Ярослава. Ворожея

ЧАСТЬ 3.

МОРЕ СЕВЕРНОГО ВЕТРА.

А все ж если улыбнется тебе удача,

да Копи выпустят живым на свет божий,

остановись у неспокойной кромки Моря,

Северным ветром оберегаемого…

Из песни юродивого, объявившегося на

выставе на исходе поры льда и снега.

Старые кости говорить не желали…

Молчали, словно бы душа их не покоилась нынче в Стылой Избе, что посеред Туманного Леса Хозяином поставлена. Да только Колдунья в силу вошла, а оттого и защита кругом плоти Мары рушилась, оголяя нутро.

Девку принесли в покои самой Госпожи. Оставили посеред каменного пола, на котором картой дивной раскинулись живые огоньки Лесных Земель. И вокруг покрыли все символами запретными.

И ведь краску ту добывать было нелегко…

Травы Колдунья мешала с кровью сама. Да все брала запретные, по ведьмовской луне собранные. Полынь горькую держала с люцерной. И оберегом кругом венка того мать-и-мачеху пускала. Жизнь и смерть – коловратом всему сущему…

В венок бросала соцветия женьшеня, листом шалфея сдабривая – чтоб разум Мары раскрыть, да мысли покойной в мир живой явить. А ведь тяжко это – минулое будить. И одних трав тут не хватит…

Благо, погосты нынче были раскрыты. Ощеривались нутром захоронений старых, в которых сокровищами – кости да плоть. Другим разом даже кровь нетленную сыскать можно…

Кости девок чистых Чародейка растирала в жбане низком, да пестиком с землей святой разбавляла. Сдабривала нитями силы, что тянулись от пальцев тонких, и краска начинала полыхать колером болотным.

А ведь мощь колдовскую не просто в плоть сухую провести, подобие жизни в той разбудивши. Все руны-знаки, которые рисует она что в воздухе, что в сверкающей мякоти-слепне. И тогда та вспыхивает предивно, озаряя покои Госпожи мертвенно-бледным сиянием.

Мерцание то не меркнет, как от свечи. Горит, выскальзывая что за ставни закрытые, что за створку двери дубовой. И проходящие девки спотыкаются о него. А как споткнутся – так и упадут замертво. И нити зажгутся еще ярче…

Тела девичьи убирали тотчас же – знали, как Госпожа не любит беспорядка. Одних уносили на капище, иных…

Чародейка вспомнила дощечки-знаки, что нашла вокруг тела девкиного.

Огнедержец с Макошью – защитой покойной. Симаргл в ногах, да еще одна…

Пламена зашипела и сплюнула рядом с прахом старым. Проклятая, древняя…

Руна-символ. Знак утерянный, забытый что богами, что людьми…

Помнится, она видала такой, когда Хозяйкой ввел ее в Стылую Избу Симаргл, да усадил на лавку резную, сундук с золотом, каменьями бесценными перед ногами устроив. А ей ни каменья, ни золото к душе не легли. Только монисты…

Перебирала она их пальцами-перышками и все дивилась:

– До чего ж хороши!

И украшением фермуара – знаки чаровные. Манят ее, силу обещая, а она и гладит их, на шее успокоив. Говорит с ними, что с живыми, и разумеет: те слышат ее, потому как не просто знаки – руны запретные.

Симаргл поначалу отнял у нее те монисты. Уговаривал, будто бы сила в них не просто дивная – неуемная. Не справиться с нею ни богам старым, ни людям смертным. Особое уменье дарит она, утерянное. И коль собрать все знаки разом, да силой напитать…

Да только как откажешь жене молодой, красавице огненноволосой? Верно, никак. Оттого-то и отдал сокровище, шею нареченной украсив. Просил только осторожной быть. Обережной…

Будь Пламена осторожной, так и жила бы сейчас в Стылой Избе, ожидая старого бога среди туманов. А вот ведь сбежала в ту ночь, позабыв что о страхе, что о наказании. Потому как подчинить себе пространство Лесов Симаргла не под силу простой смертной. У него – один Хозяин, один повелитель. И если б руну перед собою не пустила тогда светом мертвенным…

А ведь он сам рассказал ей о знаке том, указав его среди прочих. Думал, другие – более ценные, мощные. И только этот, на поиск созданный, безвреден:

– Поисковая, – голос старого бога звучал тепло, ласково. И рука, что гладила монисту, нет-нет, да и соскальзывала на бархатистую кожу Пламены. А та осторожно смыкала веки: боязно и… да, приятно. – Начертишь ее перед собою – и мигом Лес расступится, приведя тебя ко мне. Не заскучаешь одна. Ты только желание ей скажи, дорогу указав.

