- -
- 100%
- +
— Поднимите фату.
Священник, напевно и ни черта не понятно произносивший наставления венчающимся, как раз сделал кратчайшую паузу, чтобы набрать в грудь воздуха. И в этой паузе жёсткий приказ (приказ, а не просьба!) жениха прозвучал словно выстрел.
Тем не менее я сделала вид, будто не поняла, что это ко мне, хотя в душе затосковала.
Идиотская была затея, пусть и не моя. Надо было брать пример с «Лизки-вертихвостки», как неласково обозвала Кабаниха родную дочь, и свалить в закат. Пускай бы и через окно — прислужники, следуя наказу барыни, надёжно охраняли дверь в комнату невесты.
— Ибо жить богоугодно значит… — Священник тоже решил игнорировать не к месту подавшего голос жениха, однако был уже совсем невежливо прерван.
— Подождите. Елизавета Алексеевна, поднимите фату.
«Никогда ещё Штирлиц не был так близок к провалу», — мрачно подумала я и без желания повиновалась.
Двумя руками откинула лёгкий газ и исподлобья посмотрела на графа Георгия Мелихова, жениха дворяночки Лизы Кабанской, благополучно сбежавшей в ночь перед свадьбой с удалым гусаром Дороховым.
А граф… Нет, в первую секунду он растерялся, пусть и подозревал подмену. Однако буквально тут же черты его обрели гранитную жёсткость, а тон, каким был задан следующий вопрос, пробрал до костей зимней стужей.
— Вы не Елизавета Кабанская. Кто вы такая и где моя невеста?
***
(Двенадцать часов назад)
— Что там, живая?
— Да вродь живая, барыня.
Голоса накатывали океанским прибоем: то громче, то тише.
— Так, ну-ка пусти.
Ватное безмыслие рассекла хлёсткая пощёчина. Голова мотнулась в сторону, и не лежи я, вполне могла бы оказаться со свёрнутой шеей.
«Вы что творите?!»
Я хотела возмутиться вслух, но получилось лишь невнятное мычание. Веки никак не желали открываться, и на вторую щёку обрушилась ещё одна пощёчина.
— Катька, дрянь! А ну, очнись!
«После правой щеки подставь левую… — Я кое-как разлепила глаза и попыталась сфокусироваться на бледном пятне надо мной. — Кто эта неадекватка на мою голову?»
К несчастью, сил хотя бы просто поднять руку, защищаясь, у меня не было. Поэтому я схлопотала третий удар, сопровождавшийся злым:
— Я тебя живо в чувство приведу, бесстыдница! Топиться вздумала? Я тебе утоплюсь! У Лизоньки свадьба завтра, а она ишь! Подлость какую задумала!
«Свадьба? Лизонька? Женщина, вы что несёте?!»
Зрение наконец обрело чёткость, и я разглядела склонившуюся надо мной тётку. Обрюзгшее лицо, крючковатый нос, маленький злой рот, на голове — чепец с оборками. И вот этот-то чепец (а ещё тусклое, совсем не электрическое освещение) зацепили моё затуманенное сознание странностью.
Между тем тётка вновь занесла руку, и я заплетающимся языком выдала:
— Не смейте!
И даже сама попыталась пошевелиться, однако тело слушалось просто отвратительно.
«Как после наркоза, — всплыло воспоминание, и меня немедленно затошнило. — Ох, только не это!»
Однако мерзкий ком подкатил к горлу, и я, сама не знаю каким усилием перевернувшись на бок, выплеснула содержимое желудка прямо на подол белой хламиды, в которую тётка была одета.
— Ах ты!.. — задохнулась она от возмущения и брезгливости, а я невольно почувствовала себя отмщённой за пощёчины.
— Дрянная девчонка! — Тётке явно не хватало слов. — Ох, если бы не обещание покойному мужу, да будет земля ему пухом! Ох, я бы тебя!..
Она взмахнула кулаками над моей головой, и это наверняка закончилось плохо, если бы дверь вдруг с шумом не распахнулась и испуганный женский голос не выпалил:
— Барыня, беда! Барышня Лизавета пропали!
Глава 2
— Как пропала? — Цвет тёткиного лица сравнялся по белизне с её чепцом и хламидой. — Куда пропала? Лизонька!
Она метнулась в сторону, исчезнув из моего поля зрения, однако почти тут же я услышала резкое:
— А Катьку запереть! И с её двери глаз не спускать! Случится что — в солдаты забрею и не посмотрю на законы новомодные!
