Ярослава. Ворожея

Помнили и боялись.

И даже хворь редкая, что съедала село все скорее, не так пугала молодиц. О хвори нынче думала лишь Веселина, потому как нареченный ее, Литомир, понемногу опритомнел. Разум вернулся, осветив чело мужа прежней силой. И в глазах снова упорство появилось. И Лина поняла – то верный признак, что муж ее возвратился.

А вот Нег, что так скоро окриял благодаря Заринке, снова слег. Горел все сильнее и выгибался дугою, хрипя пузырями.

Мокрое тельце крутилось под тонкой льняной простынею, оголяя все новые и новые струпья. И те, потревоженные, лопались ежечасно, выпуская что заразу, что вонь хворную.

Мази Крайи были на исходе. Еще по утру Веселина откупорила последнюю склянку. И вот теперь, к вечеру, снадобья оставалось на самом дне. А Нежегу все хуже.

Названная матка присела у ног дитяти и горько охватила голову руками. Уж как не придет малец ее в себя к утру, тогда, знать, отойдет душа чистая к богам старым. И если б можно было судьбою с ним поменяться, Веселина не медлила бы ни минуты, да только старые боги не брали залогов.

Какую судьбу Пряха выткала, такую и мерили. Исполняли исправно.

За окном стемнело рано – даже по меркам ледовой поры.

Тьма обрушилась не землю почти внезапно, отчего тонкая свеча, стоявшая в стальных оковах у самой головы Нежега, несмело дрогнула, а потом и вовсе потухла.

Веселина испугалась. Задрожала всем телом, бросившись к сыну, да обняла малечу.

А и он дрожал.

Холодное тельце, покрытое крупными бусинами пота, мелко подрагивало, словно бы силясь изгнать из себя что хворь невиданную, что проклятие, ее прикормившее. И Веселина стала молиться.

Макоши – ей первой. Просила о ручничке новом, рунами дивными расшитом. Говорила, чтоб Пряха не стесняясь забрала те, что в ееном были.

И кляла Симаргла. Знала, что так не можно с богом старым. Почем повинен он? Не желал зла ни одной душе. Приходил за ними, чтоб не страдали они меж мирами, а находили покой в старой избе, что в Туманном Лесу поставлена.

И Веселина понимала, что боги милосердны. Да только уж не одно тело унесли на капище. И для Нежега должна подмога вот-вот прибыть от лекарей знатных, что в самом замке обитают. Нужно только дождаться, только…

Нег снова вздрогнул, вскинулся, словно бы силясь что сказать, да так и упал, тяжело ударившись в сенник. И Веселина поняла: не дождется он. Ни лекарей, ни милости богов.

Потому как Нежега – ее сыночка дорогого – уж нет.

Баба завыла.

В голос. Громко – не стыдясь, что слышать станут в избах других. Ей нынче все казалось неважным. В эту ночь она потеряла двух сыновей. Одного по-за справедливостью, которой – Веселина нынче понимала это отчего-то отчетливо – тот не сыщет; другого – по-за хворью струпной.

И остались они с Литомиром одни на весь мир.

Лина охватила голову руками, и, рвя на себе волосы, стала тихо бормотать колыбельную.

Старый мотив ложился ровно, красиво даже. И даром что песня та не при покойном плыть должна. То ж и не покойный – то сыночек ее милый. А что тих он, холоден, так пора такая, студеная.

И Веселина пела дальше…

…а за песней ее, где-то совсем далеко, бежал Нег.

Босыми ногами ступал он по траве зеленой, что шумела наокол. И все укладывалась перед мальцом шустрым, словно бы пытаясь путь проложить:

– Сюда, Нежег, сюда…

Трава звала… Говорила-уговаривала. Пела…

И укладывалась ковром бархатистым к самому порогу кузницы, что жаром пылала.

Малец по-за версту чуял, как в кузне той гремел молот о наковальню, и каждый удар его сотрясал что землю, по которой бежал подлеток, что саму траву, испуганно жавшуюся к ногам мальца-защитника:

– Сюда, не бойся…

Горн, что среди кузни жар рождает, горит так ярко, что Нег не видит того, кто молотом рождает искры крупные. Они летят во все стороны, и, кажется, несколько из них попадают на босые ступни мальца. Тот отшатывается, что от проказы, да только не жгут искры те, не ранят. Словно бы впитываются под кожу, сил придавая.

А от горна раздается смех: гортанный, громкий. Сильный, что сам кузнец, кующий неподалеку.

