Экономический субъект. Том II. Современная экономика

Многие, прочитав Мосса, могут возразить: «Но ведь есть и бескорыстные дары! Мать дарит ребёнку игрушку без всякой мысли о долге. Друг угощает друга пивом просто так. Разве это порабощение?» О, наивный читатель! Не в нашем ли обществе тот, кто пытается дарить «просто так», будет либо осмеян, либо разорён, либо, что вероятнее всего, просто не понят.

Ибо в мире дара, как и в мире рынка, действует закон: ты платишь, чтобы получить власть. Только платёж там не монетой, а дарами. И власть там не над вещами, а над людьми. Но это не меняет сути. Это всего лишь другой язык, на котором говорят о том же самом. И горе тому, кто не выучит этот язык. Он останется должником на всю жизнь. А должник, как сказано выше, — это раб.

Итак, подведём итог. Экономика дара, этот архаический предшественник капитализма, отнюдь не является царством свободы и равенства. Она есть систематизированное порабощение через обязательство. И это — самый изощрённый, самый трудноразличимый, самый «нравственный» способ заставить другого работать на тебя. Ибо против благодарности нет оружия. Кроме неблагодарности. А неблагодарность — это единственный грех, который не прощают ни боги, ни люди. Так что выбор невелик: быть рабом рынка, рабом земли, рабом копья или рабом дара. Рабом всё равно быть. Вопрос только в том, какую цепь ты предпочитаешь — железную, шёлковую или сделанную из раковин каури. Я, признаться, не вижу большой разницы. А вы?

Таким образом, переберите все известные школы — от меркантилистов, открыто заявлявших, что богатство одного народа есть разорение другого, до монетаристов, утверждающих, что естественный уровень безработицы необходим для стабильности. Везде вы найдёте одну и ту же подлую структуру: одни живут, потому что другие работают и недоедают.

Случались ли попытки создать иную теорию? Да, и они именуются утопиями: анархо-коммунизм Кропоткина, дистрибутизм Честертона, экономика дара. Но — и здесь я прошу читателя обратить особенное внимание — ни одна из них не была экономической теорией в строгом смысле.

Ибо экономическая теория, чтобы быть научной теорией, как это определяет гуманитарный метод, должна иметь предмет и метод, который в принципе доступен всем. А какие предметы и методы у перечисленных теорий? Предмет – богатство, метод – за чуждой счет. Очевидно, что ни предмет, ни метод всем в принципе не доступны, более того в самих «теориях» постулируется, что и не должны быть всем доступны. Из чего немедленно следует, что ни одна из ни не является научной теорией.

Утопии же рисуют мир, где вдруг всего становится достаточно, а человек вдруг перестаёт быть волком для человека. Они суть не экономика, а этика, переодетая в костюм бухгалтера. И потому они не способны конкурировать с реальной подлостью жизни.

Итог же нашего рассмотрения таков: экономическая наука, как она существует, есть не что иное, как «научно» обоснованный рецепт того, как меньшинству богатеть за счёт большинства, причём большинство сие соглашается с собственной участью лишь потому, что альтернативой является ещё более скорая смерть. Всякий, кто утверждает обратное, либо обманывает себя, либо намеренно лжёт.

Честный ум может извлечь из этого лишь одно утешение: презрение к системе, которая, как и всякий продукт человеческой воли, обречена вечно пожирать саму себя. А вера в то, что существует «честная экономика», где все процветают без чужого ущерба, — это такая же глупость, как вера в вечный двигатель. В мире, где царят пространство, время и причинность, один всегда отнимает у другого. И точка.