Пламена бросила скорый взгляд на дощечку, что покоилась подле Мары. И снова задумалась. Она и сама-то прознала про руны те в Избе Симаргла, заплатив за знания запретные жизнью, по-за что и точила ее мысль едкая: откуда досталось разумение дивное другому? И как добыл он логос древний? Уж она-то кровью расплатилась за него…

Вопросов становилось все больше, а Пламена кружилась вокруг мощей Мары. Принюхивалась, хищно ведя носом, да осторожно поднимала ноготком край посмертины.

Не ждет ли ее на теле девкином другое, сокрытое доныне зло?

Чародейка на миг остановилась. Задумалась, прикидывая в разуме стекляшки-фрески, которых все больше не доставало. И снова опустилась к Маре.

Девка дурная, брюхатая. Село чужое. Знахарка, роды принявшая. И смерть, что искупила ее, Пламены, проклятие. Совпадение?

Уж не та ли выжженная слышащая, что прокрашена картой в колер аспидный, знание древнее таит? И ведь молчит, старая каналья, слова не сказавши. Думает, будто бы силы в ней достанет с самой Колдуньей сойтись.

Чародейка улыбнулась. Она провела всех, кто так думал об ней. Мужа-спокусника, что все реже теперь вставал с ложа супружеского. Симаргла, бога старого, поверившего в девичью непорочность и чистоту. И саму смерть. Тлен…

Да и что есть сила? Раньше-то и ей казалось, будто знает она о ворожбе все, а только как отведала крови живой, так и поняла: верную силу можно получить лишь злом да обманом, Мором Струпным. Все иное – лишь крохи…

Пламена разложила кругом посмертины руны любимые – всего семь, числом шейных позвонков убиенной. И на каждой – символ, на каждой – знак…

Колдунья обошла кругом тело Мары, полоснув ножом по венам, что огибали запястья прутами крепкими. Больно? Нет, она давно забыла о боли. В душе только вот теплилось еще былое, что гнилью отдавало, да горечь во рту разливалась…

Смрадная кровь потекла на тело Мары, а Чародейка приказала коротко:

– Живую. Скорее.

Краем глаза заметила, как Рунник, что стоял в стороне, тако ж отворил жилы.  Только его кровь – живая и алая – пахла не гнилью. Не тленом. Сладко-сладко, словно бы медовый кулич…

Чародейка сглотнула вязкую слюну.

Ей бы напитаться что жизнью этой, что сладостью силы, вот только не час пока. Ворожебник с девкой своей дурной мается. И ведь позволила-то ему сама эту блажь, да нынче жалеет. Мужик, он и есть мужик: волю  его держать надобно, а тут… Ей бы в сон к нему наведаться, напомнить о мамке с сестрами, косы плетущими в могиле, да пригрозить…

И Путята из Копей не воротился, наказ исполняя. Да и огонек золотой погас, видно, уйдя по-за границы Лесных Земель, и теперь искать его будет трудно…

А она уж заждалась!

Кровь живая и мертвая сошлись в одном месте, и руны засветились. Вспыхнули одна за другой. И все колерами разными. А Колдунья присела подле тела Мары да принялась посмертину разматывать.

Осторожно, бережно. Словно бы дело ей до девки дурной было.

На теле – рубаха простая. И нож тканину вспаривает мгновенно, отчего та издает протяжный стон. Упругая, словно бы только оставленная. И ведь пролежала под пластом земли святой почти два десятка зим, а вот… живая. А тело девкино и вправду не тронуто тленом. Чисто и свежо, будто бы и не помирала она.

Холодна только.

Но то – ничего, Пламена холода не боится. Она берет в руки тонкий нож с резной рукоятью и начинает чертить.

Расклад, что не давал ей покоя. Символ-в-символ, не пропуская ничего…

Посеред лба покойной – Обман. И знак, вспыхнув, гаснет. Тянет щупальце-спрута к груди, где Колдунья чертит следующую литеру.

Руну-Время… Второй позвонок убиенной вспыхивает светом. Затихает, гаснет. И отправляет спрута к груди и животу. И меж холмов молочных вспыхивает двурогая руна, в которой все – и Жизнь, и Смерть. А ниже – Сила.