Глухой топот возвестил, что на этом тётка заспешила прочь, а чей-то негромкий мужской голос рядом произнёс:
— И ведь забреет же, к бабке не ходи.
Я с трудом повернула голову и встретилась взглядом с бородатым мужичком, одетым, как крестьяне на картинках в учебнике истории.
— Вы уж не серчайте, барышня, — немного виновато сказал он. — Только грех это большой — с собой кончать. Так что я вас вытащил, из пруда-то.
Из пруда. В памяти всплыла голубая обложка старой тоненькой книги: «Бедная Лиза», Карамзин. К чему? К упомянутой «Лизоньке» и пруду?
— Вы отдыхайте, — между тем посоветовал мужичок. — Я, как велено, дверь-то запру. Но ежели захотите чего, стукните. Принесу вмиг.
— Хорошо. — Слово вновь далось с усилием. — Благодарю.
Мужичок кивнул и тоже исчез «с глаз долой». До меня донёсся тихий звук закрывшейся двери, щелчок замка, и лишь после этого я зашевелилась.
Надо было хотя бы сесть и осмотреться. Понять, куда я попала и что здесь происходит. Кто эта чокнутая тётка, которая запросто отхлестала меня по щекам и почему она грозилась отправить мужичка в армию. Почему мужичок так странно одет, почему (я кое-как приподнялась на локте) из освещения здесь — всего лишь стоящий на подоконнике огарок свечи.
А главное, почему все называют меня Катей, хотя по паспорту я ни в одном месте не Екатерина.
Принять сидячее положение оказалось непросто: все мышцы словно ватой заменили. А когда я наконец сумела тяжело привалиться спиной к холодной стене, опять накатил приступ дурноты, а вдобавок к нему — головокружение.
— Такое чувство, что у меня похмелье, — пробормотала я.
И в памяти как щёлкнуло: день рождения Татки, искрящееся просекко в бокале, радостные крики «Поздравляем!», музыка, снующие между гостями официанты. Татке исполнилось сорок, и она захотела отметить это с размахом.
— Говорила же: не принято так, — проворчала я, зажмурившись и глотая ртом воздух, чтобы загнать тошноту обратно. — Не отмечают сорокет.
«Ой, Рин, да ладно тебе! Как бабка старая!» — прозвучало в памяти недовольное Таткино восклицание.
— Приметам верить надо, — возразила я. — Вон, Пушкин зайцу поверил и на Сенатскую площадь не попал.
Тут до меня дошло, что я не просто разговариваю с воображаемым собеседником, так ещё и на совершенно идиотскую тему. Потому я поспешила заткнуться и, по-прежнему не открывая глаз, продолжила разматывать ниточку воспоминаний.
Самое обидное, что просекко я не пила: за рулём-с. Вместо этого налегала на свежевыжатые соки и банальную минералку и после праздника вела свой «жук» более чем уверено.
Спокойно ехала себе в средней полосе, выбралась на мост, и тут меня решили подрезать двое гоняющихся придурков.
Они промчались мимо, ослепив фарами в зеркала. Я дёрнула рулём — не надо, ах, не надо было этого делать! Потому что стояла осень, мост оледенел, а резину я сменить до сих пор не удосужилась.
Машина потеряла управление. Врезалась в заграждение моста, пробила его и полетела вниз.
Удар в лицо подушкой безопасности.
Последняя мысль: «Сейчас умру?»
Ещё один, совершенно чудовищный удар.
И темнота.
Я поняла, что сижу, прижав колени к груди и выбивая зубами отчаянный ритм.
После такого не выживают, значит… Я умерла?
— Но тогда что это за место?
Я заставила себя открыть глаза и обвела комнату мутным взглядом. В тусклом свете одинокой свечи она выглядела откровенно спартанской. Узкая кровать, платяной шкаф, столик с кувшином и тазиком в углу, стул у окна, на окне — свеча. Ни стола, ни полки, ни украшения на стене или ещё какого половичка.
Неужели так выглядит чистилище?
У меня вырвался истеричный смешок, и я поспешила зажать рот ладонью. Нет-нет, в истерику впадать никак нельзя. Потому я принялась осматривать себя: и чтобы отвлечься, и в надежде получить больше информации.