И Нег снова силится разглядеть его. Не может.

– Огонь, – поясняет Кузнец, – слепит. Ты поближе подойди, может, и разглядишь чего.

Негу любопытно. Знать, любой малец хотел бы взглянуть на такого Кузнеца статного, а вот что-то не пускает его дальше. Боится, дрожит. Разливается в теле детском, да держит того на месте.

– Каналья, – тихо ругается Кузнец неизвестно на кого, да сплевывает слюну в огонь, отчего тот обиженно шипит. Искрится. И снова падает на ноги мальцу. И снова не больно. Словно бы живительный он. – Ближе, – звучно командует тот, что в огне и сам – огонь. – Ближе!

Нег боится. Ему бы мамку да тятьку кликнуть, пожаловаться, хоть и не привык он к такому, а тут…

– Мамка не тут. И тятька тоже. И коль не подойдешь, останешься навеки средь травы зеленой да огня первозданного. Ближе!

Нег пересиливает себя. Делает шаг, другой, третий…

Дрожит. Спотыкается, пытаясь обойти искры дивные, что, словно бы живые, липнут к ногам. Но все одно идет. К мамке хочется, не видал ее давно.

И огонь ластится к нему, ложась в руки светом ярким, живительным. Не жжется, не опаляет: исцеляет словно бы. Что от хвори струпной, что от страха, которому совсем не место в теле молодца.

А Кузнец снова смеется. И смех этот, кажется, долетает до ушей Веселины, что укрыты поседевшими за ночь волосами. Она вскакивает, забыв о своем бормотании, и бросается к сыну.

И, знать, ей мерещится это… потому как тот вновь греет ее своим теплом…

Дорога казалась Зарине бесконечной.

Снег и холод, а еще – страх. И вот он-то тяготил девку сильнее всего. Сжимал грудь предчувствием дурным, лишая последнего вздоха, да разум мутил. И в нем, забытьи этом, слышащая переставала различать колера, что заполняли пространство. Тревога больше не жглась болотной зеленью, да и сам страх не казался оттенком охряного. Ярость не алела.

И Заринка вдруг четко осознала: она не видала раньше такого – чтоб чувства человека окрашивали, да чтоб понимать это она могла. А тепериче… Видно, права была старая знахарка Низкогорья о силах ее. Однако ж как использовать дар богов старых? Как управлять им?  Заринка не разумела.

Только, стало быть, страх лишал девку того, что подарила Улада. А это дурно. Опасно. Потому как в такие минуты Зарина словно бы слепла. И только рядом с другом старым зрение вновь возвращалось к ней. Дарило покой и забвение, а еще – легкость, о которой она уж и забыла. Оттого-то и жалась шептуха плотнее к Святу, что все гладил ее по голове, успокаивая. Словно бы она была малечей. А ведь и самому ему тревожно.

Зара понимала это. Как и видела, что кругом него, такого любимого, разгорались колера дивные. Вот нынче, когда он тревожился за нее, свет вокруг него словно бы сиял ободом болотным, с седым окрасом. Переливался. И тотчас же гас, когда их взгляды встречались. Тогда друг улыбался, окрашивая пространство цветом спелой моркови, а потом – снова… Оттого Заринка разумела: Святославу дурно. Страшно даже, хоть он и храбрится перед нею. А сам того и гляди – обернется назад, да напряжется, когда почует не просто вой ветра – топот копыт.

И пока-то им встречалось всего несколько обозов – все купеческие, в земли Степи идущие. Да только как крупы лошадей сбивались в единую линию, сын старосты окрашивал свет кругом себя антрацитом.

И Зара темнела вместе с ним. Съеживалась, ожидая расправы. И считала удары сердца, пока очередной обоз не минует их на пустынной дороге.

Только расправа все не настигала беглецов, и оттого ожидание ее, такое тягостное, окрашивало пьяную свободу так же, как и Свята – страхом: липким, охряным, с помесью антрацита.

А версты терялись. Позади остался Камнеград и села, близ лежащие. Лесные Земли пропадали из виду, а охотник все не желал остановиться – ни на ночлег, ни на часовой отдых.

Обозы сменяли часто. В трактирах, на Пыльном Тракте оставленных, да в торговых домах, что у самих границ лесных. За алтыны, припасенные Святом, и за крупные перлы из украденных бус. Спали в них же, обозах этих, по очереди.

