Элиты. Гуманитарная теория происхождения, легитимации и упадка

1.1. Классические теории

1.1.1 Макиавелли и технология власти

Античная или средневековая политическая мысль, была нормативной. Она говорила о том, каким должен быть правитель, каким должно быть государство. Платон создавал проект идеального полиса, управляемого философами, чьё право на власть обосновывалось их знанием высшего блага. Аристотель классифицировал формы правления, оценивая их по критерию общего блага. Средневековые схоласты встраивали власть в иерархию божественного миропорядка. Во всех этих построениях элита — это те, кто имеет право править в силу своей добродетели, мудрости или божественного помазания. Легитимность первична, технология власти вторична и производна от неё.

Макиавелли взрывает эту традицию. В трактате «Государь» и в «Рассуждениях о первой декаде Тита Ливия» он отделяет технологию власти от её оправдания. Его интересует не то, почему человек имеет право править, а то, что он должен делать, чтобы власть удержать и приумножить. В центре его анализа — не добродетель правителя, а его эффективность. Макиавелли первым заявил, что успех государя зависит не от божественного провидения и не от моральных качеств, а от его способности трезво оценивать обстоятельства и действовать сообразно им. Он вводит ключевое для нашей теории понятие: реальность как противостояние фортуне (судьбы, случая, внешних обстоятельств) и достоинству (доблести, понимаемой не как моральное качество, а как способность к действию, воля, энергия, господство над обстоятельствами). Элита у Макиавелли — это те, кто обладает достоинством, кто способен переломить ход событий, кто может, подобно опытному корабельщику, провести государственный корабль сквозь бури фортуны.

Макиавелли гениально описал функцию, но не понял её происхождения. Он видел, что элита должна быть эффективной, но не задал вопрос почему группа людей берёт на себя эту функцию? Откуда берётся само разделение на тех, кто правит, и тех, кем правят? Он принимает это разделение как данность, как изначальный факт политической жизни. Для него существует масса («народ»), которая хочет, чтобы ею управляли и чтобы её не угнетали, и существует элита («знать», «гранды»), которая хочет властвовать и угнетать народ [1]. Это психологическая констатация, а не структурный анализ. Макиавелли не ставит вопроса о том, что, возможно, народ вовсе не «хочет», чтобы им управляли, а вынужден делегировать функцию защиты, чтобы выжить. Его «народ» — пассивный фон политической сцены, а не активный субъект договора.

Более того, Макиавелли, сам того не желая, зафиксировал начало того, что мы назовём фазой упадка. Его «Государь» — это руководство для новой элиты в эпоху кризиса старых форм легитимации. Флоренция эпохи Возрождения, раздираемая борьбой кланов Медичи, Пацци, Строцци, утратившая республиканские добродетели, — это классический пример упадка, когда право уже не работает, а новая легитимация ещё не найдена. Макиавелли предлагает не восстановление договора, а чистую технологию власти, фактически — манипуляцию. Его знаменитый совет государю быть подобным льву и лисе, уметь при необходимости не сдерживать слово [2], есть не что иное, как утверждение права элиты на обман народа.

Следующий шаг в развитии макиавеллистской традиции сделал Габриэль Тард, а затем его идеи были развиты в трудах Гюстава Лебона и Габриэля де Тарда, заложивших основы психологии масс. Если Макиавелли концентрировался на личности правителя, то Лебон и Тард перенесли фокус на объект управления — толпу. Они утверждали, что масса иррациональна, подвержена эмоциональному заражению и нуждается в вожде. Элита в их концепции — это те, кто владеет технологией внушения, кто способен, подобно гипнотизёру, вести за собой массы, апеллируя не к разуму, а к чувствам и воображению [3]. Это был важный этап в развитии представлений об элите как о манипуляторе, но, как и в случае с Макиавелли, здесь полностью игнорируется генезис. Почему масса стала толпой? Не потому ли, что элита перестала выполнять свою функцию, превратив народ в дезориентированную, атомизированную массу, утратившую связь с реальностью и ищущую хоть какого-то вождя? Психология масс фиксирует патологию, но принимает её за норму.

Таким образом, макиавеллистская традиция, при всём её историческом значении, заводит исследование элит в тупик. Она сводит вопрос «кто такая элита?» к вопросу «как заставить толпу подчиняться?». Это технология власти, лишённая понимания её цели и происхождения. Это описание упадка, принятое за универсальную истину. Наша задача — выйти из этого тупика, построив теорию, которая объяснит не только технологию, но и генезис, легитимацию и неизбежный упадок любой элиты, внеся, наконец, в этот вопрос строгость гуманитарной науки, а не политической риторики.

