираюсь: то ли на порезы, то ли на онемевшие локти. Меня шатает как в вагоне, будто ступени двигаются в сторону от моих ступней. Голова идёт кругом, как если бы ты катался на круговом аттракционе и резко сошёл на ноги.
Стены подъезда отдают пылью когда моя рука очередной раз ищет в них опору. Перила отдают запахом ржавчины, этот запах смешивается с грязными красными ладонями и по итогу становится специфически загадочным. Светом можно назвать тот небольшой луч, проникающий через оконное решето серого подъезда и льющий мне в глаза обнадёживающее спокойствие и неестественное умиротворение. Как если бы я достиг просвещения, внеземного озарения, я чувствовал бы себя подобным образом.
Бесконечные этажи, я ступаю на очередную ступень, я считаю: «десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать…»
Через тяжёлую дверь я вываливаюсь куском полу живого мяса на улицу и проваливаюсь к бесцветной скамейке. За тот миг я успел увидеть дневное светило ближе, естественнее, чувственнее… Оно так прекрасно, так чудесно и так ярко, через боль в моих глазах я ощущаю его ещё роднее, ещё ближе. Я не видел его, мне кажется, целую вечность. Не ощущал ни тепла, ни любви его ко мне.
Яркое наслаждение выбило меня из траектории и всей своей ношей я завалился на клумбу засохшей рассады весенних цветов. Голова поникла в низкорослых кустах с долго цветущими бархатцами, низко посаженными маргаритками, и большом кусте пиона. Всё перегнивает, расправляя пошире свои сухие лепестки. Влажная земля топит прикорневые отростки, как бы забирая их назад, увядшие бутоны красных бархатцев поедает слоем прилипшей земли.
Меня тянет вырвать кишки из желудка, мои глаза по-прежнему слеплены любовью яркого света. Он выкручивает мне зрение и моментом мне кажется, что я ничего не вижу. Капли горькой жёлчи неохотно выходят по израненным стенкам моего желудка, обжигая их кислотой. Мой желудок рыдает, будто в нём горсть гвоздей или какой-то другой металл. На языке привкус железа и чего-то горького, а в голове проецируется зацикленная плёнка с белым шумом. Острыми цыганскими иголками проникает вглубь черепа. Как восставший из ада «синобит Пинхед», －«демон для одних, дьявол для других». Резким движением холодной чёрствой кисти я снимаю таль с сухих губ. На моих предплечьях полосы крови, приклеившие одежду к телу прочной болезненной клеёнкой. Отдирая рукава, эти порезы кровоточат новые струи, покрывая каждое старое русло новой кровяной волной. Туманная боль, серая и посредственная. Мои губы сжимаются в сопротивлении: «семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать», сквозь сладкую боль я продолжаю вести счёт, за каждой цифрой я веду дублирующую экранизацию перед глазами. Вдохнув поглубже, на выдохе шёпотом: «тридцать, тридцать один, тридцать два…» Мой хрип из глотки напоминает проигравшее в схватке животное, которое готовится к неминуемой смерти. Как будто голосовых связок у меня стало на порядок меньше. Как будто у меня в горле стоит непроходимый ком, который нужно сильным криком выдавить наружу. Как будто мне есть что сказать.
Холодно, так холодно. По телу отдаёт ознобом, свежий воздух поступает по трубке гортани разрежённым и недостаточным, скудным и таким безучастным. Солнце скрылось за тучами бесконечностью зимней больной погоды. Ветры проносятся по опустелым улицам, куда-то далеко, куда-то на тундровые вершины. Замёрзшим и голодным, по мёртвой улице, с севера на юго-восток, с начала и до конца улицы, столп пыли несётся ко мне, проникает через, а после к ледяным полям и белым океанам, где волны беспощадно бьют о скалы, где снежная слепота и дрожь, где руки немеют. Где от ног остаются лишь «окоченелые животные － мёртвые и несгибаемые». Раскрытая настежь, как входная дверь, кожаная куртка, источает холод всем своим видом. Ороговевшие куски грязи отслаиваются при каждом моём движении от кожи, сыпятся и падают неровными на пол, где беззвучно распадаются на десятки подобных, только маленьких кусочков. Плотно сидящая на руках, она буквально является моей второй кожей. Чёрные джины сидят послушным мёрзнущим лоскутом, упираются внизу в дешёвые кеды, полные тяжёлой, той же засохшей грязи. Мне никак не удаётся понять, откуда она на мне, ещё и в таком количестве. От одной только мысли о тепле пробирает до костей волной колкости дующего ветра. От неба до низин. Лик сливается на фоне бледности голых стеблей деревьев. Целый ряд деревьев, высаженных для защиты от эрозии, крениться в одном такте. Зелёная трава, － в будущем роскошные золотые колосья － на полях покрывает влажную землю огромным манящим ковром. Впавшие чёрным овальным пламенем глаза поникли в цикле флоры. Как же она прекрасна, природа. Волосы склеились в густую какофонию, твёрдую и жёсткую, будто дреды, они заправлены назад. Морщинистый лоб грузом сидит над бровями, делая вид грозного и мрачного, неприступного и жестокого человека. Ледяные кисти сжимают красные кулаки, а губы смыкаются плотным засовом, когда разиться очередной порыв ветра. Деревья поклоняются мне, а я им в ответ плюю гвоздями из желудка. Как длинный сон.