Им везло, когда нутро повозок оказывалось чистым да теплым, но большей частью то были открытые сани, в которых гуляла стужа. И тогда ни шкуры медведя, ни тепло тела друга не спасало Зарину.

Свят каждый раз просил прощения, когда в изнеможении закрывал глаза. Засыпал на пол оборота годины – большего себе позволить не мог. И просыпался еще более уставшим, чем прежде. А Зара все не унималась: за что? Это ведь по-за нее он нынче терпит лишения. Не спит и не ест нормально целую седмицу. А все одно чувствует себя виноватым. Стало быть, потому как мужик. Ведет ее за собою за руку, девку дурную, и тяготу чувствует. И, значит, Заринка была права, когда полюбила его. Пусть и вот так, безответно.

Зара крепко жалась к другу, пока тот дремал. Потому как в другое время, когда Свят не спал, позволить себе такой близости не могла – знала, что сердце его принадлежит другой.

А теперь вот он придремал. Опустил светловолосую голову на ее плечо, и колера кругом него снова переменились. Посветлели.

Обоз остановился. Лошади радостно заржали, предчувствуя скорую еду, а Святослав тяжело вздохнул во сне. Встрепенулся – и остался лежать на плече Заринки. И ей бы не будить его, дать покоя, да нельзя: обещалась.

А потому шептуха легко провела рукой по щеке, давно покрывшейся колкой светлой щетиной. Пшеничные волосы не ранили ладони, подобно отцовским, а только мягко покалывали, заставляя руку задержаться еще на миг:

– Свят, – Заринка тянула его имя нежно, словно пыталась продлить его сон, – Свят, проснись.

Охотник открыл глаза и улыбнулся ей на мгновенье, озарив свет кругом себя пурпурным, с перловым блеском. И тут же погас, оглядевшись по сторонам и уразумев, где находится:

– Приехали?

– Наверное, – девка огорченно кивнула, убрав ладонь с его щеки: – обоз остановился. Ты приказал звать тебя, коль случится задержка.

– Все верно, – кивнул Святослав, укрыв лицо в ладонях. Он устало потер глаза, и, сделав глубокий вдох, продолжил: – ты погоди здесь с минуту, не бойся. Я спрошу у людей, где мы, и тут же – обратно.

Заринка кивнула, хоть и не была согласна с таким планом. А все равно подчинилась. Так мамка ее учила. И отец наставлял – баба завсегда должна мужика слушать и следовать за ним, куда б ни повел.

Стала ждать.

Свят скрылся из виду, и девке почудилось, будто нет его целую вечность. А ведь всего-то пару минут миновало до того, как полог обоза снова откинулся, и охотник скомандовал:

– Выходи.

Он подал ей руку, и шептуха оперлась о широкую ладонь, что раскрылась для нее. А Свят сжал пальцы вокруг крошечной ладошки и не отпустил, не разжал руки. Повел ее за собой, по пути говоря:

– Мы у Огнеграда, что на Пограничье. Город старый, и больше напоминает не город вовсе, а перевалочный пункт. Здесь почти нет постоянных жителей – все купцы да воины. Беглецы что с земель Степи, что с Лесных. Ворья много и разбоя, а потому… осторожными быть придется. Да только и затеряться можно на время, а там –  поглядим. В Камнеград покамест нельзя, как и в Светломесто: там искать станут. Обождем здесь. Что скажешь?

Что сказать было Заринке? Она кивнула, соглашаясь со всем, что говорил ей Свят. Доверяла ему как себе самой, а потому и верила.

– В головные ворота не пойдем, там стража. Станут спрашивать, откуда и куда. Нас проведут дворами задними, через лазейку для охраны: я бусы отдал, – Свят виновато опустил голову, стараясь не глядеть на нее, – лишь под ноги, – коль Ворожебник тот мимо идти станет, у ворот скажут, что не видали нас. Быть может, то обманет его…

Заринка кивнула, прильнув к каменной стене города, а когда отворилась низкая герса, Святослав добавил:

– Мы задержимся не на постоялом дворе, – охотник остановился у невысокой избы, из которой валил дым, да щедро пахло хлебом. – В хате тетки одной. Говорят, она сюда бежала после того, как мужа ее казнили. Да и ей самой не лучше пришлось. Правду все сказать боярам просилась, оттого и осталась без языка – немою на всю жизнь. Потому и не болтливая она. и понимает многое. Вот только…

Свят замялся на мгновенье, прижав Заринку к деревянному откосу, чтоб укрыть от глаз чужих:

– Только… я сказал, что мы с тобою – семья, нареченные. Уж по-другому – никак. На брата с сестрой не похожи, а молодых она приютит. Сюда иногда такие приходят: кто ослушался родину, да в шлюб вступил без наказа семьи. И если ты против…

– Я не против, – согласилась Заринка, – понимаю все. Не боюсь, что обидишь меня. Уж коль хотел бы обидеть, давно бы сумел. Не думай об этом, Свят. Коль суждено нам вернуться в Светломесто, не скажем об этом никому. Забудем.

