Вкус свободы

Глава 1. Красный закат

Ветки хлещут по лицу, оставляя кровавые полосы. Я даже не чувствую боли — только липкую влагу на щеке и соленый вкус пота на губах. Воздух рвет легкие, каждый вдох — как глоток битого стекла. Но нельзя останавливаться. Нельзя.

— Мэй... — голос Оливера срывается на хриплый всхлип. Он спотыкается, и я едва успеваю подхватить его за руку — мокрую, горячую, липкую от крови, сочащейся сквозь самодельную повязку на плече.

— Молчи, — шиплю я, дергая его вперед. — Молчи и беги.

Позади — треск сучьев, хриплое дыхание погони и голоса. Странные голоса — тягучие, с присвистом, словно говорящие через силу, сменяющиеся жутким чавканьем.

— Там... они... — один голос, низкий, с вибрацией, от которой мурашки бегут по коже.

— Ви...жу, — второй, с долгим шипением на согласных. — Горячие... мясо...

— Жрать... жрать охота, — третий голос, женский, переходит в вой.

Я не оборачиваюсь. Я знаю, кто там. «Красные». Так мы называем зараженных, которые не умерли сразу. Которые сохранили подобие разума — или то, что от него осталось. Говорят, Красная гниль по-разному действует на людей. Большинство умирает за неделю. Некоторые сходят с ума и бродят по лесам, воя на луну. А редкие единицы... они остаются собой. Почти. Только глаза у них становятся красными — сначала сосуды лопаются, потом радужка меняет цвет. И голод. Вечный, ненасытный голод. Они жрут всё, что движется. Людей, животных, даже падаль. Говорят, в их логовах находят человеческие кости, обглоданные дочиста, расколотые ради мозга черепа.

Оливер снова падает. На этот раз неудачно — подворачивает ногу и вскрикивает, зажимая рот рукой, но поздно. Они слышали.

— Здесь! — крик за спиной, переходящий в кашель. — Здесь они! Чувствую! Живые!

Я тяну брата вверх, но он не может встать. Лицо белое как мел, на лбу испарина, губы дрожат. Ему всего шестнадцать. Он еще ребенок, хотя в этом мире дети не взрослеют — они просто умирают чуть позже. Или их жрут заживо.

— Беги, — шепчет он. — Беги, Мэй. Я их задержу.

— Молчи, — выдыхаю я. И тут же зажимаю ему рот рукой. Голоса слишком близко.

Колючие, плотные ежевичные заросли вокруг нас. Мы продирались сквозь них, оставляя на шипах клочья одежды и кожи. Теперь они — наша единственная защита. Если сидеть тихо, если не дышать...

— Чувствую... их, — голос звучит совсем рядом. Я вижу сквозь ветки фигуру.

Это тварь, которая была когда-то человеком. Мужчина лет сорока, в рваной одежде, покрытой засохшей кровью и грязью. Но глаза... глаза у него красные. Не налитые кровью, а именно красные — радужка стала цвета запекшейся крови. Изо рта течет слюна, смешанная с чем-то темным, на подбородке — кусок сырого мяса, застрявший в щетине. Человеческого? Звериного? Не разберешь. Он двигается странно — дергано, как марионетка, но целенаправленно. Нюхает воздух, поворачивая голову.

— Выходите, — говорит он. Голос низкий, с присвистом, слова даются ему с трудом. — Не убью... сразу. Сначала жрать буду. Горячее мясо... давно горячего не жрал.

Из-за его спины появляются еще один зараженный. Женщина — когда-то красивая, теперь страшная в своей полумертвой привлекательности. У нее длинные светлые волосы, спутанные, с комьями грязи и запекшейся крови, и глаза — два красных уголька. В руках она держит человеческую руку — оторванную по локоть, синюшную, с обглоданными пальцами. Жует, чавкая, не обращая на нас внимания.

— Горячие, — мычит она с набитым ртом. Кровь течет по подбородку, капает на грудь. — Пахнут... жизнью.

— Зачем бежите? — спрашивает первый. — Мы тоже... люди. Только жрать хотим всегда. Вы привыкнете. Давайте... давайте мы вас укусим, и вы станете как мы. И жрать вместе будем. Всегда вместе.

Он делает шаг к нам. Еще шаг. Я сжимаю рукоятку ножа — жалкой самоделки, которую выменяла на бинты месяц назад. Лезвие шатается, рукоять обмотана изолентой. Этим даже хлеб резать трудно, не то что человека. Но выбора нет.