Руны-позвонки, не выдержав ни мощи заемной, ни таинства обряда, полыхают, и, отгорев, распадаются на полу прахом пустым. А Колдунья снова шипит.

Обряд с девкой дурной стоит ей знаков любимых, дощечек дорогих. И, верно, нужно будет снова плоть невинную искать, чтоб, загубив ту, руны из шеи вырвать. Это тяжко. И неудобно. Таинства нового затребует. Вот только…

В утробе Мары сворачивается клубком знак Перевертыша.

У самых ног – Обман. И от него, Обмана этого, к ногам тянутся Разнопутье с Пустотой.

Пламена садится у самого лица девки молодой и раскрывает той глаза. Роговица свежая, не покрытая дымкой белесой, и сама Чародейка на миг отшатывается: покойница словно бы жива. Да только быть такого не может. Уж если ей не удалось возвратить тело мертвое, то что Мара?

Глаза-в-глаза. И по-за тонкой стеклянной оболочкой Пламена видит яркий мир: живой, старый. В том мире – Мара, девка непорожняя, прощается с Ярополком и бежит из Камнеграда.

Останавливается в селах, где перед ней все двери – закрыты. И живот уж на нос прет, а люд словно бы не замечает беглянку. Отводит глаза, откупаясь мякишом хлеба, да жбаном молока. Иногда – покоем ночного сенника. А поутру – вновь тревога, полотном дороги незнакомой. И снова село чужое, снова люди. Только знахарка старая, что свернулась клубком нынче в подземелье, зовет ее к себе.

Бережет, любит. Роды принимает. И, отдав дань проклятью Пламены, хоронит Мару, когда Симаргл забирает девку по-за заветами Колдуньи.

Пламена видит, как Крайя оставляет дощечки-руны в земле капищенской, да глядит на ту снова и снова.

Стылая ли земля, по-летнему ли горячая, – верной знахарке все одно. Она исправно ходит к могиле своей Марки, приседает у головы той, а дальше…

Колдунья силится разглядеть обряд, что творит на капище старая ведьма, только взор ее мутнеет, а нити мощи чужой колют глаза.

Пламене больно, и она впервые смахивает слезу с ресниц длинных. Плачет? Пламена не плакала уже много зим, и не зим даже – десятизимий. Так отчего ж нынче?

Она силится разглядеть и… не может. А Рунник, что стоит неподалеку, падает на пол каменный, и изо рта его вытекает багровая струйка. Время заперто. Кровью ли, мощью чужой…

И тогда Чародейка решается.

Ей нужно сокрытое в Туманном Лесу, в Избе Стылой. Вернуть монисты чудные, что опаляли пальцы силой запретною. Воззвать к знакам святым, дощечкам мощным, да запросить у них могущества, что сравняет ее с самими небожителями. И лишь затем – закрыть пространство мира живого, отделив его от силы божественной.

А на то не пожалеет Пламена ни мощи, ни жизни, ей принадлежащей. Потому как понимает: не просто так бог старый фермуар подносил ей как дар великий. Уменье в рунах тех громадное хранится. И, значит, его хватит, чтоб выпить до дна тех, кого ворожебниками зовут…

Ярослава стояла на каменистом берегу и глядела на водную гладь.

Море Северного Ветра было бескрайним. Диким, буйным в своей сути и… пугающим.

Грязно-серое, с прозеленью старой тины и седыми волнами, оно казалось еще более неприступным, чем Копи. Вот только знахарка разумела: такого, как в Соляном Княжестве, ей встретить не придется.

Белесая пена, набегавшая к самому берегу, ластилась к ногам. Она пахла солью и рыбой, морем самим, тоже соленым. И знахарка вдруг поняла, как соскучилась по запахам Лесов.

Еловые. Свежие да духмяные, с тонким ароматом весенних цветов и летних ягод.

Теплые, раскрашенные колерами разными. И каждый колер в них – родной, любимый.

Здесь же было холодно. И холод этот, словно бы живой, пробирался под любые одежды. Ютился у телесного тепла, будто бы тоже пытаясь согреться.

Ярослава сильнее запахнулась в теплый мех тулупа и ощутила, как дитя в утробе всколыхнулось. Уже в другой раз. И если так, тогда они пробыли в Копях многим больше одной ночи. Знать, соляная ворожба заставляла час бежать иначе, чем снаружи.