Охотник кивнул:

– Тогда хорошо. Пойдем.

И он открыл перед Зариной чуть накренившуюся дверь.

В сенях пахло теплым хлебом. Зерном, что покоилось в углу в невысокой кадке. Корнеплодами, оставленными в небольшой плетенке у входа. И травами душистыми, в которых основой – иван-чай. Увесистые сухие вязанки висели у потолка, а в них нитями плелся зверобой с мятою. Так, помнится, и матка Зарины сушила чай, чтоб собрать спелые листочки, да сразу кипятком обжечь. До взвара.

По небольшой лавке, оставленной у дальней стены, были расставлены несколько жбанов низких. И каждый из них укрыт холстиною чистой, да повязан пояском: знать, молоко со сливками баба берегла, на холод выставляя.

И хоть Свят говорил, что Огнеград – город Пограничья, Заринка отчего-то ощутила себя тут как дома.

В избе тако ж было привычно. Лавки, укрытые шитьем тонким. И все стежки пущены по льну, что добывают в Землях Лесных. Стебель его прочен, только коль выделать верно, тканина та будет и в холод греть, и в тепло прохладу принесет. Даром, что колеру простого, мышиного. А вот если выбелить…

Заринка склонилась над ручником, что лежал поверх других, и поразилась: цветы лесные, что мамка ее вышивать учила, в венке из рун охоронных. И центром всему – Бережа. Девка хорошо помнила этот знак, потому как еще в малолетстве выучилась его вышивать – чтоб отца в купеческой дороге защитить.

Посеред небольшой горницы стоял широкий глинобитный стол, деревом прочным выделанный. Чугунки глиняные – стопкой по полкам вдоль стен. Ложки деревянные да ножи острые в жбанах высоких. Чисто, справно все вокруг. И хлебом пахнет, как у матки.

Кислым, терпким, из полевой ржи. Да еще щами. Мясными.

Щи Заринка любила. И теперь вот вспомнились ей те, которые жена купцова дома готовила мужу, когда тот возвращался с торгов. И она, отцовская любимица, сидела подле него, подперев подбородок кулаком да слушая рассказы-присказки о дорогах дальних, ценах высоких. О разбое, что разгулялся на Пограничных Землях, да о Степи. О Степи Заринка особенно слушать любила.

Мыслилось ей отчего-то, девке дурной, что весь купеческий путь пригодами покрыт, и куда ни глянь – все диво. А оно ведь вон как получалось…

Теперь вот и сама Зарка оказалась на Пограничье, в землях чужих. И пригод с нее хватило – на целую девичью жизнь станется. А вот хотелось другого: дома, теплой маткиной руки на пшеничных волосах и отцовского нежного взгляда.

И вот тут, среди горницы чужой, рассказы купеческие больше не казались ей диковинными – все больше страшными, тревожными.

А перед нею вдруг возникла женщина зим сорока пяти от роду. Низкая да худющая, словно бы хлеб со щами не себе – другим готовила. Аккуратная. В платье льняном, белым передником укрытом.

С тарелками.

Улыбнулась гостям широко и махнула в сторону лавок.

Заринка улыбнулась в ответ. Подбежала к хозяйке, подхватив глиняные миски, да помогла расставить их на столе. Влила душистый капустный взвар в глубокие миски и помогла нарезать хлеб:

– Хлеб такой, как дома, – улыбнулась благодарно девка. – Словно бы матка пекла…

Она сказала и тут же осеклась. Подняла боязливо глаза на Свята и на тетку, что приютила их. Но те ободряюще кивнули, и девке стало легче. Не привыкла шептуха молодая прятаться да скрываться, да и норов у нее был не скрытный – еще в Светломесте люди хвалили ее за открытость души, за легкость мыслей.

Заринка посмурнела, вспоминая о том, как провожали ее из Светломеста. И внезапно почувствовала, как крепкая ладонь легла на пальцы, накрыв их что теплом, что силою своею. И стало ей на душе так легко, так светло, что все дурное тут же ушло из памяти.