— Уходите, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Уходите, пока...

— Пока что? — он скалится. Зубы у него целы, но между ними застряли волокна мяса. — Позовешь кого? Тут никого нет. Только мы. И ты... такая теплая, такая сочная. Я слышу, как кровь по жилам течёт. Слышу! Вкусная кровь...

— Не подходи.

— Или что? — он делает еще шаг. — Убьешь меня? Я уже почти мертв. Красная Гниль внутри меня. Я каждую ночь чую, как она жрет меня изнутри. Но пока жрет — я живой. И хочу... жрать теплое мясо.

Он тянет ко мне руку. Я замахиваюсь ножом, но он перехватывает мое запястье с неожиданной силой. Пальцы у него холодные, склизкие, но хватка железная.

— Какая... горячая, — выдыхает мужчина, притягивая меня ближе и вгрызаясь зубами мне в плечо. Не сильно, пробует на вкус. Я чувствую, как его язык скользит по коже, слизывая кровь с царапин.

— Пусти, тварь! — ору я, вырываясь.

Он смеется — жутким, булькающим смехом, разбрызгивая слюну. Женщина бросает обглоданную руку и ползет к нам на четвереньках, чавкая и повизгивая, тянет руки к Оливеру, облизываясь.

— Теплые... живые... мясо...

И в этот момент раздается свист.

Три дня назад.

Ферма появилась неожиданно — просто вынырнула из-за поворота дороги, заросшей молодым кленовым лесом. Старый каменный дом, наполовину разрушенная стена, ржавый остов трактора во дворе. И тишина. Та особенная тишина, которая бывает только в местах, где смерть уже собрала свой урожай и ушла.

— Посмотрим? — Оливер смотрел на меня с надеждой. Он всегда смотрел так, словно я знаю ответы на все вопросы. Я старше всего на четыре года, но для него я — мать, отец, бог и спаситель.

— Подожди здесь, — я жестом велела ему остаться за кустами, а сама двинулась к дому.

Запах смерти я учуяла еще на подходе. Сладковатый, резкий, с металлическим оттенком крови. Так пахнет гнилое мясо, пролежавшее на солнце слишком долго. Но к этому примешивался еще один запах — запах горелого мяса и кала. Внутри все сжалось, но я заставила себя идти. Дверь в дом была открыта. Внутри — темнота, вонь, и тихое, мерное жужжание мух. Я вошла, прикрывая рот рукавом, и увидела их.

Мужчина, женщина и ребенок лет десяти. Они сидели у стены, связанные, изуродованные. Но не «Красными»-безумцами. Нет. Их убивали долго — я видела следы пыток. Но глаза... глаза у них были красными. Они были заражены до смерти. Кто-то поймал их, мучил, а потом... потом сожрал. От ребенка остался почти скелет — мясо срезали полосками, будто строгали. Женщине вспороли живот и вытащили внутренности — их не было. Мужчине размозжили череп и выскребли мозг ложкой — она так и валялась рядом, ржавая, с присохшими кусками.

Меня вывернуло прямо на пол. Я стояла на коленях в собственной рвоте, трясясь от ужаса, когда услышала крик Оливера снаружи.

Я выскочила из дома, вытирая рот, и увидела их. Трое зараженных — мужчина с красными глазами, молодой парень и женщина. Они стояли над Оливером, который упал, споткнувшись о корень, и смотрели на него. Не нападали. Просто смотрели. В руках у них были куски сырого мяса — то ли человеческого, то ли звериного, не разберешь.

— Живой, — сказала женщина. — Совсем живой. Не пахнет гнилью. Хочешь, мальчик? — она протянула ему кусок мяса. — Ешь. Это оленина. Мы вчера оленя нашли. Хороший был олень.

— Отойдите от него, — я выскочила вперед, заслоняя брата.

Они посмотрели на меня. Шестеро красных глаз уставились в упор.

— Двое, — сказал мужчина. — Здоровые. Совсем здоровые. Не хотите есть? У нас мясо есть. Мы не кусаемся. Мы не такие, как те, бешеные. Мы разумные.

— Помогите нам, — вдруг сказал молодой парень. Голос у него был почти нормальный, только слегка гнусавый. — Мы не кусаемся. Мы не хотим... не хотим быть одни. Те, бешеные, они жрут всё подряд. И людей, и зверей, и друг друга. А мы... мы просто хотим жить. Мы даже костер разводим. Почти как люди.