На день рождения я поехала в маленьком чёрном платье, поверх которого надела короткое пальто классического кроя. Сейчас на мне тоже было платье: насквозь мокрое (ну, это хотя бы было логично), но ни в одном месте не маленькое и не чёрное. Цвет у него был какой-то из пастельных, юбка пышная, длина — явно до пола, а в бок (я наконец-то осознала, что ощущаю неудобство) впивался край съехавшего корсета.
— Это что ещё за реконструктроские игры?
Я захотела взъерошить волосы — обычное дело с моей короткой стрижкой, — и пальцы наткнулись на пусть мокрую и растрёпанную, но причёску. Однако наибольший шок меня ждал, когда на грудь упал длинный светлый локон — это при моей-то брюнетистой масти!
— Парик?
Я с силой дёрнула себя за волосы, и из глаз чуть слёзы не хлынули.
— Зеркало. — Меня затрясло с удвоенной силой. — Срочно нужно зеркало!
Подгоняемая этой мыслью, я сползла с кровати и по стеночке добралась до шкафа. Распахнула его: ещё два старинных платья и какие-то вещи на полках, но никакого зеркала.
— Где же взять?..
Взгляд метнулся по комнате, и меня осенило. Гораздо резвее я доковыляла до столика в углу, трясущимися руками налила в тазик воды и склонилась над ним.
И увидела лишь тёмный силуэт — слишком мало света давал огарок. Скрипнув зубами, взяла с подоконника свечу, поднесла к самому лицу, грозя поджечь волосы, вновь наклонилась над тазиком…
Огарок выпал у меня из рук — к счастью, в воду. И в наступившей темноте я точно так же осела на холодный пол, пытаясь осознать увиденное.
Лицо, которое отразила спокойная гладь воды, принадлежало не мне.
Глава 3
«Всё-таки я умерла».
Или сплю, и всё это, включая день рождения, сон?
Я свирепо ущипнула себя за ляжку и чуть не взвыла от самой настоящей боли.
Не сон. Значит, смерть? Но почему у меня другая внешность? Неужели все эти истории о перерождениях — правда?
Тогда кто я теперь? И что со мной… с ней случилось?
«Только грех это большой — с собой кончать. Так что я вас вытащил, из пруда-то».
Голос мужичка прозвучал, словно тот стоял рядом со мной. И как плотину прорвало.
«Катюнечка, милая Катюнечка! Ты должна, ты обязана мне помочь! Маменька и слышать ничего не хочет — вцепилась в этого Мелихова, как клещами! Ну и что, что он граф? Я не люблю его — видано ли дело: полюбить того, с кем только на свадьбе выйдет познакомиться! И вообще, сердце моё давно занято: ты ведь знаешь, Арсений… О, он наконец-то признался мне! Думаешь, отчего у меня тени на лице, от слёз? О нет, это всё от бессонной ночи, ведь сегодня мы до утра толковали… Ах, ты же не знаешь: он вызвал меня запиской в сад, а сам перелез через ограду. О, это так романтично! Я почувствовала себя Джульеттой… Впрочем, ну её, она плохо кончила! Так вот, милый дружок мой Катюнечка, мы говорили до самого рассвета, да и на рассвете едва смогли расстаться. Арсений умолял меня бежать, говорил, что сумеет найти священника, который обвенчает нас. И, Катюнечка, я… я согласилась! Мы бежим ночью, и я прошу, умоляю: отвлеки маменьку! Придумай что-нибудь, не давай ей или прислужницам входить ко мне в комнату! Каждая минуточка будет для нас бесценна! Так что, дружок мой Катюнечка, ты согласна? Ты спасёшь меня, доброе, благородное сердечко?..»
Так вот куда делась Лиза! Перед моим внутренним взором как наяву стояла симпатичная блондинка в нежно-розовом платье. Она немного театрально ломала руки, хлопала длинными ресницами и надувала пухлые губки. Взгляд её был невинно-голубым, как всегда, когда она хотела чего-то добиться от Кати Смольяновой — бедной родственницы, приживалки в доме барыни Кабанской.
И неважно, было это «что-то» конфетой, которую Катя берегла «на особый случай» (Лиза, разумеется, свою давно съела), или необходимостью прикрыть побег с гусаром Арсением Дороховым.
Последнее имя отдалось такой болью в сердце, что я испугалась: неужели приступ? А затем меня захлестнуло новым монологом-воспоминанием.