А тетка Агафья с пониманием отвела глаза от двух ладоней.

Ели быстро. Путники давно не видали теплого угощения, да еще чтоб такого, как дома. Да и Агафья торопилась: не привыкла она подле людей быть.

Когда же вечеря закончилась, хозяйка дома собрала со стола с помощью Заринки и показала постояльцам узкий покойчик, что служил словно бы пристройкой к небольшой горнице.

В пристройке той всего-то и было, что широкая лавка, укрытая сенником. Из разноколерных холстин одеяло. Подушки, набитые птичьим пухом. Да лавка поменьше, что стояла под высоко расположенным окном. На лавке той – широкая ладья, наполненная теплой водой, и льняное полотенце, устроенное тут же, на стальном крюку.

Заринка с недоумением огляделась по сторонам. Но Агафьи уж и след простыл – она провела постояльцев в покои, а сама затихла на лавке в горнице. Только прикрыла за ними прочную дверь.

– Свят, – Заринка протянула имя охотника осторожно, словно бы боясь обидеть того, – мы будем спать разом?

Свят стыдливо отвел глаза:

– Скажи я, что мы с тобой – брат и сестра, это вызвало бы вопросы. В Пограничье не приходят братьями. Уж коль и появляется тут пара, так только от того, что дома не благословили союз. И мне показалось, что мы… ты не думай, я лягу на полу, возле лавки. И покой твой не нарушу. Умывайся, а я – после.

Заринка не стала спорить. Она зачерпнула полные ладони теплой воды и с наслаждением окунула в них лицо. А потом снова и снова, словно бы не веря, что вот это тепло – для нее.

Вытеревшись льняной холстиной, она скинула с себя плотный кафтан, и, оставшись в одной сорочке, забралась на сенник, укрыв себя одеялом по самую шею. Расплела косу пшеничную, зарделась, отвернувшись к стене. И расслышала, как у другой стены водою плещется Свят.

– Ты ложись рядом, – проговорила она, стыдясь своих слов, – не надо на полу. Захвораешь, а там, глядишь, и Мор подкинется. Ты ж – другом мне, да и устал, верно…

Она остановилась, не зная, что больше сказать. Стыдилась, что сама, девкой молодой, предлагает мужчине лечь рядом. И пусть не для услады, а все равно – стыдно. И боязно. Потому как никогда еще ни один хлопец не был с нею так близко.

Свят замер, и вода в его руках перестала плескаться. Он был благодарен Заринке за ее доброту, вот только боялся.

Близость девичьего тела манила его. И пусть шептуху молодую он принимал за сестру, а все одно – так близко к девке он прежде не был. В семье его другому учили: сначала в храм, а уж после на сенник. И Литомир, староста деревенский, выпустил бы об его спину целый веник из прочных прутьев лещины, коль узнал бы про другое.

Да только и на бревенчатом полу в студеную пору лежать – верная смерть. А потому и приглашение Зары он принял с благодарностью.

Лег осторожно рядом, стараясь держаться как можно дальше от нее, и прикрыл глаза. И ведь усталость была, и сон в руку шел, пока щи он ел духмяные. А как лег подле Заринки, сон словно бы девался куда.

А на смену ему пришли мысли: непрошенные. запретные. И как бы ни гнал их от себя Свят, да только не удавалось ему ничего. Мысли те заставляли его ловить дыхание девки, что лежала совсем рядом. Дышала ровно, словно бы спала. А вот горела сильно. Или… не горела вовсе, а то жар женского тела опалял охотника?

Свят впервые оказался так близко к Зарине. И на сеннике, дыша одним воздухом, он вдруг понял, как сладко она пахла. Домом, лесами, а еще… чем-то неуловимым. Тонким. Быть может, травами, что девки кладут под сенник, чтоб тот не прел. Или чем другим?

Аромат дразнил охотника, лишая остатков усталости. И Свят теперь уж ничего не понимал. Он ведь к ней по-дружески, по-братски. Вот и не глядел никогда в ее сторону, и иначе как сестрой Заринку не разумел, а тут…

Верно в селе мужики бают, что рядом с бабой сам не свой становишься.

Вот и он, Свят, видно, сам не свой стал.

Кровь Мары была жидкой. Ярко-алой – та, что шла от сердца. И бурой – та, что воротилась к нему.

И тленом от нее не тянуло. Жизнью, сладостью, покоем…

Чародейка собрала ее на дно широкой ступки, а потом накинула на плечи лисью шубку. Кликнула рунников, да села в сани высокие.