[Из записей Дневника; 27 февраля]
Перед этим долго шёл дождь, и липкая грязь вязла на кеды. Когда я вставал во весь рост, я начинал бояться, что теперь я могу быть виден ему. Да, конечно, я, быть может, виден был ему и так, тем не менее, мне казалось иначе. Тот, кто ходит по такой же тьме, не может видеть меня, но ведь он всё же как-то попал в меня… Первый из тех замахов, который скользил рядом, ударил в сторону от меня, меня догнал только звук разрезания воздуха, барабанные перепонки дёрнулись и мне их хотелось почесать. Я испугался и побежал от него.
[27 февраля; Везде и нигде]
Вдали я вижу открытую таверну, своей желтизной отдающую тепло и заботу, и направляюсь туда. Подобно инвалиду, кривым ходом, я двигался к подсветке уличной вывески этой забегаловки. Дряблой обувью по дроблёному асфальту, бесконечно разбитому угловатыми линиями. Колёса тянут мокрый шлейф, размазывают двумя линиями куда-то вдаль. Я нарушаю эту идеальность, ступая на мокрое и унося за собой в другую сторону, наперекор, наперерез. Мимо плетёнки моего тела проезжает автомобиль скорой помощи с работающим красно-синим световым сигналом и оглушающим воем сирены, я провожаю взглядом фургон и мысленно завидую тому, чья судьба уже предрешена. Кому не нужно выносить эти тяготы отныне и навсегда. Номер удлинённого авто «ноль сорок четыре», а «ноль сорок пять и ноль сорок шесть…» продолжают мой счёт.
Как же это, наверное, чудесно, в один из прекрасных дней не открыть глаза.
Пыльный, будто находящийся в полудрёме, каркас здания виднеется так близко и так далеко, виднеется тёплым электрошоком, проносящимся вдоль оси хребта. Тёплым огнём и холодным шумом деревьев. Вереницей промчались мысли и мечты мои, ветром прогоняет безлюдные опустевшие улицы. Мои ноги отдают хронической усталостью, мои ноги «мёртвые и несгибаемые».
Неквадратные оконные рамки укрыты таким же безучастным деревянным цветом пыльных занавесок, повешенных, кажется, просто от скуки. Ни разу не стиранные, они сохраняют грязь рук всех пьяниц, постоянно вытирающих об них руки. Тихая, почти неслышимая, музыка гармонична с увядшими настроениями этого места, окунает в атмосферу типичной придорожной закусочной. Подвешенные горшки лампад дают приглушённый жёлтый свет, который очень уютно сочетается с местным диалектом отрубленных голов диких животных, красующихся на стенах. Средневековые доспехи рыцаря выстроены в человеческую фигуру, в ладонь которому помещён бутафорский меч. Бутафорский, именно－ведь удары ножа в брюшную полость будут не под музыку. Кольчугу этого бедолаги на торсе изрешетили скользкими царапинами и колотыми прямыми и боковыми ударами, проверяя на прочность. Квадратура вмещала двадцать семь посаженных вплотную столиков, пару мест за барной стойкой и место на пару-тройку квадратов для свободного движения за всеми столиками в углу. Едва хватало, чтобы развернуться, если прийти сюда в пятницу под вечер. Сегодня тут занято всего девять.
Деревянные бочки, окаймлённые полоской железной пластины, сложены за барной стойкой в несколько рядов у стены, прямо доверху, до высокого потолка. Над краниками для розлива угловатыми буквами вырезаны названия содержимого. Эти помои подписаны своими личными именами. Столики, стоящие павлинами на одной ноге, располагают на самой же первой странице меню крепко алкогольным, а только после уже закусками. Потрепанные и залитые пивом, залапанные и жирные, текст на них уже не разобрать.