— Кто вы? — спросила я, не опуская ножа.

— Мы были людьми, — ответила женщина. — Мы заболели. Но не умерли. Мы думали... думали, что повезло. А это хуже смерти. Люди либо бегут от нас, либо охотятся на нас. А мы просто хотим... хотим жить. Как все.

— Вы заразны, — сказала я.

— Нет, — покачал головой мужчина. — Мы не заразны. Гниль внутри нас, но она не выходит. Мы проверяли. Жили с людьми. Никто не заболел. Но люди все равно боятся. А то, что в доме — это не мы. Это бешеные. Они часто приходят по ночам. Мы от них прячемся.

— А мы от вас прячемся, — ответила я. И, схватив Оливера за руку, побежала.

Они не погнались. Просто стояли и смотрели вслед, жуя свое вонючее мясо.

Три дня мы шли через лес. Три дня прятались от других — безумных, потерявших человеческий облик, которые жрут всё живое и не брезгуют мертвечиной. А эти трое, с красными глазами, остались в памяти странным, болезненным пятном. Почти люди. Почти. Только пахнут смертью.

И вот теперь, на исходе третьего дня, нас настигли другие. Те, кто не говорит. Те, кто только воет и хочет жрать любой ценой.

Тонкий, острый звук разрезает воздух. Мужчина, держащий меня, вдруг замирает. Из его затылка торчит древко арбалетного болта. Глаза — и без того безумные — расширяются, изо рта вырывается булькающий хрип. Он оседает на землю, увлекая меня за собой, и в последний момент царапает мне щеку ногтями, оставляя поверхностные царапины.

Я падаю, вырываю руку, отползаю. Женщина визжит — тонко, по-звериному — и бросается в кусты, но свист повторяется, и второй болт настигает ее в прыжке. Она валится лицом в ежевику, дергается, пытается ползти, скребет землю ногтями, но силы оставляют ее. Она затихает, раскинув руки.

Тишина.

Только жужжание мух, слетающихся на свежую кровь, и мое собственное дыхание — хриплое, рваное. И чавканье — кто-то из них еще жив? Нет. Это просто звук крови, вытекающей из ран.

Я смотрю на трупы. Из шеи женщины все еще течет кровь — темная, почти черная. У зараженных кровь гуще, говорят. И пахнет иначе — кислятиной.

Из-за деревьев выходит человек. Он движется бесшумно, словно тень. В руках — арбалет, который он перезаряжает на ходу, не глядя. Глаза холодные, цепкие, сканируют пространство. Он подходит к телу мужчины, переворачивает носком сапога, смотрит на лицо.

— Готов, — констатирует он буднично. Подходит к женщине. — И эта тоже. Жрать хотели, твари. Ну теперь нажрались.

Потом поворачивается к нам.

Я впервые вижу его лицо. Лет тридцать, может, чуть больше. Темные волосы, коротко стриженные, обветренное лицо, глубокие морщины у глаз. На нем грубая куртка из кожи, на поясе — нож, второй, и сумка с припасами. Глаза — усталые, но живые. Не бешеные, не пустые. Просто усталые. Он смотрит на трупы без жалости, без отвращения — как на реквизит.

— Живы? — спрашивает он коротко.

Я киваю, не в силах говорить.

— Повезло, — он подходит ближе, присаживается на корточки, смотрит на рану Оливера, потом на мою щеку. — Царапина. Неглубокая. Промоешь — заживет.

— Ты кто такой? — выдавливаю я.

— Гноится. Давно? — он смотрит на рану Оливера.

— Три... три дня.

— Плохо, — он качает головой. — Но не Гниль, обычное заражение. Выживет, если достать лекарство. А эти... — он кивает на трупы, — эти просто жрать хотели. Они не виноваты, что родились такими. Но убить пришлось. Иначе вас бы сожрали. Я таких навидался — от них только мокрое место остается.

— Ты... ты кто? — спрашиваю я.

— Меня зовут Коул, — отвечает он. — А вам надо в Элизиум. Там лекари есть. Они помогут.

— Элизиум?

— Поселение. День пути, если быстро идти. — он смотрит на мою ногу (я даже забыла, что она болит, адреналин сделал свое). — Дойти сможешь?

— Смогу.

Он кивает. Потом, не спрашивая разрешения, легко подхватывает Оливера на руки. Тот пытается вырываться, но Коул лишь крепче прижимает его к себе.