1.1.2. Теория циркуляции элит: Вильфредо Парето

Следующий шаг в построении науки об элите сделал итальянский социолог и экономист Вильфредо Парето. Если Макиавелли создал технологию власти для государя-одиночки, а психологи масс описали механизмы управления толпой, то Парето предпринял первую серьёзную попытку создать именно теорию — системное, очищенное от моральных оценок знание об элите как о постоянно действующем элементе общества.

Центральным для Парето является понятие «правящей элиты» как совокупности людей, достигших наивысших показателей в своей сфере деятельности. Он предлагает почти инженерный подход: представьте, что каждому человеку можно присвоить индекс способностей, подобно тому, как ставят оценки на экзамене. Самые способные в своей области — будь то политика, военное дело, коммерция или даже шахматная игра — и составляют элиту. Это определение кажется объективным и даже естественнонаучным, свободным от классового или морального подхода. Элита — это просто «лучшие».

Однако это лишь видимость объективности. Парето сразу же сталкивается с противоречием, которое он сам и описал, но не смог объяснить до конца. Элита неоднородна и не вечна. Она состоит из двух психологических типов, которые Парето называет «львами» и «лисами» [4], напрямую заимствуя метафору у Макиавелли. «Львы» — это элита силы, веры и консерватизма. Они способны на решительные действия, но негибки, склонны к застою и, в конце концов, теряют способность адаптироваться к переменам. «Лисы» — это элита хитрости, интриги и инноваций. Они гибки, изобретательны, но не обладают волей к прямому действию и зачастую настолько погружены в комбинации, что забывают о реальной цели управления.

Главный вклад Парето — это его знаменитая теория «циркуляции элит». Он утверждает, что история — это не прогресс, не классовая борьба, а «кладбище аристократий» [4]. Любая элита неизбежно вырождается. Она утрачивает энергию, волю к власти и те качества, которые привели её наверх. Одновременно с этим в низах общества, в «не-элите», постоянно вызревают новые «львы» и «лисы» — люди, обладающие большими способностями и волей. Здоровая циркуляция заключается в том, что элита открыта для лучших из низов. Как только она замыкается, как только циркуляция прекращается, начинается упадок. Энергия, не находящая легального выхода, накапливается в низах, и в итоге это приводит либо к насильственной революции, либо к завоеванию извне.

Эта теория — огромный шаг вперёд. Она объясняет не статичную картину, а динамику. Однако и здесь мы находим коренной недостаток, который не позволяет назвать построения Парето полной и законченной теорией. Он утверждает, что элита вырождается, потому что теряет «остатки». Но почему она их теряет? Это у него аксиома, констатация наблюдаемого факта, а не выведенная закономерность. Далее, Парето говорит, что циркуляция останавливается из-за закрытия элиты. Это верно, но это — описание упадка, а не его причина. И, наконец, главное: Парето не видит в этой циркуляции никакого смысла, кроме вечного «колеса». Это циклический пессимизм. Он не может объяснить, почему каждая новая элита, приходящая на смену старой, не просто лучше или хуже, а часто строит общество на принципиально иных основаниях. Откуда берутся эти новые основания?

Таким образом, Парето дал нам язык для описания круговорота, но не дал ключа к пониманию механизма. Он описал болезнь и её симптомы, но не её этиологию и не возможное исцеление. Его теория — это анатомический атлас упадка, но не физиология общественного здоровья.

1.1.3. Правящий класс и политическая формула: Гаэтано Моска

Параллельно с Парето итальянский юрист и социолог Гаэтано Моска разрабатывал свою теорию, изложенную в труде «Правящий класс» [5]. Его подход отличается от паретианского большим вниманием к организационным и историческим аспектам власти.

Исходный тезис Моски категоричен: во всяком обществе, от самого примитивного до высокоразвитого, всегда сосуществуют два класса — правящий и управляемый. Первый, всегда малочисленный, монополизирует власть и извлекает из неё выгоды. Второй, многочисленный, подчиняется и материально обеспечивает первый. Эта констатация, по Моске, является не временной аномалией, а неумолимым социальным законом, делающим иллюзорными любые проекты «народовластия» или «отмирания государства».

Ключевой вопрос, который ставит Моска: почему организованное меньшинство способно властвовать над неорганизованным большинством? Его ответ заключается в самом понятии организации. Правящий класс обладает внутренней сплочённостью, дисциплиной и способностью к координированному действию, в то время как управляемая масса по своей природе аморфна, разрозненна и не способна к самостоятельному политическому действию без руководства [5].