Снизу вверх, обгладывая мою фигуру своими мнениями, сидящие за столами невольно провожают меня до барной стойки, до этого человека. «И пятьдесят девять, шестьдесят, шестьдесят один» － иллюстрирую его фигуру особенной одёжкой на фоне деревянного забора. Не отводя свой взгляд от барной стойки, я веду все их взгляды строго туда, куда намереваюсь вывалить свою ношу.
－ Дай мне выпить.－ говорю человеку за стойкой, в моей голове в это время: «Шестьдесят два…»
Что-то, что согреет мою душу, что-то, что согреет моё сердце, что-то, что зажжёт огонь в моей душе…
－ Дай мне спиртное.－ «Шестьдесят три…»
Для моей разрушенной жизни ты являешься символом, ты мой лучший друг, ты моя супруга. Это то, что я могу вынести. Тогда мне не нужно видеть ясно. Стакан, который согреет мою кровь.
－ Ник, дай мне выпить.
Бейджик с гравированным именем толи протирает стакан, толи вертит его в руке, от чего мне приходится повторить несколько раз.
На данный момент он мне самый близкий человек, самый внимательный слушатель. Вернее говоря, сейчас он мой единственный слушатель.
－ Ник, мне нужно кое-что тебе рассказать, － Начиная вести счёт быстрым потоком, я тараторю в голове «Семьдесят, семьдесят один, семьдесят два, семьдесят три…», будто подстраиваюсь под ритм моего сердцебиения. Меня отдаёт дрожью от тепла, конечности рук и ног стреляют наливанием крови, я рефлекторно вздрагиваю от этого. От моей куртки и штанов всё также осыпается грязь, летит и ломается о пол, рассыпается на примерно равные расстояния на три части. Я двигаюсь вплотную к барной стойке, осадив её своей грудной клеткой, и вижу, как из прозрачного гранённого стекла звуком идеальной реки льётся непрозрачная жидкость. И потом скользит по лакированной стойке прямиком ко мне в распростёртую ладонь.
Привыкший к заурядной музыке слух обитателей отдаёт мои слова чуть ли не на весь арсенал.
Я больше не чувствую боль, мне становится лучше, моё тело лечится, моё сердце запускается, а душа возвращается на место. Стакан, который согреет мою кровь.
Допивая яд, в мои трубы поступают также и останки жёлчи из желудка.
－ Ник, я любил… Я ведь… действитель… － Съедая крайний слог от горечи, говорю дальше: － Налей мне ещё!
Он доливает до краёв, смотря иском, с какой лёгкостью это вливается внутрь. Он презирает, но молчит. Я вижу как его безмолвный взгляд говорит мне, что я падаю всё ниже и ниже. Ниже и ниже плинтуса в его мнениях. Но мне плевать! В этом безотрывном взгляде я разглядел также искру жалости, пока я пил стакан, он вырос до пламени, будто трубящем, что ему действительно жаль меня.
Мне тоже жаль себя.
－ Ник!
Сирена скорой помощи снова проезжает мимо, отливает красно-синим помещение, эхом её рёв я слышу так близко, будто она заехала прямиком в бар. Я слышу, как невнятно что-то говорят; потом слышу, как говорят поднять ему голову и надеть какой-то прибор на дыхательную область.
－ Чтобы нос покрыло, － кричит один другому, － Плотнее зажми клёпки на затылке, он же не получает кислород!
－ О чем ты? － Щёлкая пальцем у моего лица, видимо, уже в сотый раз, переспрашивает Ник, － Что ты говоришь?
Ник наливает себе полстакана и вдохнув через свой белоснежный платок, выпивает.
－ Ник, я гнался за ним, я не хотел давать ему шанса…
－ Подожди, － Его телефон звенит раздражающей мелодией.
С открытых дверей забегаловки видно, как люди торопятся по тротуарам широкой улицы, укутывая руки поглубже и опуская головы так, чтобы не дуло колючим. Их недовольные лица уносит ветром немая тоска. Длинным цокающим шагом на шпильке. Слишком жёлтый фонарный свет давал пару со рта тень, которая рассеивалась ветром через пару секунд.
－ У него судорожные припадки, быстрее коли в мышцу. Сюда, я оголил руку… Пульс падает «семьдесят девять, семьдесят шесть, семьдесят четыре…», отсутствует дыхание… － Один из них вкалывает огромную иглу в предплечье и плавно выжимает содержимое. Потом медленно достаёт и проверяет фонариком зрачки.
－ Реакция есть.
Ник садится напротив меня и нервно дышит, наливает себе ещё полстакана и заливает внутрь одним махом; прищурившись, искривлённой мордой закатал губы от горького вкуса. Потом выдыхает как на алко-тестер ровную струю едкого воздуха.