И теперь, когда мы со скрупулёзной тщательностью обошли все этажи этого мрачного здания, которое человечество с гордостью именует «экономической наукой», когда мы заглянули в каждую его комнату, от пыльных чердаков меркантилизма до стерильных лабораторий монетаризма, когда мы услышали голоса всех пророков — от Кенэ до Фридмана, от Веблена до Валлерстайна, — теперь мы должны сделать последний, самый горький, самый неумолимый вывод. И вывод этот, прошу вас приготовиться, не экономический и даже не идеологический. Ибо мы видели, как левые и правые, либералы и социалисты, сторонники рынка и сторонники государства — все они, при всех их различиях, так и не смогли перешагнуть через одну и ту же черту. Везде — одни вверху, другие внизу. Везде — одни живут за счёт других. Везде — одни трудятся, другие присваивают. Везде — кто-то работает, кто-то получает. И нет ни одной теории, ни одного проверенного практикой способа вырваться из этого круга. Есть лишь попытки сделать клетку более просторной, корм более питательным, цепи более длинными. Но клетка остаётся клеткой.

Привыкший к горькой правде, человек с трудом поверит, что где-то существует светлое пятно на этом мрачном полотне. И всё же я беру на себя смелость утверждать: такое пятно есть. И имя ему — Гуманитарная экономика, начала которой изложены в первом томе труда, озаглавленного «Экономический субъект», и которая, если я не ошибаюсь (а я редко ошибаюсь в таких вещах), заслуживает того, чтобы быть названной первой — подчеркиваю, первой — экономической теорией, описывающей реальное, а не утопическое, процветание без обогащения за чужой счёт.

Читатель, не спешите закрывать эту страницу и не бросайте книгу в угол с возгласом: «Опять обещают рай за углом!» Ибо Гуманитарная экономика отличается от всех своих предшественниц именно тем, что она не обещает. Она описывает. И описывает она не то, что будет в далёком светлом будущем, после революции, после победы справедливости, после того, как все люди станут добрыми и умными. Нет. Она описывает то, что уже было, то, что может быть сегодня, и то, что логически вытекает из самой природы экономического субъекта, если этот субъект, наконец, перестанет путать культуру с упадком, а норму — с отклонением.

Обычный экономист, вскормленный на классической или неоклассической диете, убеждён, что прошлое было царством нищеты, суеверий и неэффективности. Он смотрит на архаические общества и видит лишь «традиционную экономику», которую надо срочно модернизировать. Он смотрит на аграрные цивилизации и видит лишь «феодальную отсталость». Гуманитарная экономика, вооружённая своей типологией экономических эпох и своим критерием совершенной экономической эффективности, смотрит на те же самые общества и видит нечто принципиально иное: она видит процветающие экономики, основанные на иных, но отнюдь не примитивных, отношениях.

Что такое первая экономика — это экономика простых запасов и соборности. Это не «дикость». Это общество, где основная экономическая задача решена: запасов достаточно для культурного удовлетворения потребностей. Люди собираются вместе, собирают дары природы и вместе же их потребляют. Нет эксплуатации, ибо нет тех, кто владеет, и тех, кто не владеет. Нет обогащения за чужой счёт, ибо каждый получает по потребности, а потребности соборно удовлетворены. И это не утопия — это исторический факт, засвидетельствованный этнографией и антропологией для тех обществ, которые не впали ещё в упадок и не поддались соблазну отчуждения.

Что такое вторая экономика — это экономика природных скоплений и нарядов. Это не «варварство». Это общество, где разведка запасов, образующих скопления, организована так, что каждый получает наряд и учитывается исчерпание запаса. Нарядник — не господин, не эксплуататор, а учётчик, функция которого — раздавать наряды и следить за исполнением. И пока экономика процветает, пока эффективность растёт, никакой дани, отданной чужакам, никакого господства, никакого захвата чужих запасов нет. И это тоже — исторический факт, описанный летописями и археологией для тех обществ, которые успешно прошли эту эпоху, прежде чем упадок принёс с собой банды и чужаков.

Что такое третья экономика — это экономика самовозрастающих запасов и обряда поощрения. Это не «религиозное суеверие». Это общество, где люди нашли способ заставлять природу работать на себя, возвращая ей часть продукта и благодаря её силы за прибавку. И, о чудо, это работает! Урожай самовозрастает, стада множатся, люди сыты. И в процветании третьей экономики нет места ни господам, ни рабам; есть лишь соборный обряд, в котором каждый участник имеет равный статус. Да, потом, в упадке, обряд выродится в ритуал, а поощрение — в славу. Но это — отклонение от процветания, а не само процветание. И Гуманитарная экономика, в отличие от всех прочих, умеет отличать здоровье от болезни. Она не принимает патологию за норму. И в этом — её первое, и уже огромное, преимущество.