Однако одной лишь организованной силы недостаточно для долговременного господства. Власть, основанная исключительно на грубом насилии, неустойчива. Поэтому Моска вводит ключевое понятие «политической формулы». Это система верований, идей и мифов, которая объясняет и оправдывает власть правящего класса в глазах управляемых. Политическая формула отвечает на фундаментальный вопрос: «почему именно эти люди имеют право нами управлять?». Содержание формулы может быть любым — от божественного помазания до «воли народа» — но её функция неизменна: легитимировать власть меньшинства. При этом Моска подчёркивает, что политическая формула не является просто циничным обманом. Чтобы быть эффективной, она должна резонировать с глубинными представлениями и верованиями управляемого большинства [5].

Здесь Моска подходит к важнейшему аспекту легитимации, но останавливается. Он видит в политической формуле инструмент господства, а не выражение двусторонних обязательств. Для него народ — это пассивный объект, которому предъявляют обоснование власти, а не активная сторона, которая это обоснование требует и оценивает. Смена политических формул, по Моске, есть смена идеологических декораций, замена одного оправдания другим, без глубинной связи с изменением структуры общественного договора.

Другим важным аспектом теории Моски является принцип «циркуляции» внутри правящего класса. Он утверждает, что стабильность общества зависит от способности элиты оставаться открытой. Правящий класс должен постоянно обновляться, вбирая в себя наиболее способных и волевых выходцев из низов. Как только этот процесс прекращается, как только правящий класс замыкается в наследственную касту, он начинает деградировать. В нём нарастает то, что Моска называет «мягкостью», — утрата воли, энергии и качеств, которые когда-то привели его к власти [5]. Это описание верно фиксирует фазу упадка элиты, но Моска, как и Парето, не даёт ответа на вопрос о причинах этого замыкания и «смягчения». Для него это либо психологическая склонность, либо историческая случайность. Фундаментальный механизм, закономерно ведущий элиту к деградации, остаётся за пределами его анализа.

1.4. Железный закон олигархии: Роберт Михельс

Немецкий социолог Роберт Михельс, ученик Макса Вебера, довёл макиавеллистскую традицию до её логического и самого пессимистичного завершения. Если Макиавелли, Парето и Моска анализировали существующие элиты, то Михельс задался вопросом, который ставит под сомнение саму возможность демократии как таковой. Объектом его исследования стали не традиционные монархии или аристократии, а, казалось бы, самые демократические организации его времени — массовые социалистические партии Европы, в особенности немецкая социал-демократия, в которой он сам состоял.

Результат этого исследования, изложенный в его главной работе «Социология политических партий в условиях современной демократии» (в английском переводе — «Политические партии»), оказался обескураживающим. Михельс сформулировал то, что он назвал «железным законом олигархии» [6].

Суть этого закона проста и на первый взгляд парадоксальна: любая организация, даже самая демократическая по своим целям и уставу, с течением времени неизбежно порождает внутри себя олигархию. Лидеры, изначально являвшиеся лишь «слугами» масс, постепенно отрываются от них, превращаясь в замкнутую, привилегированную и несменяемую касту профессиональных функционеров. Демократия, по Михельсу, сталкивается с неразрешимой дилеммой: она не может существовать без организации, но организация же её и убивает, неизбежно порождая олигархию [6].

Михельс подробно разбирает причины этого процесса, которые, по его мнению, носят как технический, так и психологический характер. Во-первых, это техническая невозможность прямого самоуправления больших масс. Миллионы людей не могут ежедневно и компетентно решать сложные вопросы управления. Это требует специальных знаний, навыков и времени. Масса вынуждена делегировать власть специалистам-руководителям. Во-вторых, срабатывает психология самих вождей. Получив доступ к власти и привилегиям, они начинают смотреть на мир иначе. Власть меняет их самосознание, они начинают считать себя незаменимыми, а свою должность — своей собственностью. У них формируются специфические интересы, отличные от интересов масс, которые их избрали. Они стремятся к стабильности своего положения, к примирению с существующим порядком вещей, даже если их риторика остаётся революционной. В-третьих, меняется психология самих масс. Они испытывают потребность в вождях, чувство благодарности к ним и, в конечном счёте, впадают в состояние политической апатии, позволяя лидерам править бесконтрольно.

Вывод Михельса безжалостен: демократия как власть народа — это трагическая иллюзия, исторически недостижимый идеал. Общество обречено на вечное господство сменяющих друг друга олигархических групп. Михельс, таким образом, завершает классический этап элитологии глубочайшим пессимизмом, оставляя науку перед глухой стеной «железного закона».