－Я…я разбит, буквально, － Я кидаю стакан, прямо через весь зал, он вылетает через открытые двери таверны и разбивается на асфальте,－ Разбит как этот стакан. － Теперь я пью с горлышка, Ник не даст мне ещё один стакан, ведь я сделаю точно также.
В ответ на мою выходку остатки сидящего вокруг народа дружно поднимаются и поспешно собираются на выход, фыркая мне в спину невнятный бубнёж. Поднимая руки, одна женщина пытается проклинать меня своим умением красиво выразиться.
－ Va te faire foutre1, － вываливается из меня, когда я обращаю свою голову в её направлении. Я сам удивился, как смог это выговорить.
Валите все, пошли все вон!
Другая круговыми движениями наматывает на голову шарф и скорыми, длинными цокающими по дереву шагами покидает стены; обналичивает фигуру жёлтым прожекторным светом, она выдыхает густой клуб, вертящийся в воздухе плотной смоляной ватой, поднятой головой она смотрит недолго наверх, на зимнюю ночь. Проходящие оборачиваются в ту же сторону, пытаясь высмотреть то же, что видится ей, но проходят дальше с пустыми головами. Волос вьётся на ветру в сторону дыма и сбивается в навязчивое желание их очередной раз поправить. Потом её фигура скрывается в сторону унесённого ветра.
Я чувствую пустоту, которая разрывает меня изнутри. Я чувствую крошеное стекло, которое течёт по венам и обдирает мои стенки. Мне больно и мои глаза наливаются кровью. Я чувствую пустоту, будто из меня вырвали половину органов и чувств. Я чувствую себя одураченным, ограбленным неудачником. Моя грудная клетка сжимается вовнутрь, когда я вдыхаю и рвётся наружу, когда я делаю выдох. Продлится ли сегодняшняя ночь вечность, не имеет значения, ведь завтра всё равно не будет. Не наступит. Его не существует.
－ Мы дружили, понимаешь, мы были чем-то большим, чем приятелями по делам, больше, чем друзями, та мы буквально делили кровь и слёзы пополам…
Ник изогнут поникшей старухой на столе и внемлет моё откровение. Опустил голову как не подаренная роза, спустил плечи вперёд, а взгляд приковал к ламинированной липкой бумажке меню.
Я хватаю эту ламинированную бумагу и сжимаю её в руках до того состояния, когда её уже не выпрямишь, и выкидываю ему за спину. Слежу за его взглядом и говорю, смотря в глаза:
－Но не всё в этой жизни можно поделить, Ник, не всё. Есть то, что поделить нам не удавалось никак － её. Мы познакомились с ней в один день. С Санией.
Из записей Дневника; 27 февраля]
Я бежал, по моему лбу стекал пот, который пронырливо затекал мне за шею и сползал тоненькой ниточкой по оси позвоночника мне за джинсы. Я не смотрел вперёд, я просто бежал что есть сил в этом теле. По ощущениям уже давно выдохшемся и заношенном, будто я выполняю двойную, а то и тройную работу. От второго замаха я даже не закрыл глаза, а только слегка наклонил голову вперёд в попытке увернуться от удара. Я так понравился себе, что стал похож на дикую бестию пророка. Я почувствовал, что рядом несётся ещё одна бестия. Я не видел того, что есть впереди и есть ли вообще, и только правая ладонь почему-то сильно вспотела, а из-за ворота куртки приятно тянуло теплом моего тела. И тем не менее, я снова пригнулся в попытке сделаться менее заметным для того, кто гнался за мной. Я снова выпрямился, мне стало обидно, что кто-то может опередить меня.
Я не закрывал глаза, они закрылись сами, когда в них что-то полетело. Это была россыпь земли. Спереди её кинули в меня. Я упал, сделав несколько кувырковых движений, и оскалил зубы в ожидании…
[27 февраля; Бар]
－ Мы увидели её в один день. Вместе. Я помню, как смотрел на её стоящую фигуру и не мог оторвать глаз. Мягкий розовый на её лице бросался таким нежным и ласковым, а мимолётный тихий взгляд так и вовсе вводил в ступор.
－ И как только мы познакомились, когда мы поговорили с ней впервые, мы уловили критическое мгновение. Какой-то переломный момент, когда соперничество выходит на уровень какой-то внутренней вражды и неприязни. И в тот же миг я представляю сложившуюся ситуацию длительным периодом, загадывая наперёд, и вижу, что мы оба будем бороться за неё. Добиваться её всецело и всеобъемлюще. Я знаю, что он мыслил также, ведь я знаю его как себя…－ Я описываю этой нелепой туше все подробности в надежде, что он внимает мою мысль именно так, как чувствую и пытаюсь выразить её я.