«Катенька, чудесная, нежная Катенька! Как нелегко вам здесь! Как, должно быть, претит вашей тонкой натуре грубость Марфы Ивановны! Конечно, она сделала благое дело: приютила вас, создала условия, чтобы вы, дивный цветок, росли и распускались… Но будем честны: плата за это тоже велика. Вы несвободны, вы живёте, как в клетке, и ладно бы золотой! Я понимаю вас, друг мой. Я всем сердцем, всей душой болею за вас. И клянусь: дайте немного времени, и я вырву вас из неволи. Мой дядюшка дышит на ладан, а я — единственный наследник. И как только обрету достаточную независимость, тут же! Тут же примчусь к вашей опекунше и попрошу… Нет, потребую! вашей руки!..»
Я отчётливо видела его: бравого гусара со смоляными кудрями, волнующим тёмным взглядом и залихватски подкрученными усиками. Он стоял на одном колене и, не обращая внимания на жалкий лепет «Ах, встаньте, увидит кто!», развешивал по ушам слушательницы лапшу, длину которой можно было смело заносить в книгу рекордов Гиннеса.
«Ухлёстывал одновременно за двумя барышнями, — думала я, стараясь циничными размышлениями загнать обратно вновь подкатившую дурноту. — Лиза — наследница, с ней, ясное дело, дальше, чем подержаться за ручку, заходить остерёгся. Зато Катя — приживалка у богатой родни, которую оная родня и так шпыняет по поводу и без. С ней можно было поиграть по полной программе».
Из закромов чужой памяти вынырнула сцена первого Катиного раза: не столько жаркая, сколько болезненная и стыдная. Ведь подобно большинству барышень, Катя имела более чем смутное представление о физиологической стороне отношений мужчины и женщины.
«Вот же мразь! — Мне приходилось энергично дышать ртом, чтобы не стошнило. — Поматросил и умчался в закат с другой. Спасибо, хоть без беременности… Или с?»
Мне стало не по себе: может, не просто так меня мутит со страшной силой? И то обстоятельство, что Катя решилась на настолько отчаянный поступок…
Увы, никаких подсказок на этот счёт я не получила. Зато вдруг отчётливо услышала шаги в коридоре и поспешно поднялась на ноги. Ухватилась за край столика, чтобы не упасть, и тут дверь распахнулась.
На пороге, освещённая свечой в высоком подсвечнике, стояла Марфа Ивановна Кабанская (как я теперь помнила). Не сильно знатная, но вполне обеспеченная барыня, вдова с единственной дочерью и на редкость тяжёлый и недобрый человек.
— Что это ты впотьмах? — с подозрением осведомилась Кабаниха (а как ещё её можно было окрестить?).
— Свеча погасла, — отрывисто ответила я, отчаянно соображая, как себя с ней вести.
— Ну-ну, — протянула барыня недоверчиво.
Вошла, закрыла дверь и, поставив свою свечу на подоконник, водрузилась на единственный стул, будто на трон. Окинула меня взглядом, не предвещавшим ничего хорошего, и приказала:
— Рассказывай!
Глава 4
— О чём, Марфа Ивановна?
Кабаниха сурово нахмурилась.
— Ты святую невинность-то из себя не строй! Чай, знала, что Лизка задумала?
Ага, уже не Лизонька. Забавно.
— Лиза что-то задумала?
Собеседница раздражённо притопнула ногой.
— Ох, не доводи до греха! В жизни не поверю, что она тебе не сказала!
— Простите, Марфа Ивановна. — Я смотрела на Кабаниху честнейшими глазами. — Только я правда не понимаю, о чём вы хотите услышать.
Секунды три мы с барыней не мигая смотрели друг на друга: ну чисто завуч и не желающая ни в чём сознаваться школьница.
— Хм, — наконец прервала паузу Кабаниха. — Так ты и в самом деле не понимаешь?
Ещё немного помолчала (я потратила это время на внутреннее торжество) и без желания сообщила:
— Лизка сбежала из дома.
Я со всем возможным изумлением захлопала ресницами.
— Скорее всего, с этим Дороховым. — Кабаниха брезгливо скривилась. — Уж сколько я ей внушала: пустобрёх он и бабник. Да разве ж вы, молодёжь, старших слушаете?
Вопрос был риторическим, потому я не стала вставлять какую-нибудь реплику.
— Я послала людей на поиски, — продолжила Кабаниха. — Даст Бог, до утра разыщут, но ежели нет… Ежели Лизку не вернут, венчаться с графом Мелиховым отправишься ты.
Что?!
