- -
- 100%
- +
Раннее утро было влажным и прохладным, с совсем осенними запахами сырой земли и прелой листвы. Небо радовало пронзительной ясностью, восток сиял золотом рождавшегося дня. Я дышала полной грудью, пусть и кутаясь в шаль, и проигрывала в уме, как стану действовать, чтобы забрать домового.
Из-за угла дома вышли Тихон и Демьян; остальные прислужники суетились у кибитки, впрягая лошадей и укладывая в неё вещи.
— Готово? — по обыкновению зычно спросил Тихон, и нестройный хор подтвердил, что да.
Тогда Тихон повернулся ко мне:
— Садитесь, барышня, — и я, вся подобравшись и жутко волнуясь, приступила к исполнению плана.
Подошла к кибитке и вдруг театрально всплеснула руками:
— Ах, потеряла! Обождите минуточку!
И прежде, чем кто-либо из прислужников поинтересовался, что именно потеряно, поспешила обратно в дом.
Дальше я всё выполнила быстро и чётко, словно порядком тренировалась. Произнесла ритуальную фразу-приглашение, залезла под печь, достала обещанный мешок (хлеба, кстати, уже не было), поспешно свернула его максимально компактным образом и спрятала под шаль. Затем сняла с шеи медальон с образком — единственное Катино украшение, которое, по легенде, оборонила в горнице — и вернулась во двор.
— Нашла! — Я довольно продемонстрировала Тихону «находку» и с его помощью забралась в кибитку.
Села на успевшее осточертеть несмотря на пледы, сиденье, и наш отряд без лишней суеты тронулся в путь, увозя с собой «безбилетного пассажира».
***
Ехать по грязи оказалось тем ещё мучением. Колёса кибитки то и дело вязли, и тогда кто-нибудь из мужчин спешивался и подталкивал экипаж. В паре особенно топких мест вообще пришлось рубить ветки, чтобы подложить своеобразный настил.
Но чем дальше, тем легче становилась дорога — то ли её высушивало солнце, то ли мы выезжали из области, где ночью прошёл дождь. И вот уже лошади везли кибитку с привычной скоростью — только подсохшая грязь на их шкурах, колёсах и бортах экипажа напоминала, откуда мы совсем недавно выбрались.
На обед нам повезло остановиться на берегу какой-то широкой, но мелкой речушки, которую в прямом смысле курица могла перейти вброд. Здесь прислужники более или менее отчистили себя и лошадей, а я размялась, побродив по низкому, густо заросшему травой берегу.
По всем прикидкам до Катеринино оставалось не больше сорока вёрст.
И мы их преодолели. Не отвалилось колесо (хоть и начало нещадно скрипеть после борьбы с грязью), не захромала какая-нибудь лошадь, не собралась непогода. Зато холмистые пустоши сменились убранными полями, окончательно отодвинувшими леса куда-то к горизонту. Мы ехали мимо деревень — на мой дилетантский взгляд, вполне не бедствующих. Встреченные крестьяне при виде кибитки и сопровождения без заминок ломили шапки, женщины кланялись, и все они провожали наш отряд полными любопытства взглядами.
Нетерпение разбирало меня всё сильнее, и Тихон, угадывая это, подозвал Кузьму, чтобы тот прокомментировал остаток дороги.
— Енто Кривоборье, — объяснил прислужник, указывая на крыши домов, которые мы оставляли по правую руку. — Счас будет лесок, а за ним ужо Катеринино. Деревенька невеликая — и двух десятков хат нету. А барский дом, тот в стороне стоит, почти на берегу Дона-батюшки. Вы его сразу заприметите — забор вкруг него из красного кирпича.
Я кивала, всматриваясь вперёд. И когда мы миновали лес, где сосны мешались с берёзами и украшенными рыжими гроздьями рябинами, в самом деле разглядела крыши, над которыми вились белые дымки.
«Почти приехали». — Но к радости этой мысли примешивалась и тревога: что ждёт меня в имении? Какой подвох?
Вот и обещанный кирпичный забор — высокий, метра в три, и совершенно глухой. А в нём — массивные запертые ворота, дерево которых потемнело от времени и погоды, однако всё равно выглядело крепким.
— Эй! — Подъехавший к воротам Демьян с силой ударил по створке кулаком. — Эй, открывайте! Барыня приехала!
Глава 25
Эффект от этого был, как в старом советском фильме: «Мёртвые с косами стоят, и тишина!» Не в прямом смысле, конечно, мёртвые, но тишина и впрямь была гробовая.