Живот округлился. Заострился у пупка, и Яра про себя улыбнулась. Уж как Крайя завидела б ее, точно поклялась, что той боги старые мальчугана шлют. Да и Дар сказывал ей о том же…

Мысли Ярославы вернулись к старой знахарке, что осталась в Светломесте. Здорова ли она? Все ли в порядке? Яра уж и привыкла, что они везде разом: что по травы лесные, что хозяйство поднимать. И поможет ли ей кто? Только что Свят.

Старый друг. Он не оставит Крайю ни по-за разочарованием в Яре, ни за разговорами людскими. А там, как вернется Ярослава в Земли Лесные, заберет знахарку с собою. В Степь ли, в другие места далекие – знахарка не знала. Понимала только, что всюду теперь последует за мужем. И Дар не скажет слова против – в том молодица не сомневалась.

Вспомнив о нареченном, Яра попыталась отыскать того среди моряков, что сновали наокол. Она бросила взгляд на огромный катергон, в трюм которого спешно грузились припасы, и мысленно поежилась.

Корпус корабля был увесистым и широким, что брюхо майского жука. И таким же коричневым. Тонкие дощечки, подогнанные друг к другу с точностью до пяди, служили судну-жуку прочной чешуей. Скрывали темное нутро, в котором – Ярослава слышала это даже сквозь шум прибрежных волн, – сновали моряки. Они укладывали припасы, что огромными ящиками поставлялись на борт, да складывали шкуры ценные.

Бусы резные, что из кости белой выделаны, в ларцах диковинных покоились. И ларцы те сами собою скарбом были. С ключом ребристым, что своим к каждому ларю годился. С тайником, в котором – место для монет золотых. Говаривали, будто кости те отбирались у огромных рыб, что не рыбы вовсе. И не один моряк потонул, добывая сокровища морские…

Алтыны, собранные в Белом Городе, щедро оставлялись в рыбацких деревушках. И моряки из них стройным шагом направлялись к кораблю. Десяток, другой. Все как один – статные да смелые, потому как подле Моря степняка боялись. Веровали, будто бы идти под степными стягами к стылой воде – верная гибель. И отважиться на то плаванье мог не всякий…

Вот только Дара не видать… И от этого Яре становилось не по себе. С той ночи в Копях, когда ее нареченный позволил Княжне увести Ярославу, она боялась остаться одной. Следовала за мужем, словно тень., держала его за руку. И в эти минуты ей становилось спокойней, легче. Будто бы тело и душа снова становились разом.

Однако ж час отбывки близок, и у Дара явились дела срочные: проследить за провиантом, да набрать моряков. Они-то, воины Степи, к Морю подходили редко. И все чаще – к тому, что теплое, среди Южных Земель. Тут же…

Море Северного Ветра было другим. Неспокойным, бурноводным. И не одно судно осталось под пластом сизой воды. А оттого и боялась ворожея молодая. И страх в душе мужа лишь усугублял ее собственный…

Да и былое, что открылось ей в Копях Соляных, не давало покоя…

Видения, на которые она променяла чудный дар Улады, беспокоили знахарку по ночам, и за истекший оборот луны, что оставшиеся в живых воины покинули позади, она ни разу не проснулась в сухой сорочке.

Дитя тоже волновалось. И в округляющихся с каждым днем изгибах живота Ярослава начинала видеть его силу. Знать, в отца пойдет.

Яра снова глянула на корпус судна, пытаясь взглядом отыскать нареченного. Там, среди моряков, тепериче был и ее муж. Тот, что вытянул ее и дитя из молочной глади Соляного Озера. Спас знахарку, как когда-то она – его.

Только нынче Ярослава не понимала его. Видения, которыми Велерад поделился с Даром, заставили ее мужа измениться. Старая рана раскрылась и вновь кровоточила. И порой Яре казалось, что теперь ее исцелить могло только чудо, потому как найти Здебора среди бескрайних просторов Моря невозможно. Почти. Да и как Дар узнает его? По тавро?

И ведь если раньше Дара вело к Здебору проклятие, данное в Степи, то в Копях Велерад отнял его в оплату знаний, которыми поделился с нареченным. А все ж таки кто скажет, были ли те видения истинными, или то – всего лишь морок? Один из тех, что встретил их на входе?

Яра нахмурилась. Она понимала, что шансов на успех немного. Да и ее дар молчит, выменянный на прошлое матери… И, значит, ей осталось лишь то, чему ее учила старая Крайя – наузы с зельями знахарскими, да еще несколько рун.