－ Это выглядело не так глупо, как звучит сейчас, тогда всё выглядело иначе…
Поникший в слишком изогнутой спине, Ник смотрит на меня самой преданной собакой, на веках его чистый взгляд блестит. Под синевой усталости и морщинами на лбу я вижу, как он даёт отклик моим словам, не говоря при этом ни одного. Он не сказал ни слова за скомканное меню. Больше, он даже не посмотрел на него. Лишь смотрит мне в глаза молчаливым обнадёживающим понимаем.
Внезапно Ник встаёт и лёгким движением своей большой руки гладит меня по носу, сверху вниз, будто выравнивая его, он пытается ухватиться за него полной ладонью. При его невозмутимом выражении лица, опущенных в напряжении густых бровях и сжатых в трубочку губах, можно подумать, что он преследует какую-то цель. Мой проницательный до происходящего взгляд совсем никак не колеблет его, и я смахиваю всё на его одичалость. Я смахиваю в голове цифры «восемьдесят восемь, восемьдесят девять, девяносто» девятый палец загибается, когда я дохожу до очередного десятка, а «метр девяносто один» в теле размерного Ника переспрашивает трепетно интересующимся, но спокойным голосом:
－ А как вы встретили её?
[Из записей Дневника; 17 февраля]
Сон － это маленькая смерть, а жизнь － это большой сон.
Большая смерть － это стать перед Богом, а маленькая － быть адресатом воли Его.
2:29 «Имеющий ухо да слышит, что Дух говорит церквам».
[17 февраля; Место жительства Сорена]
Музыкальные колонки отстукивают быстрейший ритм танцевальной классики клубного жанра. Огромный плац, гигантское помещение, вмещающее несчислимое количество людей. Стены под прицелом неонового света — розовый, фиолетовый, коралловый — пляшут по высоким натяжным потолкам, ровным, штукатуренным стенам, фигурам собравшихся. Свет проникает в их глаза, проецируется в настоящем моменте, отражается маленькой зеркальной фигурой. Глубокий бас вибрирует в воздухе, движет каждую клетку в состояние дрожи. Заставляет тело двигаться само собой. Грохочущая музыка способствует скорейшему высвобождению из оков гордого стеснения настоящей безмятежности и раскрепощения.
В поле зрения, у противоположной стены, как перед расстрельной командой, выстроилась линия представительниц женского пола. На расстоянии вытянутой руки от них проходит уверенный хлыщ, шею по кругу опоясывает цепочка фиолетовых гематом. За ним проходит такой же, ожерелье гематом выставив на показ. Следующий слабые укусы от сонной артерии и вниз до выреза футболки имеет.
В ряде противоположных представителей одна из наиболее высоких на мужское обозрение пристально выставилась. Глаза гуляют ниже пояса, после в сторону верхнего правого угла, за этим неконтролируемо начинается облизывание и покусывание нежно-розовых губ. Обходящий мою фигуру человек не отводя глаз смотрит вперёд. На облизывание губ. Внутренний голос этого человека, я не слышу его, я его только предполагаю. Внутренний голос ликует.
Он сводит пальцы, быстрый звук, в обе руки щёлк-щёлк, под ритм убийственной танцемузыки. Случайный партнёр к партнёрше приближается, их не слышно из-за постоянной музыкальной долбёжки, вертит головой, становится к ней полубоком, оказываясь вплотную рядом. Пустой и не занимательный разговор завязывается, но ущербностью и примитивностью своей он устраивает их обоих. На утро всё равно не важно будет. Женская сторона волосы на лице поправляет, на обозрение выставляет, пышность и красоту осознанно нетрезвому уму внушает. Лицо накрашено, губы двигаются в коротких и явно кокетливых ответах. Сдержанной и недоступной себя проявить хочет, дабы не показаться заурядной и малозначимой. Дабы цену набить, дабы порядочность свою продемонстрировать. Мужская сторона колеблется, мнёт свои потные руки за спиной, выгибает пальцы в таких углах, что кажется, будто сейчас он выкрутит их из патронов. Его рот открывается чаще, чем её. Потом он всё же нагибается к её уху и говорит что-то такое, на что она охотно соглашается, кивая и улыбаясь.
Вдоль почти тёмного периметра арены какая-то рослая фигура вышагивает, нос с горбинкой, лицо грубое и угловатое. Голову повернул, но взглядом меня не одарил.