— Эй! — Демьян ещё раз шарахнул по воротам. — Открывай!
«…сова, медведь пришёл», — немедленно всплыло в памяти, и я подавила хихиканье.
Что-то меня на цитаты пробило — к чему бы? История с домовым сказывается или просто нервы сдают?
— Эй!
Третий удар наконец-то возымел действие. За воротами послышался шум, и чей-то старческий голос угрожающе вопросил:
— Хто там шляется?! Ух, счас собак спушшу!
— Открывай, дед! — зычно вступил в разговор Тихон. — Барыня приехала!
— Барин? Какой барин? Ежели опять Черногорцев, так пусть обратно уезжат!
Черногорцев? Новая фамилия. Кто он такой и какое отношение имеет к Катеринино?
— Барыня! — рявкнул уже донельзя раздражённый Демьян. — Невеста его сиятельства! Открывай, старый глухарь, пока добром просят!
Вот это до собеседника дошло.
— А-а, барыня! — За воротами что-то лязгнуло. — Барыню мы ждём! А как же!
И правая створка, громко стеная и жалуясь, начала отворяться. В проходе стал виден пожилой, старомодно одетый прислужник, который моментально проассоциировался у меня со стариком Фирсом из «Вишнёвого сада». Спешившиеся Демьян и Лука бросились ему помогать, и вскоре перед нами открылся вид на широкую, засыпанную гравием дорогу, двухэтажное белёное здание, построенное в стиле классицизма, вдалеке и неработающую чашу фонтана на площадке перед ним.
— Добро пожаловать, барыня! — Старик подслеповато сощурился на кибитку и отвесил мне неловкий (я бы даже сказала, скрипучий) поклон. — Не серчайте, что не признал сразу. Просто ходют тута всякие, через день гонять от ворот приходится.
— Здравствуйте. — Несмотря на обычаи этого времени, я не смогла ему «тыкнуть». — А кто ходит?
— Всякие, — уклончиво повторил старик и подвинулся с дорожки. — Милости просим, господа хорошие!
И наш отряд наконец-то въехал в ворота имения.
Стоило мне рассмотреть барский дом поближе, как сразу стало ясно, почему о Катеринино отзывались словом «разруха». Нет, дыры в стенах, конечно, не зияли, но окна второго этажа, например, все были плотно закрыты деревянными ставнями, а на стенах во многих местах облупилась штукатурка. Широкое крыльцо засыпало сором, да и в дверь Тихону пришлось стучать почти столько же, сколько перед этим в ворота.
Наконец резная створка осторожно отворилась. Из дома выглянула рябая девица в крестьянской одежде и, увидев меня, всплеснула руками.
— Барыня! Прибыли наконец-то!
— Кланяйся, дура! — рыкнул на неё Демьян, и девица поспешила отвесить мне поклон в пол.
Затем отступила, пошире открыв дверь, и я не без волнения вошла в (свой новый?) дом.
Полумрак, пылинки в лучах, с трудом пробивавшихся через давно не мытое окно, стоялый воздух с неприятным привкусом плесени. Холл был пустым, большим и гулким, и мне вдруг захотелось крикнуть «Эй!», пробуждая в его стенах эхо.
— Вы, барыня, поди, устали с дороги? — суетилась вокруг меня прислужница. — Счас печку у вас в комнате растоплю, да, может, вам покушать принести? Особого, правда, ничего нет: кашка осталась, да хлеб утром пекли. Но уж завтра мы с Агафьей расстараемся!
Под эту болтовню она увлекала меня из холла по поскрипывающему половицами коридору, пока наконец не остановилась перед какой-то дверью. Распахнула её:
— Вот, барыня! — и я перешагнула порог неожиданно светлой комнаты.
Два окна её выходили на юго-запад, что, кроме света, давало относительное тепло. Стены были сочно-зелёными, мебель — массивной и какой-то потёртой, чугунная печурка украшена изразцами, на полу — ковёр.
Пока прислужница занималась печкой, я медленно обошла комнату. По сравнению с комнатушкой Кати в Кабанихином доме, это были настоящие хоромы, меблированные от широченного шкафа до пуфика перед высоким трюмо. Вот только у меня складывалось впечатление, что мебель сюда натащили из разных гарнитуров: круглый стол и стулья намекали на «дорого-бохато» в стиле Луи Четырнадцатого, шкаф был суров и сумрачен, как германский гений, а кровать с её столбиками, высоким изголовьем и тяжёлым бархатным балдахином на толстой раме так и просилась назваться готичной.