Она зашагала в сторону катергона, стараясь отогнать от себя печальные мысли. А еще – согреться, потому как стылый воздух пробирал до костей.

Смеркалось. Со стороны моря все сильнее дуло озимком, и Яра понимала: больше ей нельзя оставаться на ветру. Сейчас она подойдет к мужу, а тот проводит ее в каюту. Укроет шкурами медвежьими – другие в море греют слабо – а сам уйдет, потому как на рассвете – отплыв.

Палуба была влажной от холодного дождя с осколками льдинок, и Яра, едва ступив на нее, поскользнулась. Мгновение – и она лежала бы на мокром дереве, да только Дар снова подхватил ее, не позволив упасть:

– Ты устала, – муж и сам гляделся изможденным, а вот тревожился о ней. Или не о ней вовсе – о дитяти? – Нужно прилечь.

Ярослава бросила скорый взгляд на нареченного. Уж не показалось ли ей? С поры Соляных Копей она все больше различала в нем степняка – сурового воина, что идет если не на войну живую, так на ту, что в душе. И хмурится, готовясь к бою, силу бережет.

Нынче же он снова стал своим, близким. И тепло в нем зажглось, как раньше. А за теплом глаза засветились… чем? Любовью? Привязанностью? Или просто добротою, что так часто девки путают с трепетом сердечным?

Ярослава боялась ошибиться. Пусть видения, что мучили сердце в Копях Соляных, уж не тревожили, а все одно было неспокойно. Нет, она больше не видала себя степной девой, одной посреди высокого шатра, ни в снах, ни на яву. А все-таки в эти дни Дар казался ей невыразимо далеким. И, как ни тянулась к нему ворожея, а дотянуться не могла.

Только сейчас муж мягко подхватил ее на руки и отнес в каюту, что была всего в несколько локтей шириной. Отделанная суровым коричневым деревом, она не располагала удобством. Да и с чего?

Катергон – крупное судно, везущее скарб. Невольников, сундуки алтынов золотых. А потому и плывет на нем народ непритязательный что к комфорту, что к красоте. И все чаще – рабы, которых и вовсе не считают.

Дар аккуратно снял с уставших ног Ярославы сапоги, да помог стянуть тулуп. Дрожь прошла по телу Яры: ей стало холодно, а еще… муж не был так близко к ней с самих Копей.

От Велерада уходили быстро – те, что выжили. И воинов, что оставляли Соляное Княжество, было в разы меньше, чем пришедших: все-таки Князь взял слишком дорогою ценой.

Страх гнал степняков вперед, и стоянки позволялись короткие.

Торфянники обошли, потому как средь них – одно ворье, и только Огнедержцу ведомо, как сладить с ним. А потому и Дар все реже оставался один на один со знахаркой своею.

Оберегал ее всячески в дороге, согревал. Кормил, когда та есть забывала. А вот спать не мог. Как и она. Да и всю седмицу, что катергон готовили к отплытию, Дар был сам не свой. Набрать моряков с прибрежных деревень, закупить припасов…

И алтынов, что везли с собою, хватало едва. А еще ведь – в обратный путь. Если повезет…

Да только сейчас нареченный рядом, обнимает нежно. Укрывает Ярославу телом своим, будто бы грея. Шепчет в самое ухо:

– Тебе бы поесть, ворожея. Погоди, я сейчас…

Она возмущается тем, что нужно отпустить от себя мужа. И что с того, что всего на минуту? Этой минуты она ждала. Долго, мучительно: весь день. И всю седмицу минувшую. И теперь ей не хочется отдавать драгоценное время, ворованное у судьбы…

Но Дар не слышит протестов жены. Сгребает ее в охапку, и, укутав шкурами, садит к изголовью низкого ложа. А сам исчезает в темноте коридора, чтоб вернуться спустя минуту.

Но и эту минуту нужно прожить, а потому Ярослава старается себя чем-то занять. Озирается по сторонам, пытаясь разглядеть нехитрое убранство капитанского покоя.

Ложе, на котором она сидит, не такое, как в Лесах: широкое и низкое. С изголовьем простым, в тон остальному дереву – темному и смолистому, ярко пахнущему сосной.