Однако, несмотря на всю силу и убедительность его аргументации, «железный закон» Михельса фиксирует лишь одну, частную и, по сути, патологическую форму развития организаций. Михельс, как и его предшественники, не проводит различия между ситуативным состоянием элиты и ее сущностью. Для него всякая элита есть олигархия. Он не видит, что специализация управления может иметь и иные, неолигархические причины. Патологией является не сам факт существования руководителей, а их последующий отрыв от управляемых. Но почему происходит этот отрыв? Михельс объясняет его психологией, технической необходимостью и организационной рутиной, не задаваясь вопросом о более фундаментальных, структурных предпосылках, которые могли бы сделать этот отрыв не случайным, а закономерным.

Таким образом, классическая теория элит в лице её главных представителей — Макиавелли, Парето, Моски и Михельса — проделала огромный путь. Она отделила изучение власти от моральной философии, вскрыла перманентный характер элитарного господства, описала механизмы циркуляции, политические формулы и организационные основы власти. Она зафиксировала неизбежность вырождения элит. Но она так и не смогла вырваться из круга описательной констатации и пессимизма. Причина этого — в отсутствии единого методологического фундамента, который позволил бы не просто описывать симптомы упадка, а вскрыть его генезис.

1.1.5. Советская и постсоветская школа: От критики буржуазии к растерянности

Изучение элит в советской научной традиции развивалось по совершенно иной траектории, нежели на Западе, и эта траектория была предопределена идеологическим фундаментом. Парадокс заключается в том, что марксизм, будучи сам по себе грандиозной теорией классового господства, сделал невозможным создание полноценной теории элит в собственном смысле слова.

Исходная позиция советского обществоведения была жестко задана классиками. Карл Маркс и Фридрих Энгельс в «Манифесте Коммунистической партии» сформулировали стержневой постулат: история всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов [7]. В этой парадигме правящая группа — это не «элита», а «господствующий класс», чья власть основана на собственности на средства производства. Политическая власть, государство, по ленинскому определению, есть не что иное, как «машина для подавления одного класса другим» [8]. Само понятие «элита» рассматривалось как буржуазная, апологетическая выдумка, призванная замаскировать сущность классового господства, представить эксплуататоров как «лучших людей», наделенных особыми талантами, а не просто владельцев капитала.

Из этого следовал принципиальный вывод: после социалистической революции, с уничтожением частной собственности и эксплуататорских классов, исчезает и сама почва для существования какой-либо элиты. В бесклассовом обществе власть принадлежит всем трудящимся. Следовательно, изучать «элиту» в советском обществе было не только идеологически вредно, но и теоретически бессмысленно — её не должно было существовать. Это привело к тому, что в СССР на протяжении десятилетий наука об элитах как самостоятельная дисциплина просто отсутствовала. Вся проблематика, связанная с правящими группами, была вытеснена в область «критики буржуазных теорий» [9]. Советские ученые, такие как Г.К. Ашин, Ф.М. Бурлацкий и другие, посвящали свои работы тщательному и квалифицированному разбору концепций Парето, Моски, Михельса, но их целью была исключительно критика и разоблачение классовой сущности этих теорий, а не развитие собственного позитивного знания.

Трещина в этой монолитной конструкции возникла тогда, когда советское общество столкнулось с реальностью, противоречащей догме. Стало очевидно, что и в СССР существует явная и устойчивая социальная группа, обладающая непропорционально большим объемом власти, привилегий и престижа. Поскольку использовать «буржуазный» термин «элита» было нельзя, на помощь пришла эзопова терминология. В оборот были введены такие понятия, как «номенклатура» и «бюрократия». Номенклатура — это не просто чиновничество, а перечень ключевых должностей, назначение на которые требовало утверждения партийными органами. Это был институциональный, а не классовый или функциональный взгляд на правящую группу. Понятие «бюрократия» позволяло критиковать недостатки управления, отрыв аппарата от масс, но делать это в рамках ленинской критики «бюрократических извращений», не ставя под вопрос саму природу советской власти [10]. Исследования номенклатуры, проводившиеся, например, М.С. Восленским или А.Г. Авторхановым (за рубежом), носили скорее описательный и разоблачительный характер, фиксируя механизмы власти и привилегий, но не создавая общей теории.

Подлинный кризис и одновременно расцвет элитологии на постсоветском пространстве наступили после 1991 года. Крах СССР и идеологическая растерянность привели к тому, что марксистская ортодоксия была отброшена, а западные теории элит, наоборот, стали активно осваиваться. Однако это освоение пошло по двум основным направлениям, каждое из которых имеет свои ограничения.