— Не дергайся, парень. Я не трону. Я спасаю, а не жру. Идите за мной. Тут недалеко безопасное место есть.

И он идет по лесу, не оборачиваясь. Я ковыляю следом, цепляясь за ветки, сжимая зубы от боли. В голове пустота. \

Мы идем долго. Лес сменяется оврагами, овраги — ручьями. Коул петляет, иногда останавливается, прислушивается, смотрит на следы. Один раз он сворачивает в сторону, обходя поляну, на которой я замечаю свежий отпечаток большой медвежьей лапы и рядом — обглоданный человеческий череп.

— Меньше встреч — дольше жизнь, — бросает он, заметив мой взгляд. — Тут и звери, и твари. Все жрать хотят.

Я молчу. Нужно экономить силы.

Оливер на руках у него то ли спит, то ли теряет сознание. Лицо брата белое, губы потрескались. Я боюсь, что он не доживет до этого Элизиума.

— Далеко еще? — спрашиваю я, когда сил терпеть боль уже почти не остается.

— Ближе, чем было, — отвечает Коул. И, помолчав, добавляет: — Ты молодец, что не бросила брата. Многие бросают. Я таких видел. Нелюди.

— Он у меня один.

— Я понял.

Мы снова идем. Лес редеет. Впереди шум воды — ручей превращается в реку. Коул ведет нас вдоль берега, потом неожиданно сворачивает в заросли ольхи. Ветки смыкаются за спиной, и через пару минут мы оказываемся перед скалой. Просто скала, поросшая мхом, с которой стекают струи воды.

— Здесь, — Коул подходит почти вплотную, и только тогда я замечаю щель — узкую, почти незаметную, скрытую за водяной завесой.

За водопадом.

Он протискивается внутрь, я за ним.

Пещера. Небольшая, но сухая. В глубине — следы кострища, куча сухой листвы, похожая на лежанку, несколько самодельных полок с припасами. Здесь пахнет дымом, старой кожей, сушеными травами и еще чем-то неуловимо домашним. На одной из полок — несколько банок с консервами, мешочек с крупой, связка сушеных грибов. В углу — сложенные кости. Звериные, кажется...

— Я положу его вот сюда, — Коул кивает на лежанку, осторожно опуская Оливера. Брат открывает глаза, оглядывается помутненным взглядом, но молчит.

Я опускаюсь рядом, трогаю его лоб. Горячий. Слишком горячий.

— У него жар, — говорю я вслух.

— Вижу, — Коул уже возится у своих припасов. Достает флягу, какую-то тряпку, сушеные листья. — Рана грязная была?

— Я промывала, чем могла. Травы жевала, прикладывала.

— Дай посмотрю, — он подходит, присаживается рядом.

Я колеблюсь секунду, потом отодвигаюсь, позволяя ему осмотреть плечо Оливера. Коул действует уверенно, но осторожно — снимает самодельную повязку, осматривает рану, нюхает. Края раны воспалены, гноятся, пахнет неприятно.

— Плохо, но не смертельно, — заключает он. — Надо почистить и прижечь. И нужно нормальное лекарство. В Элизиуме есть лекари, достанут, что нужно. Там с этим строго, но можно попробовать достать.

— Когда пойдем? — спрашиваю я с надеждой.

— Завтра, — кивает Коул. — Скоро ночь, по темноте в лесу лучше не бродить. Твари ночью активнее. Да и вам отдохнуть надо.

Он начинает обрабатывать рану — промывает какой-то жидкостью из фляги (Оливер шипит от боли, но терпит, только кусает губы), прикладывает сухие листья, заматывает чистой тряпкой. Я смотрю на его руки — они грубые, в мозолях и шрамах, но двигаются с удивительной мягкостью.

— Ты не пойдешь с нами? — спрашиваю я, заметив, что он сказал «вам».

Коул замирает на секунду, потом продолжает бинтовать.

— Я провожу до ворот. Внутрь не войду.

— Почему?

— Потому что я там был и ушел, — в его голосе звучит что-то тяжелое, давнее. — И назад мне нельзя. Там свои законы. Не для меня.

— А для нас?

— Для вас — может быть. Вы здоровые, не зараженные. Сгодитесь как рабочая сила. — он затягивает узел на бинте. — Но ты смотри. Доброта там тоже продается. За деньги, за услуги, за послушание. Нужно быть осторожнее.