Между тем прислужница закончила с печкой, выпалила:
— Я, барыня, мигом! — однако из комнаты выскочить не успела.
— Стой! Как тебя зовут? — Не эй-тыкать же ей, когда понадобится обратиться?
— Даринка, барыня. — Прислужница на всякий случай отвесила ещё один поклон.
— А Агафья — кухарка?
— Агась.
— А привратника зовут?..
— Ермолаем кличут.
Вот и познакомились.
— Я Екатерина Васильевна. — Дичь, конечно, называться по имени-отчеству, но так уж здесь принято. — Ещё кто-нибудь из прислуги здесь живёт?
— Нет, барыня. — Даринка почему-то шмыгнула носом. — Как барин Карла Филипповича выгнал, так больше никого не нанимал.
Что ещё за Филиппович? Я повторила вопрос вслух и получила, в общем-то, ожидаемый ответ:
— Управляющий, барыня. Ну, бывший.
И, очевидно, вор — не зря же Мелихов заклеймил всю их братию.
— Понятно. Принеси тёплой воды, чтобы умыться, а к ужину — непочатый хлеб, чай и молоко. И скажи, чтобы вещи мои тоже сюда несли.
Сказать по правде, говоря насчёт хлеба, я нервничала: вдруг нет и не получится провести обряд для домового до конца? Однако Даринка этот момент никак не поправила, а ответила:
— Слушаюсь, барыня, — и отправилась выполнять поручения.
Я же, оставшись одна, поспешно достала из-под шали спрятанный мешок и развязала стягивавшую его горловину бечёвку. Не без волнения открыла, заглянула внутрь — пусто.
Хм.
— Наверное, так и должно быть, — пробормотала я.
На всякий случай потрясла мешок вверх тормашками и сунула в шкаф — потом разберусь, что с ним делать.
Теперь оставалось дождаться Даринку с ужином, спрятать под печь горбушку (я надеялась, что «голландка» для этого сгодится не хуже, чем обычная русская печка) и до темноты пройтись по дому и участку. Познакомиться с Агафьей, оценить степень трындеца, убедиться, что доставившие меня люди и лошади нашли кров и стол…
— Ну что, барыня, — усмехнулась я, машинально сжав спинку стула, на которую опиралась. — Барствуй, покуда граф не приехал. Потом, может, и не придётся больше никогда.
Глава 26
Накормили меня, может, не особенно изысканно, зато сытно. На полный желудок зверски захотелось спать, однако я себя пересилила. Достала из принесённого Лукой и Демьяном сундука связку ключей (Мелихов позаботился, чтобы я с самого начала чувствовала себя хозяйкой) и пристегнула её к поясу. Затем поправила перед зеркалом причёску, одёрнула платье и, решив, что всё равно тяну на «барыню» с большой натяжкой, вышла из комнаты.
Осеннее солнце неуклонно садилось — как раз завтра должно было быть равноденствие. Оттого в коридоре, освещённом единственным окошком в торце, стоял таинственный полумрак. Кончиками пальцев я коснулась отделанной деревянными панелями стены: а ведь крючки для ламп на ней имелись. Надо узнать, что нужно для того, чтобы организовать здесь нормальное освещение.
Сделав себе зарубку в памяти, я двинулась вперёд по коридору. Интереса ради подёргала ручки на двух встретившихся мне дверях: заперты. Наверное, на связке были ключи от них, но копаться и подбирать мне пока не хотелось. Потому я вскоре вышла в холл, закономерно ставший ещё более сумрачным. Подошла к уходившей на второй этаж широкой лестнице, положила руку на гладкие перила. Подняться? Нет, лучше сначала добыть какой-нибудь светильник — там ведь вообще все окна заколочены. А значит, прежде надо сходить на кухню.
Предполагая, что дворянские усадьбы строились по одинаковым принципам, и памятуя, где в Кабанихином доме была кухня, я почти без затруднений нашла её и здесь.
— Доброго вечерочка, барыня! — поклонилась Агафья и с любопытством на меня уставилась.
Лет я дала бы ей столько же, сколько Фёкле, но вот объёмами она до Кабанихиной кухарки пока недотягивала. Зато круглое лицо её лучилось таким же добродушием, и я решила, что отношения у нас сложатся.