От подобного заявления я простовсе слова растеряла, даже нецензурные (и хорошо, а то у Кабанихи бы когнитивный диссонанс случился). А собеседница жёстко продолжила:
— Это же позор, от какого вовек не отмыться. Нас даже соседи признавать перестанут! Я уж молчу, что Дорохов гол как сокол, а мне такого зятя не надобно. Особливо, если с графом сравнить. Дворянин, старинного рода, герой войны, богач. Лучше партии для Лизки не сыскать было! А она, дура… — Кабанихе явно было чем продолжить, однако она сдержалась и сразу перешла к выводу: — Потому нельзя графа упускать. Второго случая не представится.
Я прочистила горло. Так, пора соскакивать с этой истории.
— Но Марфа Ивановна… Меня ведь узнают, поймут, что я не Лиза. На венчании.
— Покуда в фате будешь, никто тебя не узнает, — отмахнулась Кабаниха. — Ростом и фигурой вы с Лизкой схожи, волосы убором закроем, лицо набелим да насурьмим — не по моде, ну да и ладно. С Божьей помощью продержимся, пока Лизку не воротят.
— Но… — Это был полный бред, совершенно идиотская афера, которая просто не могла закончиться успехом!
Барыня поднялась со стула и вперила в меня тяжёлый взгляд.
— Смотри, Катька. Не будешь стараться, навлечёшь позор на нашу семью — со свету сживу. Уж ты меня знаешь.
Выдав эту угрозу, Кабаниха взяла подсвечник и слоновьей поступью вышла из комнаты. Щёлкнул замок, и я осталась одна.
В темноте и полнейшем шоке.
***
«Надо валить».
Да, но как? Куда? Где я вообще? Сплю? В коме? Умерла?
Ладно, пусть всё вокруг реально, но что это за место? Очень похоже на девятнадцатый век и Российскую империю, однако точно сказать пока ничего нельзя.
«Хорошо хотя бы, что все на русском говорят».
Да, языковой барьер мне вроде бы не грозил, однако ситуацию это упрощало самую малость. Потому как я понятия не имела, что и кого встречу, даже просто выйдя из этой комнаты. Как тут сбежишь?
«И денег нет. И понимания, как здесь всё устроено. И вообще, я до сих пор стою в темноте у умывального столика в мокром платье. Так и заболеть, кстати, недолго».
Последняя мысль была не просто здравой — она озвучивала проблему, которую я могла решить прямо сейчас. Вот только…
«Свет. Мне нужен свет».
Увы, огарок благополучно покоился в тазике с водой, да и спичек, чтобы его зажечь, у меня не было. Значит, приходилось либо действовать на ощупь, либо попросить ещё свечу. Например, у мужичка, которого оставили стеречь Катю.
«Попробую».
Я подошла к двери (очень удобно, что мебели был самый минимум — не налетела ни на что) и, собравшись с духом, постучала.
«Блин, позвать же ещё надо, а я имени не знаю».
К счастью, мужичок всё понял и без зова. Скрежетнул замок, и я совой заморгала от света свечи, которую держал стоявший на пороге «охранитель».
— Звали, барышня?
— Д-да. — Как бы выяснить его имя? — У меня свечка погасла.
Мужичок понятливо кивнул и протянул свою:
— На-ка, держите. А я ещё за одной схожу.
— Спасибо, Демьян! — вырвалось у меня с чувством.
Тут же захотелось прикусить язык: что за имя я ляпнула? Однако судя по реакции мужичка (точнее, её отсутствию), у меня получилось угадать верно.
— Да не за что, барышня. Будет ещё что нужно — зовите.
Он закрыл дверь, и я, стараясь не обращать внимания на звук вновь запираемого замка, твёрдым шагом донесла свечку до окна и водрузила на подоконник.
Переодеться, забраться в постель и хорошенько всё обдумать. Этот план был более, чем выполним.
Глава 5
Я потратила добрых десять минут, чтобы разобраться с крючками и пуговицами платья. Зато не только сменила его на ночную сорочку, но и согрелась.
«Капля мёда в бочке дёгтя», — невесело переиначила я известное выражение и забралась в кровать. Жёсткостью матраса и тонкостью шерстяного одеяла она напомнила мне студенческие годы в общежитии, и я, здраво рассудив, встала, достала из шкафа длинный стёганый халат и надела его поверх сорочки. Повторно улеглась в постель, закуталась в одеяло и крепко задумалась.