Слово «послушание» звучит в тишине пещеры как-то неправильно. Но я слишком устала, чтобы спрашивать.

Коул заканчивает с бинтами, встает, отходит к выходу. Садится на камень, достает нож и начинает точить. В свете угасающего дня, проникающего сквозь водяную завесу, он похож на статую.

Я смотрю на Оливера. Он дышит ровнее, жар, кажется, немного спал. Или мне просто хочется так думать.

— Коул, — зову я тихо. — Те зараженные... которые напали... они ведь были бешеные?

Он не оборачивается.

— Эти — да, — говорит он после паузы. — Эти уже потеряли себя. Гниль доедает мозг, и остается только жор. Они жрут всё — зверей, людей, своих даже. Таких нужно убивать не раздумывая. Это не лечится.

— Мы видели других, которые ведут себя не агрессивно.

— Да, есть и такие, — кивает он. — Другие зараженные, у которых сохранился здравый ум. Они едят мясо животных, но не охотятся на людей. Пытаются как-то держаться за остатки человечности. Иногда близко подходят к поселениям. Но их не пускают, потому что боятся.

— А ты?

— А что я? — он пожимает плечами. — Я мимо прохожу. Если не нападают — не трогаю. Они не виноваты, что заболели. Им и так хреново.

Я молчу, переваривая услышанное. Смотрю на свои руки — в грязи, в крови. На плече — след от укуса, саднит. Если он был заразен...

— Не бойся, — говорит Коул, будто читая мысли. — Если б заразилась— уже бы глаза краснели. А у тебя нормальный цвет. Заживет.

Легче не становится. Но я киваю.

Водяная завеса шумит, заглушая звуки леса. Где-то далеко слышен вой. Волк. Или зараженный. А может, просто ветер. Я прижимаюсь к Оливеру, закрываю глаза.

Ночь опускается на лес. Я засыпаю под звук скребущего по металлу лезвия, и впервые за долгое время мне не снятся кошмары.

Только красный закат над лесом и чья-то тень на его фоне.

Я еще не знала тогда, что лицо человека, который спасет тебе жизнь, может стать самым родным — и самым потерянным — в твоей судьбе. И что зараженные с красными глазами — не всегда чудовища. Иногда чудовища выглядят совсем как люди. А иногда люди выглядят как чудовища, но остаются людьми до конца. И что самый страшный голод — это не голод по еде. Это голод по теплу. По дому. По тем, кто станет для тебя этим домом.

Глава 2. Трое в лесу

Я просыпаюсь от тишины.

Сначала не понимаю, что меня разбудило. В пещере всё тот же полумрак, водяная завеса шумит за спиной, заглушая звуки внешнего мира. Но внутри — тишина. Та особая, глубокая тишина, которая бывает только в очень надежных местах. Или мне просто кажется.

Открываю глаза. Свет просачивается сквозь воду, окрашивая всё в зеленовато-серые тона. Я лежу на куче сухой листвы, рядом — Оливер. Он дышит тяжело, с хрипами, и каждый его вдох отдается у меня в груди тупой болью. Кладу ладонь ему на лоб — горячо. Слишком горячо. Под пальцами кожа сухая, шелушащаяся, и этот жар пугает меня больше, чем любой кошмар.

Он что-то бормочет во сне, мотает головой, и я вижу, как дергаются веки — сны ему снятся страшные. Наверное, похожи на мои. Только мне сейчас не до сна.

Коула у входа нет. Камень, на котором он сидел ночью, пуст, только нож его лежит рядом — длинный, с темным лезвием, по которому скользят отблески воды. Я сажусь, морщась от боли в спине — спала в неудобной позе, боясь пошевелиться и разбудить брата. Тело затекло, нога от колена до щиколотки пульсирует тупой болью.

На полу, у входа, стоит фляга с водой и лежит сложенный квадратик чистой ткани. Я не помню, чтобы это было здесь, когда засыпала. Значит, Коул оставил, пока я спала. Оглядываюсь. При свете дня пещера кажется больше, чем ночью. Свод уходит вверх, теряясь в темноте, стены неровные, в трещинах. У стены стоит полка с припасами Коула. Я рассматриваю их с жадностью: банки с консервами, мешочки из грубой ткани, связки сушеных грибов и трав. Рядом — шкура, грубо выделанная, пахнет кожей и чем-то кислым.

— Проснулась.