— Доброго. Ты, — пришлось сделать над собой усилие, чтобы «тыкнуть», — Агафья, верно?
— Агась, барыня.
— Екатерина Васильевна, — представилась я (вдруг она ещё не в курсе?) и скользнула взглядом по кухне. Посуда чистая, паутины и сора не видно, запахи витают аппетитные — любо-дорого. — Скажи, тебе всего хватает? На ближайшее время.
— На ближайшее-то? — Кухарка замялась. — Да как сказать, барыня. Нам троим бы хватило — чай, разносолов не требуем. Мужиков, которые с вами приехали, тоже прокормить получится, к тому ж половина, сказали, уедут скоро… А вот вы, барыня… — Она потупилась. — Вы-то щи да кашу каждый день кушать не пожелаете.
— В качестве временной меры и щи с кашей поем, — заверила я. — Но ты всё равно подумай и скажи: что нужно по запасам и где это можно взять.
— Ну, — Агафья возвела глаза к потолку, словно там был написан список, — прежде всего, муки бы мешков пять, да хорошей, а не от Васьки-мельника. Он, зараза, мелом её подбеливает, хоть и говорит, что ни в жизнь. Потом свиных туш пяток — что закоптить, что засолить. Сальце, опять же. Этих надо у Евлампия в Кривоборье брать — тот скотину на совесть кормит. Кур бы для курятника, а то с ними совсем беда — лиса повадилась таскать. Крупы бы ещё…
— Подожди, подожди! — Я поняла, что поторопилась, затронув эту тему. — В целом понятно, но раз список такой длинный, то давай к нему вернёмся завтра утром. Я всё запишу, а заодно посмотрим кладовые. Хорошо?
— Как скажете, барыня, — не без разочарования согласилась кухарка.
Похоже, она чуть ли не ждала, что все продукты будут заказаны вот-прям-щас.
«Извини, но интернет изобретут только через сто лет, — мысленно сказала я ей. — А интернет-доставки — ещё через сорок».
Вслух же резюмировала:
— Договорились. А теперь, — я оглянулась, ища на кухонных полках какое-нибудь средство освещения, — найди мне какую-нибудь лампу или фонарь. Хочу по дому пройтись.
— Э-э… — Агафья зачем-то бросила взгляд на окно, за которым уже заметно сгустились сумерки. — Дело ваше, барыня, только, может, оставили бы до завтрего?
— Почему? — удивилась я.
— Темнеет, — непонятно пояснила кухарка. — Ермолай скоро из сторожки придёт, двери запрём…
— Хорошо, тогда я сразу пройдусь по двору, а после уже по второму этажу, — скорректировала я намерение, и со щёк Агафьи сбежал румянец.
— Не надобно вам в темноте там ходить! — выпалила она. — Христом богом прошу, барыня!
— Почему? — повторила я вопрос, уже более раздражённо.
Что за стивенкинговщина, в самом деле?
Кухарка отвела взгляд.
— Так. Ненадобно.
Тьфу! Клещами из неё, что ли, тянуть?
— Фонарь мне дай, — жёстко велела я. — И скажи, где со мной приехавшие разместились.
— В людской, знамо дело. — Не осмеливаясь нарушить прямой приказ, Агафья сняла с полки масляный фонарь «летучую мышь» и лучинкой зажгла его от огня печки. — А кто-то, наверное, и на конюшне остался.
— Понятно. — Я взяла фонарь. — Хорошенько подумай до завтра над необходимым. И, кстати, Даринка где?
— На дворе должна быть. Как раз курятник запирает.
Я кивнула, давая понять, что услышала, и вышла из кухни. Покопалась в памяти: как в Кабанихином доме можно было во внутренний двор выйти? И, освещая путь фонарём, зашагала по коридору во вроде бы правильном направлении.
Глава 27
С Даринкой я почти столкнулась на крыльце чёрного хода — прислужница закончила дела в птичнике и возвращалась в дом.
— Ой, барыня, а вы куда это? — захлопала она ресницами. — Ночь ведь уже!
— Ещё светло, — возразила я. — К тому же у меня фонарь. А ты лучше не спеши, а покажи мне, что тут, во дворе, есть.
Прислужница замялась, на её рябом лице отразилось нешуточное беспокойство.
— Барыня, вы не серчайте, только завтра может? Утречком. А счас вы и не увидите ничегошеньки!
Да что у них здесь за боязнь темноты у всех?