Но Гуманитарная экономика не ограничивается архивными изысканиями. Она даёт нам инструмент, работающий здесь и сейчас. Инструмент этот — совершенная экономическая эффективность, то есть отношение времени потребления запасов к математическому ожиданию времени их образования. Не заумная формула, а живой критерий, который каждый может осмыслить, если у него есть хотя бы капля терпения и честности.

Пока это отношение больше единицы — экономика существует и может процветать. Пока оно растёт — экономическая деятельность успешна. Когда оно падает — начинается упадок, ведущий к отклонениям: к дани, к господству, к деньгам, к капитализму, ко всем тем формам обогащения за чужой счёт, которые мы так подробно и с таким отвращением описали. Гуманитарная экономика не говорит: «Будьте добрыми, и всё наладится». Она говорит: «Измерьте эффективность. Если она растёт — вы на верном пути. Если падает — ищите отклонение, возвращайтесь к культурной норме, восстанавливайте соборность, наряд, обряд — в зависимости от эпохи».

И этот совет, заметьте, не моральный. Он практический. Он не требует от капиталиста самоубийства, от рабочего — героического терпения. Он требует только одного: трезвости. Трезвости, чтобы увидеть, что если эффективность падает, то никакие деньги, никакие кредиты, никакие «стимулирования спроса» не помогут в долгую. И что, наоборот, если эффективность растёт, то можно обойтись без грабежа, без дани, без эксплуатации — просто потому, что все и так будут иметь достаточно, если не больше. И это не утопическая мечта — это требование логики, поставленной на службу экономике. И горе тем, кто это требование игнорирует. Их ждёт упадок. И они его уже имеют. Смотрите вокруг.

И наконец, самое важное, самое обнадёживающее (если слово «обнадёживающее» вообще уместно в книге, написанной столь мрачным пером). Гуманитарная экономика не ограничивается прошлым и настоящим. Она простирает свой взгляд в будущее — и видит там пятую и шестую экономики (Том III). И эти экономики не отменяют логику процветания, а продолжают её.

Подведём итог, ибо время коротко, а истина — длинна.

Все другие экономические теории, как мы с неумолимой ясностью показали, описывают либо эксплуатацию (и тогда они циничны), либо пытаются её отрицать, прикрываясь «взаимной выгодой» или «Парето-оптимумом» (и тогда они лицемерны), либо обещают её исчезновение в далёком и неопределённом будущем (и тогда они утопичны). Гуманитарная экономика не делает ни того, ни другого, ни третьего.

Она описывает процветание без эксплуатации как реально существовавшее, как возможное сегодня и как логически необходимое завтра. Она даёт критерий (эффективность), позволяющий отличить процветание от упадка. Она предлагает инструменты (восстановление соборности, наряда, обряда, присяги, согласования алгоритмов), работающие на каждой стадии. И — самое главное — она не требует от человека быть ангелом. Она требует от него лишь одного: следовать логике, которая совпадает с логикой справедливости. Ибо когда эффективность растёт, эксплуатация становится не только аморальной, но и бесполезной. Она перестаёт быть нужной даже для обогащения. И тогда обогащение за чужой счёт исчезает не потому, что люди стали хорошими, а потому, что оно перестало быть эффективным. А то, что неэффективно, в долгой перспективе не выживает. Так учит нас природа. Так учит нас Гуманитарная экономика.

Поэтому, с полным основанием, я, подписавшийся под этими строками, утверждаю: «Гуманитарная экономика» есть первая и, быть может, единственная на сегодняшний день экономическая теория, описывающая реальное процветание без обогащения за чужой счёт. И если читатель, закрыв эту книгу, всё ещё будет сомневаться, я не стану его убеждать. Ибо истина, как и алмаз, не требует подтверждения — она просто сверкает.