Дерево свежее, и обработано грубо, отчего капля смолы сочится из прогалины. Застывает-засыхает на ветру, и совсем рядом снова дает расщелину, из которой тут же кровью – душистый сок…

Ярослава втягивает привычный аромат, и ей становится легче. Да и шкуры, на которых она сидит, мягки. Помнится, Дар говорил, что выделаны они особым образом. Знахарка верит мужу, а сама снова глядит кругом.

Невысокий сбитый секретер у самого окна. И окно то не окно почти – тонкая прорезь у самого потолка. А подле секретера – стул. Такой же низкий и сбитый, что и все кругом. Железный подсвечник вбит гвоздями в сам секретер, и в нем единственной лучиной – свеча из воску дурного толка. Она почти не горит, а так… чадит больше. Огонек с нее чахлый выходит, едва теплящийся, и коловрат света – на ладонь всего.

Только запах дыма всяко приятней запаха моря. И соли. И холода, что наокол…

Муж возвращается скоро. В руках у него дымящийся котелок, от которого вкусно тянет варевом мясным. И откуда только смог раздобыть, когда все кругом заняты отплытием?

– Долго, – Ярослава скучает, и Дару это нравится. Тогда он целует ее – легко, словно бы боясь спугнуть. И, когда ощущает ответный отклик, отстраняется  с нежной улыбкой:

– Сначала – есть.

И, больше не слушая возражений жены, берет в широкую деревянную ложку с котелка кусок вареного мяса. Дует на него, пытаясь остудить, и кладет Ярославе в рот. А она понимает: действительно голодна. И как только не заметила?

Дитя толкает утробу в третий раз, и Ярослава удивленно замирает. Нравится? Видно, так. А знахарка думает про себя: если их сын толкнется снова, она расскажет об этом Дару. Но малец затихает, и Ярослава продолжает есть: знать, не час пока.

Дар следит, чтобы жена ела осторожно, медленно. И сам кормит ее, испытывая невыразимую радость от того, что может быть подле. И что помочь способен, пусть и в самом простом, – накормить. А она заставляет его есть вместе, по очереди. Ложка за ложкой, словно бы игра в пятнашки. И верно, так вкуснее.

А когда душистое варево заканчивается, Дар приносит высокий медный кувшин с крышкою плотной. Склоняет его над медным же кубком и поит свою ворожею напитком из желтой ягоды – морошки.

Морошка кислит, если без меда. Но муж где-то и его для нее нашел, и оттого напиток кажется дивным, а Ярослава удовлетворенно зажмуривает глаза. Вкусно. И сладко. И Яра уж не разберет, от чего – от меда ли, от тепла родного. От поцелуя… А ведь никогда прежде губы мужа не казались ей такими сладкими, как здесь, посреди всего, что солодно.

А Дар снова укрывает ее своим телом, которое горит все жарче.

***

По утру избы Светломеста опустели.

Все село вывалило на головную улицу, по которой ровным строем шли его дети: по молодцу с каждой избы. Всего тридцать, как и велел Вацлав. И пусть прах его уж снесли на старое капище, а наказа ослушаться не посмели: боялись гнева самого Камнеграда.

Статные, рослые воины. Все как один с пшеничными волосами да синими глазами. С нехитрым оружием, что удалось собрать со всего села.

И среди него – оружия этого – меч встречался редко, а еще реже – лук. Охотников в Светломесте было немного. Все больше пахарей, у которых единственной защитой – клинок в ножнах. Вацлав обещал мечи с самого Каменного Города, в оружейных которого скарба не счесть. И, стало быть, нужно только дойти…

Воины не боялись. Не пристало бояться что боя, что самой смерти, – так их учили с детства. Да только и погибать по-за родными стенами, да к тому ж с сохою в руках, не хотелось. Только б степняк не напал по дороге, потому как в Городе Престольном – тонкие клинки, что в ножны ложатся легко, невесомо. И сталь певуче рассекает воздух…

А тем, кто с десяти саженей лосю в глаз стрелой попадает, говаривали, лук дадут. Правда, таких в селе было немного. Свят вот, которого и след простыл, да друзья его, числом двух. Их, видать, выставят к высоким бойницам с прорезями-окнами, стрел дадут.

Бабы ревели. Громко, отчаянно. Они еще помнили Белоград и неуемную жажду Унислава Белого. Кровь, что откупала многое, и остывшие сенники. Мужиков, что по концу войны не досчитались. И одинокие бабьи ночи, в которых единственной радостью – сопенье малеч, успевших родиться по-за скупой прощальной лаской.