Глянула в небо – в нем алтынной монетой золотой висела луна полная. Хорошо, благостно. Погосты по такой луне живы, и души сбегаются к самой земле, чтоб глотнуть воздуха свежего, а нынче…

Нынче Колдунья даст глотнуть им не только воздуха, но другого – сладкого. Наказ свой оставит. И, коль погубило то проклятье Мару, то и дитя ее в живых не покинет. А уж тогда и за Роговладом дело станет…

Вот только поспеть бы. Семь погостов – семь булл. Там, где души тревожны, не упокоены. А уж они искать станут, выполняя завет, да на запах крови пойдут. Беспокойная душа не ошибется, потому как ее вознаграждение – в исполнении завета.

Лошади шли спешно, суетливо. Запах крови их пугал, а близость Чародейки – и того больше. Да и что с них взять?

Колдунья кивнула руннику, что был на вожжах: приехали.

Старое место встретило их глухой обидой: древние боги жили здесь долго. Оберегали покой душ ушедших, да служили напоминанием живым. Связывали два мира меж собой, передавали устами каменными просьбы от тех, кто жив пока, другим – ушедшим. И как унесли их, связь разорвалась…

То ж было первое капище, что лишилось каменных изваяний. И, помнится, стоило это Чародейке дорогой цены. Нынче же…

Плотный пласт снега лежал на земле широким покрывалом – прочным, с ледяными медальонами на поминальных камнях. Белая земля с белыми же холмиками. Деревья, снегом убранные, кругом всему.

И только в центре места святого, где когда-то стояли боги старые, было темно. Оскверненная земля не покрывалась ни снегом, ни листом сухим. Зияла, словно бы дыра, и не затягивалась, подобно ране рваной…

Капище было древним. Пожалуй, одним из самых древних, что удалось найти ей, Чародейке. И частоколом, как подле городов больших, не обнесено. Словно бы голо, не досмотрено. Вот только боги старые приглядывать за местом святым умели. Нынче же…

На сей раз ее не встретила лента силы, что словно бы ластилась к ногам в прошлом. Ласкалась, поглаживая тонкую кожу, а потом обожгла болью острой. Ухватила зубами жадными, да стала рвать по живому. И только кровь рунника да наговоры Ворожебника остановили ее…

Колдунья до сих пор помнила, как старые боги привечают гостей незваных. Мертвому – мертвое же. И негоже плоти остывшей ступать на землю живых. Только камни высокие больше не покоятся здесь, а оттого и сила благостная ушла с места насиженного.

Тонкая ступня легко провалилась в снег, и Чародейка махнула рукой. На кончиках пальцев заискрились, задрожали болотного колеру нити, а под ноги бросился ледяной смерч. Прошел-очистил дорогу, и мягкие сапожки больше не утопали в снегу.

Могила с оставленной буллой была как все – с высокой снежной насыпью да поминальным камнем. И – Пламена это знала – под камнем тем девка лежала: молодая, глупая. Тоже вот поверившая словам мужским. И ласкам…

А потом и сошла в могилу по-за глупостью своей. Дура дурой. Только дурость та нынче Колдунье на руку.

Она остановилась подле снежной насыпи и снова заискрила силу на кончиках пальцев. Сосредоточилась, ощутив под кожей не просто эманации, но мощь темную, и направила посыл действа этого к старому камню.

Земля отворялась.

Поначалу медленно, лениво, словно бы не желая раскрывать что секреты свои, что нутро ледяное. И скарбы имела охоту держать при себе…

Скрипела, жалуясь на плоть мертвую, что покориться заставила.

А Чародейка усилила нажим. Послала в пальцы больше мощи, отчего нити силы стали не просто зелеными – яркими, плотными, только все ж холодными – ледяными даже. И свет, что лился вместе с ними, тоже был неживым. Однако ж, резким, мощным.

Колдунья ведала: попадись хотя б одно живое существо под нити эти, не сдюжило б: рассыпалось прахом, не успев осознать, что с ним сталось. А ведь раньше она не могла так. Но то ж раньше. А теперь вот ее сила вровень с богами старыми встала. И еще немного…

Земля поддавалась. Стонала от обиды, что беспокоят ее, старую, уж в который раз. И жалилась на то, что ныне даже на капище покоя не приждать. Пламена слушала ее. Понимала. Покой – дело такое – его сыскать вообще трудно. Даже на погосте.