ЭверМор

Второе правило

В семье Кросс существовало два правила.

Первое – не оставлять вещи в коробках дольше недели.

Его придумала Кэтрин. Она считала, что дом не появляется сам по себе. Можно месяцами жить в новой квартире, но если одежда так и лежит в чемодане, а любимая кружка не покидает картонную коробку– это не дом. Это место, где ты ночуешь. Стоит разобрать вещи, открыть окна и провести один нормальный вечер– стены начинают привыкать к тебе. А ты к ним.

Каким бы поздним ни был переезд, Кэтрин разбирала всё в тот же вечер. Иногда Билли просыпалась среди ночи от тихого звона посуды на кухне или щелчка закрывающегося шкафа. К утру новый дом выглядел так, словно они жили здесь давно.

Билли никогда не была уверена, что это действительно работает.

Зато мама была уверена всегда.

Второе правило появилось позже. Его никто не придумывал и не произносил вслух. Оно выросло из одного-единственного слова, которое Кэтрин повторяла всякий раз, когда дочь спрашивала, сколько они пробудут на новом месте.

Посмотрим.

Когда Билли было восемь, этот ответ её успокаивал. В двенадцать– начал раздражать. К пятнадцати она поняла, что мама не уходит от разговора. Она действительно не знала.

И тогда Билли перестала спрашивать.

За семнадцать лет они сменили столько однотипных городков, что в голове у Билли всё спеклось в одну серую, размытую полосу. Названия улиц и дорожные указатели вымывались первыми. Зато память наглухо фиксировала места через запахи– отчётливые, слоистые и никогда не повторяющиеся. Возьми два маленьких, совершенно неотличимых друг от друга городка где-нибудь на Среднем Западе: те же сетевые закусочные вдоль шоссе, те же низкие тучи, тот же мокрый асфальт. Для любого проезжего они слились бы в один безымянный пейзаж. Но Билли их никогда не путала. Один пах застойной речной сыростью, жжёным дизелем и горьким дымом от местного целлюлозного комбината. Другой– прелой сосновой хвоей, старым вытопленным жиром из придорожного гриля и мокрой угольной пылью, которую ветер приносил с сортировочной станции. Память держалась не на адресах, а на этих мелких зацепках. Третья ступенька на крыльце пахла сырым толем и трухой. Соседский лабрадор, каждое утро гонявшийся за почтовой машиной, приносил на шерсти горький дух стоячего пруда и дешёвого псиного шампуня. Никакого волшебства в этом не было– просто чуть более чуткий нос и привычка цепляться за физиологические детали, когда больше цепляться не за что. Но у такой восприимчивости хватало и дрянных сторон. В душных школьных коридорах от плотной смеси дешёвого парфюма, влажной шерсти и перегретого фастфуда у Билли быстро начинала теснить грудь и глухо сучать мигрень в висках.

Но настоящим испытанием становились весна и конец лета.

В апреле, когда воздух набухал первой клейкой зеленью, и в августе, когда сухие пустыри исходили пыльцой амброзии и полыни, обоняние Билли превращалось в ловушку. Носоглотку сушило и зудело так, словно туда засыпали мелкую стеклянную пыль, веки наливались тяжестью, а глаза непрерывно слезились. В эти месяцы она буквально жила на сильных антигистаминных. Таблетки глушили реакцию, но оставляли во рту сухой, меловый привкус и заволакивали восприятие ватной, сумеречной пеленой. Это была плохая сделка, но иначе дышать становилось нечем. Впрочем, в этой вынужденной обонятельной глухоте был свой плюшевый уют. Когда медикаменты приглушали запахи, окружающий мир ненадолго становился плоским и безопасным– в нём было проще в очередной раз собирать вещи и погружать коробки в багажник.

Всё исчезало из жизни Билли быстрее, чем ей хотелось бы.

Наверное, так бывает, когда твоя мать– агент ФБР.

Преступления редко происходят вовремя. Им безразлично, закончился ли учебный год и успел ли кто-то привыкнуть к новому дому. Работа всегда оказывалась сильнее планов. Не потому, что Кэтрин любила её больше дочери. Просто она выбрала профессию, которая не умеет ждать.

Иногда Билли хотелось, чтобы хоть один раз всё сложилось иначе.

Но такие мысли всегда заканчивались одинаково.

Новыми коробками.

– Опять смотришь на часы?

Билли повернула голову. Кэтрин не отрывала взгляда от дороги, но каким-то образом всё равно заметила движение дочери.

– Не смотрю.

– Билли.

Она невольно улыбнулась.

– Хорошо. Смотрю.

Кэтрин тихо усмехнулась.

– Ты начинаешь считать минуты каждый раз, когда нервничаешь.

– Я не нервничаю.

– Тогда зачем тебе каждые пять минут знать, который час?