— Даринка, в чём дело? — осведомилась я, напустив жёсткости в голос. — Почему вы все так боитесь ходить по усадьбе, когда темно?
Прислужница повинно опустила голову.
— Не серчайте, барыня. Не велено говорить.
Ага!
— Кем не велено?
Даринка шмыгнула носом и почти прошептала:
— Барином.
Мелиховым? Что за тайны опять?!
— Почему не велено?
— Барская воля. — Прислужница подняла на меня совершенно несчастные глаза. — Барин, когда был тута, так и сказал: чтоб мы глупостями вас не пугали.
О, бли-и-ин! Так это какое-то здешнее суеверие? Мелихов отнёсся к нему, как к чуши, ляпнул про «непугание», а местные всё настолько всерьёз восприняли?
И ведь из них теперь фиг что вытянешь: барыня, ясен пень, куда меньший авторитет, чем барин.
«Ладно, чёрт с вами», — подумала я сердито, и вдруг меня осенило: приехавшие со мной прислужники! Им-то наверняка рассказали про здешние «ужасы», а значит, они могут всё пересказать мне.
— Ладно, ступай, — заметно спокойнее отпустила я переминавшуюся с ноги на ногу Даринку. — Пока сама двор обойду, а завтра уже ты меня поводишь.
— Барыня… — начала было прислужница, однако я её оборвала ещё одним настойчивым «Ступай!».
Делать было нечего: заметно поникшая Даринка ушла в дом. А я отправилась в «круг почёта» вдоль хозяйственных построек.
В птичнике, естественно, уже все спали; лениво возившаяся в загоне свинья посмотрела на меня с недовольством королевишны и продолжила заниматься своими делами. Зато в конюшне мне повезло: я встретила Демьяна, перед сном проверявшего, всё ли в порядке с лошадьми.
— Неплохо устроились, — успокоил он в ответ на мой вопрос. — Вы, барышня, за нас вообще не тревожьтесь. Крыша над головой есть, миска щей да краюха хлеба найдутся — значит, проживём.
— А в обратный путь когда? — Мне вдруг остро захотелось попросить его остаться подольше.
Всё-таки знакомое лицо, да и к Кате он хорошо относился — вон, из пруда её спас.
— Да пожалуй, после завтрего, — отозвался прислужник и с толикой виноватости добавил: — Нельзя нам сильно задерживаться — барыня строго наказывала вертаться сразу.
— Понятно. — Я почти сумела прогнать из голоса тоску. И, отвлекаясь, сменила тему: — Демьян, а вам рассказали, почему здесь нельзя гулять после наступления темноты?
Прислужник кашлянул. Сдвинул шапку на затылок, отвёл глаза.
— Да глупости, барышня. Бабьи сказки. Кому-то чего-то приблазнилось, вот и пугают теперь себя и других.
— А что именно приблазнилось? — Я хотела всё выяснить до конца. — Говори, я не из пугливых.
Демьян хмыкнул, однако тут же постарался замаскировать непочтительный звук кашлем. Потрепал с любопытством слушавшую нас каурую по умной морде и предложил:
— Давайте на двор выйдем, барышня.
— Давай. — Я не понимала, зачем, но какая разница? Главное, чтобы рассказал.
Закат уже почти догорел, и над тёмной крышей усадьбы загорались звёзды. Демьян машинально достал из кармана трубку, но, вспомнив, что при барах курить не приветствуется, просто оставил её в руке.
— Имение это, как я уразумел, — начал он, — прежде принадлежало какой-то тётке ихнего сиятельства. Тоже графине, вроде. Только скупая она была, будто процентщица, а не графиня. Вы думаете, почему челяди тут всего три человека? Да потому, что как вольную дали, так не пожелала она людям платить. Всех разогнала, кроме кухарки, сенной девки да старика-привратника.
— И не побоялась? — уточнила я. — А если воры или разбойники?
Демьян развёл руками.
— На то забор высокий да замки крепкие. Окна тоже при ней заколотили — она на старости лет сильно свет невзлюбила.
Прямо «графиня Дракула»!
Я шутила, однако холодок по спине всё же пробежал.
— В общем, прибрал её Бог, — продолжил Демьян. — Похоронили, всё чин чином. Да только на девятую ночь как что-то застучало, загремело наверху! Тутошние, понятно, перепугались — до рассвета свечи жгли да молитвы читали. Три ночи гремело — уже попа звать собрались, да замолчало вдруг. Только здешние всё равно стараются, как стемнеет, дальше людской не ходить. «Хоть дом гори, — говорят, — а не пойдём. Страшно барыню разгневать».