Первое направление можно назвать эмпирическим или социологическим. Начались масштабные исследования российской элиты: её состава, каналов рекрутирования, внутренней структуры, взаимоотношений с бизнесом и властью. Ключевой темой стал вопрос о том, является ли постсоветская элита продолжением старой номенклатуры или же возник новый правящий класс. Работы О.В. Крыштановской, посвященные трансформации номенклатуры в олигархию, стали классикой этого направления [11]. Эти исследования дали богатейший фактологический материал, но они, как правило, ограничивались описанием «кто есть кто» и «как устроено», не претендуя на создание общей теории генезиса и упадка элит.

Второе направление — публицистическое и политологическое — пошло по пути прямого заимствования и актуализации классических теорий. Российские политологи и публицисты заговорили о «циркуляции элит» по Парето, о «железном законе олигархии» Михельса, о «политическом классе» Моски. Эти концепции используются как готовые объяснительные модели для анализа текущей ситуации: сращивания власти и собственности, коррупции, авторитарных тенденций. Однако такое применение, как правило, фрагментарно и инструментально. Оно не создает новой теории, а лишь подгоняет российскую реальность под западные лекала вековой давности.

Таким образом, и советский, и постсоветский периоды демонстрируют общую неспособность создать целостную, самостоятельную теорию элит. Советский марксизм, с его догматическим отрицанием элиты, лишил себя объекта исследования и вынужден был прибегать к суррогатам вроде критики «номенклатуры». Постсоветская наука, освободившись от идеологии, либо ушла в эмпиризм, оставив теоретический фундамент без внимания, либо вернулась к классическим западным теориям, но уже как к набору готовых клише, не пытаясь переосмыслить их или создать на их основе нечто новое. В обоих случаях мы сталкиваемся с отсутствием единого методологического фундамента, который позволил бы не просто описывать, а объяснять и предсказывать поведение элит. Именно этот фундамент и предлагает заложить настоящая работа.

1.6. Современный взгляд: А. Фурсов, В. Крылов и теория кланов

Завершая обзор состояния исследований, мы обращаемся к работам, которые стоят особняком и в наибольшей степени приблизились к созданию целостной картины функционирования современных элит, хотя и не завершили этот путь. Речь идёт о трудах историка и обществоведа Андрея Ильича Фурсова и его коллег, в частности, Владимира Крылова.

Сила их подхода, в отличие от чисто социологических или публицистических работ, заключается в попытке соединить макроисторический анализ с детальным знанием конкретных механизмов власти. Если классики (Парето, Моска) говорили об элите вообще, а советские и постсоветские исследователи метались между догмой и эмпирикой, то Фурсов и Крылов вводят в анализ принципиально новые единицы.

Центральным для их анализа является понятие клана или элитной группировки как основного действующего лица истории, особенно в периоды кризисов и смут. Это не класс в марксистском смысле, не «правящий класс» Моски и не «элита» Парето как совокупность лучших. Клан — это замкнутая, неформальная сеть, спаянная не просто общими экономическими или политическими интересами, а отношениями личной лояльности, родства, свойства, общего происхождения или многолетнего соучастия в ключевых событиях. По сути, Фурсов описывает ту реальность, когда формальные структуры (парламенты, министерства, партии) превращаются в ширму, а реальная власть вершится в закрытых клубных пространствах клановых договорённостей [12].

Из этого анализа клановой структуры вытекает и другое ключевое понятие — компрадорство. Фурсов и Крылов детально, на огромном историческом материале, показывают, как в условиях глобализации значительная часть национальных элит утрачивает связь со своим обществом и превращается в агентов внешних, наднациональных центров силы. Компрадорская элита — это элита, которая экономически, политически и ментально обслуживает не свою страну и народ, а чужие интересы, вывозя капиталы, ресурсы и человеческий потенциал в обмен на личные гарантии безопасности и привилегий. Это не просто «предательство» в моральном смысле, а системное перерождение функции элиты. [13].

Наконец, важнейшим вкладом этого направления является анализ наднациональных структур и «мировой игры». Фурсов и его коллеги убедительно доказывают, что национальные элиты, особенно компрадорские, не являются самостоятельными игроками. Они встроены в сложную глобальную иерархию, на вершине которой находятся закрытые наднациональные сетевые структуры — клубы, комиссии, фонды, — координирующие глобальные процессы. Эта оптика позволяет увидеть за локальными политическими кризисами и сменами правительств единую логику борьбы за контроль над мировыми ресурсами.