Завтрашний день начнётся «весело». Если Лизу не найдут (а я была почти на сто процентов уверена, что так и будет), меня станут наряжать невестой. Затем повезут в церковь на венчание. Там всё, разумеется, откроется и…
И что дальше? Скандал? Кабаниха попытается соскочить, обвинит во всём меня, и фиг я что докажу.
Ладно, в тюрьму, надеюсь, за такое не сажают. Репутации, правда, трындец, но я сильно сомневалась, что для бедной приживалки Кати это был принципиальный момент.
В общем, завтра будет треш, его надо пережить и одновременно «смекать», как любила говорить бабушка. Помалкивать, хлопать ресницами и запоминать любую информацию, которую на меня могут вывалить.
А как только появится возможность, по-тихому исчезнуть отсюда на фиг.
«Я сейчас в комнате Кати, — размышляла я. — Значит, утром, при нормальном свете надо тщательно осмотреть её вещи. Может, найду какой-нибудь дневник. Может, деньги, документы. Может, письма. Нехорошо, конечно, копаться в чужих вещах, только вариантов-то у меня нет».
Конечно, ничего не мешало заняться всем этим сейчас — свечу я до сих пор не погасила. Но на меня вдруг накатила совершенно неподъёмная усталость, и если думать она не мешала, то шевелить хотя бы мускулом страсть как не хотелось.
«Эх, мне бы какую-нибудь газету раздобыть, — вздыхала я. — Чтобы хоть дату увидеть, хоть понять — это и вправду прошлое или просто место, очень похожее на девятнадцатый век».
Но читала ли Кабаниха газеты? Насколько вообще здесь была глубокая провинция — может, сюда и прессу не завозили?
«Она сказала, что Мелихов — герой войны. Какой? Крымской? А ещё какие-нибудь войны были в то время? Мда, то чувство, когда ты знаешь историю исключительно в рамках школьной программы».
С другой стороны, классиков же я читала? Тоже неплохое подспорье: вон, «Евгений Онегин» — энциклопедия русской жизни, например. По крайней мере, считается ею.
«Блин, это же от меня захотят, чтобы я по-французски разговаривала? И танцевать всякие забубённые танцы умела, и на музыкальных инструментах играла. Причём на клавишных, а не три блатных аккорда на гитаре».
Хотя кто захочет? Кабаниха? Граф? Неизвестные люди, с которыми мне предстоит столкнуться в дальнейшем?
Много ли вообще должна уметь приживалка своевольной барыни?
«В общем, план тот же. Не болтать, строить из себя дурочку и держать в уме цель: свалить отсюда как можно скорее. Пусть Кабаниха сама разгребает историю с побегом дочки».
Я широко зевнула и повернулась на другой бок.
А если честно, самый крутой вариант будет: проснуться завтра дома, или у Татки, или даже в больнице. В родном и привычном мире, где никакой левой тётке не придёт в голову надавать мне пощёчин, а затем приказать играть роль невесты.
«Вот бы так получилось!» — с тоской вздохнула я. Подумала, что хорошо бы задуть свечу, но лишь укрылась одеялом с головой, закрыла глаза и почти сразу провалилась в темноту сна без сновидений.
***
Увы и ах, утром я проснулась всё в той же аскетично обставленной комнате. Причём разбудил меня холод: несмотря на халат и одеяло, я порядком продрогла.
«И ведь это ещё не зима», — вздохнула я и тут же села от пришедшей в голову мысли.
Точно не зима? И вообще, светает же. Можно разглядеть, что творится снаружи.
Подбадриваемая любопытством, я накинула одеяло как плащ, сунула ноги в стоявшие у кровати домашние туфли и подошла к окну. Оставленная на ночь свеча превратилась в застывший комок воска, и в сердце толкнулось не моё предчувствие: Кабаниха браниться будет. Мол, не берегу чужое добро.
«Мелочная тётка», — припечатала я и выглянула на улицу через не самое прозрачное оконное стекло.
Нет, меня не ждали «поутру побелевший двор, куртины, кровли и забор». Точнее, ждали, но во вполне осеннем антураже. Причём осень, судя по зелёной листве деревьев, которую едва-едва оттеняли жёлтые мазки, была ранней. А так я увидела пока ещё пустынный двор, тёмные хозяйственные постройки, высокую изгородь, а за ней — луга и нивы, зелень и сжатое золото. Над ними ещё держалась кисея лёгкой дымки — солнце только-только готовилось показаться над горизонтом. Поддавшись порыву, я распахнула окно, и в комнату ворвался чистый прохладный воздух, пахнувший влагой, травой и дымом.