За-ши-бись. Так мне достался дом с привидением?
— Я ж говорю, глупости это, — глядя на моё вытянувшееся лицо, повторил Демьян. — Напугали друг дружку, вот и трусятся теперь. Сорок дней ещё эти…
Прислужник замолчал, однако я уже насторожилась.
— Сорок дней?
— Ну… — Демьян категорически смотрел куда-то в сторону. — Придумал кто-то, будто на сорок дней в усадьбе клад откроется — все те деньги, что графиня всю жизнь копила да не тратила. Только условие выполнить надо: должна к тому времени в дом новая хозяйка вступить.
Новая хозяйка? Я, что ли?
Глава 28
«Если Мелихов так спешил жениться из-за этого бреда, я в нём резко разочаруюсь».
— А когда эти сорок дней-то?
— Да вроде на воздвижение креста Господня. — Демьян благочестиво перекрестился и попытался успокоить: — Вы, барышня, об этих бабьих россказнях зазря не тревожьтесь. Скучно им тут, в медвежьем углу без особого дела сидеть, вот и выдумывают всякое. А как надо будет работать от зари до зари да усадьбу в порядке содержать, так сразу блазниться перестанет.
Может, и так, конечно. Всё-таки просвещённый двадцать первый… тьфу, девятнадцатый век, а не времена царя Гороха. Вот только моё знакомство с домовым напрочь портило всю материалистическую картину мира.
— Хорошо, Демьян. Спасибо, что рассказал. — Я посмотрела на тёмные сараи, на тусклый, но заметный ковш Медведицы над ними, немного подумала и решила: нет, сегодня знакомиться с территорией уже не буду. И потому продолжила: — Идём в дом, пожалуй. Пока его не заперли, а нас на улице ночевать не оставили.
— Пусть бы попробовали! — многообещающе погрозил прислужник, и мы вернулись в усадьбу.
После всего услышанного (как бы я ни бодрилась) тёмные коридоры со скрипящими половицами производили гнетущее впечатление. И я вновь переиграла изначальное намерение хотя бы в общих чертах исследовать дом. Хотела увязаться за Демьяном в людскую, но тоже засомневалась: люди устали, отдыхать собираются, и тут я ввалюсь. Нехорошо. Потому в итоге попросила прислужника проводить меня до моей комнаты (так, на всякий случай), а после позвать Даринку. Не только затем, чтобы помочь мне переодеться, — я вспомнила один вопрос, который за всей суетой позабыла уточнить.
— Черногорцев? — повторила прислужница, ловко расстёгивая крючки на моём платье. — А-а, тот, которого Ермолай уже трижды гонял! Он городской, из Задонска вроде. Не из благородий, а так.
— Так?
— Купец, уж не знаю, богатый или нет. Он ещё к старой барыне приезжал, так она с ним и пяти минуточек не поговорила, как криком прогнала. А после велела: ежели ещё явится — собак на него спустить.
Ничего себе! Чем же этот Черногорцев старухе не угодил?
Последний вопрос я повторила вслух, разумеется, заменив «старуху» на «барыню».
— Того не ведаю, — развела руками Даринка. — Только с тех пор он всё никак нас в покое не оставит. Как барыня померла, так ездит да ездит.
Она помогла мне снять платье и повесила его в шкаф.
— И чего хочет? — поинтересовалась я, ныряя в ночную сорочку фасона «хламида до пят».
— Просит в дом пустить. Да только барин, как узнал, так сразу приказ барыни подтвердил: гнать поганой метлой.
Хм.
— Ясно. — Подробности, значит, надо узнавать у Мелихова или у самого этого Черногорцева. — Даринка, завтра меня пораньше разбуди. Дел невпроворот.
— Как прикажете, барыня! — отозвалась прислужница.
Проверила печку и, пожелав доброй ночи, вышла из комнаты.
Стихающая дробь торопливых шагов за дверью, и я осталась одна. Конечно, в комнате горели свечи, а в «голландке» уютно потрескивали дрова, но всё равно мне стало как-то не по себе.
«Дверь, что ли, запереть? Ага, а как утром Даринка войдёт?»
Я вздохнула, отказываясь от трусливой идеи. Собралась, было, лечь, но вспомнила об угощении для домового.