Голос раздается за спиной так неожиданно, что я подскакиваю, сердце ухает куда-то вниз, в живот, и начинает колотиться с бешеной скоростью. Обернувшись, вижу Коула — он стоит у самого входа, держа в руках охапку хвороста и какой-то пучок зелени. Как он вошел так тихо? Я не слышала ни шагов, ни шороха.

— Нельзя так подкрадываться, — выдыхаю я, прижимая ладонь к груди. Сердце колотится так, что, кажется, ребра трещат.

— Я не подкрадывался, — говорит он спокойно, опуская хворост на землю. — Ты просто не слышала. Шум воды заглушает шаги.

Он присаживается на корточки у старого кострища, начинает разводить огонь. Я смотрю на его руки — они двигаются быстро, уверенно, видно, каждое движение отработано годами практики. Вот он складывает сухие ветки шалашиком, вот подносит огниво, высекает искру. Трут зажигается сразу, пламя перекидывается на хворост, и через минуту в пещере становится светлее и теплее.

При свете огня лицо Коула кажется еще более усталым. Глубокие морщины у глаз, темные круги под ними, щетина. Но взгляд цепкий, внимательный, он успевает смотреть и на огонь, и на меня, и на вход в пещеру одновременно.

— Есть будешь? — спрашивает он, не смотря в мою сторону.

Я смотрю на Оливера. Он не просыпается, только дышит тяжело, с присвистом. Грудь поднимается и опускается неровно, слишком часто.

— Ему нужно лекарство, — говорю я тихо. — И еда. Он не ел второй день.

Коул протягивает мне ту самую зелень, что принес — тонкие стебли малины с шипами, пахнет горьковато, землей. Мама когда-то собирала такие же, чтобы заваривать ароматный чай.

— Заваришь, напоишь брата, — говорит Коул. — Жар немного спадет. А еда...

Он кивает на полку, где стоят банки с консервами. Я прослеживаю взглядом и видит ту, на которую он указал — старая, поцарапанная, с облупившейся этикеткой. Тушенка. Настоящая армейская тушенка.

У меня внутри что-то сжимается — то ли от голода, то ли от непрошенной надежды. Мы не ели такого... я даже не помню когда. Месяцы. Может быть, год. В лучшие времена удавалось найти сухари, иногда крупу. А мясо... мясо было только если повезет поймать птицу или найти дохлятину, которую не успели сожрать звери.

— Это же ценно, — говорю я, и голос звучит хрипло. — Зачем ты нам отдаешь?

Коул смотрит на меня.

— Затем, что брат твой умрет без еды, — отвечает он буднично. — А мне мертвецы не нужны. Ни здесь, ни там.

Он подходит к стеллажу у стены, достает маленький почерневший котелок, протягивает мне.

— Вода за водопадом. Набери, свари чай брату.

Я беру котелок. Металл холодный, шершавый от сажи. Встаю, морщась от боли в ноге, иду к выходу.

Водяная завеса встречает меня холодными брызгами. Я подставляю котелок под струю, смотрю, как наполняется мутной, пузырящейся водой. За ней — лес. Я вижу его сквозь водяную пелену — темный, плотный, с высокими деревьями, уходящими в серое утреннее небо. Где-то там кричит птица, и этот звук кажется таким мирным, таким обычным, что на секунду я забываю, где мы и что с нами случилось.

Потом вспоминаю. И возвращаюсь в пещеру.

Коул уже развел огонь по-настоящему — пламя весело потрескивает, отбрасывая на стены пляшущие тени. Я ставлю котелок на камни у огня, засыпаю травы. Вода закипает быстро, запах разносится по пещере — ароматный, травяной.

— Спасибо, — говорю я, не глядя на Коула. Слова выходят сами, и я понимаю, что говорю их искренне.

Он молчит. Сидит у входа, прислонившись спиной к стене, и смотрит на меня. Взгляд у него проницательный, изучающий — так смотрят на незнакомцев, от которых не знаешь, чего ждать.

Я отвожу глаза, смотрю на Оливера. Он мечется во сне, бормочет что-то, руки сжимаются в кулаки. Наверное, опять снится тот день, когда мама ушла добывать еду и не вернулась. Ему это часто снится.

Коул молчит долго, так долго, что я начинаю думать — может, он уснул с открытыми глазами? Но когда поднимаю взгляд, вижу — не уснул, просто тихо наблюдает.

— Рассказывай, — говорит он наконец.

— Что?

— Кто вы, откуда, куда шли. Мне надо знать.