Билли не нашлась с ответом и перевела взгляд на лобовое стекло. Дворники размеренно сдвигали мелкий дождь. За стеклом тянулся лес– мокрые ели, заросли папоротника у обочины и ровный серый свет, в котором невозможно было понять, приближается вечер или день просто решил не становиться светлее. Дорога плавно изгибалась между деревьями, и редкие дорожные знаки появлялись так неожиданно, словно их ставили не для водителей, а просто чтобы напомнить: где-то впереди ещё живут люди. За последний час им встретились всего три машины.

– Мне кажется, или здесь вообще никто не живёт?– спросила Билли.

– Живут.

– Тогда где все?

– Рабочий день.

Билли не стала спорить. Дело было не в людях. Дорога казалась слишком пустой для места, рядом с которым должен находиться город. Ни заправок, ни придорожных кафе, ни рекламных щитов. Только деревья. Иногда лес ненадолго расступался, открывая заросшие поляны, но уже через несколько секунд стволы смыкались снова.

Мама молчала.

Не так, как обычно молчат уставшие люди. Иначе. Пальцы лежали на руле слишком ровно. Обе руки. Обычно она вела одной, а второй переключала радио или тянулась за стаканом кофе. Сейчас обе оставались на месте.

Билли заметила это, но сделала вид, что нет.

– Ты сегодня необычно тихая,– сказала Кэтрин.

– Обычно ты жалуешься на обратное.

– Поэтому и заметила.

Голос прозвучал спокойно, но Билли слишком хорошо знала мать. Это был не случайный разговор. Кэтрин подбиралась к чему-то.

Несколько секунд обе молчали.

Потом мама негромко произнесла:

– Я хочу, чтобы ты кое-что знала до нашего приезда.

Билли повернулась к ней.

– Мы переехали сюда не только из-за работы.

Она насторожилась. Работа всегда была единственной причиной. Каждый переезд, который она помнила, начинался одинаково: новый отдел, новое расследование, новый город. Других объяснений не существовало.

– Тогда из-за чего?

Кэтрин медленно выдохнула.

– В Эверморе сейчас идёт расследование. За последние восемь месяцев здесь погибли четыре человека.

Билли перестала смотреть в окно.

Четыре смерти в Нью-Йорке стали бы короткой строчкой в вечерних новостях. Для маленького города, где жители наверняка знают друг друга по именам,– совсем другая история.

– Несчастные случаи?

Кэтрин едва заметно качнула головой.

– Официально– возможно.

– А неофициально?

Тишина.

Билли давно научилась читать эту тишину. Когда мама не хотела врать, но не могла сказать правду, она просто ничего не отвечала.

– Что между ними общего?– спросила Билли.

– Пока мало. Все произошло в окрестностях леса.

Билли машинально посмотрела за окно. Те же мокрые ели. Тот же папоротник. Тот же лес, мимо которого они ехали уже целый час. Только теперь он выглядел немного иначе.

– Есть ещё кое-что,– сказала Кэтрин.

Она помедлила.

– Две недели назад пропала девочка. Девять лет.

Слова повисли в воздухе между ними.

Билли ничего не ответила. Она смотрела на мокрые стволы, проплывающие за стеклом, и пыталась совместить два образа: тихий маленький город, куда они переезжали, и то, что мама только что рассказала. Образы не совмещались.

– Именно поэтому нас сюда направили,– тихо добавила Кэтрин.

И снова замолчала. Руки по-прежнему неподвижно лежали на руле. Дворники продолжали отсчитывать ритм. Дождь не усиливался и не прекращался, словно тоже не мог решить, чего ждать от этого места.

Билли откинулась на спинку сиденья. Ей хотелось задать ещё десяток вопросов. Кто эти люди? Как они погибли? Нашли ли хоть что-нибудь? Но она видела, как мама сжала губы после последней фразы, и поняла– на сегодня это всё. Остальное Кэтрин расскажет тогда, когда сама будет готова.

Или не расскажет вовсе.

Некоторое время они ехали молча. Билли машинально повернула ручку радио. Из динамиков донеслось шипение. На секунду прорвалась чья-то песня, но тут же утонула в помехах.

Она выключила звук.

– После поворота станции почти не ловят,– сказала Кэтрин.

– Это я уже поняла.

Лес за окном не менялся. Но теперь Билли смотрела на него по-другому.

Кэтрин затормозила резко.

Билли качнулась вперёд. Ремень безопасности впился в плечо, и она машинально упёрлась ладонью в приборную панель.

– Что?..

Мама не ответила. Она смотрела на дорогу.

Билли проследила за её взглядом. Впереди, прямо посреди мокрого асфальта, лежал олень. Крупный. Даже на расстоянии было видно, что он мёртв. Голова неестественно вывернута набок, передние ноги подогнуты под туловище, будто он пытался встать и не успел.

Кэтрин выключила двигатель.

– Сиди здесь.

Она вышла из машины. Дверь закрылась мягко, почти без звука. Через лобовое стекло Билли видела, как мама медленно подходит к туше, останавливается в нескольких шагах и присаживается на корточки.

Билли досчитала до двенадцати. Потом отстегнула ремень и вышла следом. Вблизи олень казался ещё больше. На боку темнели несколько глубоких ран– слишком ровных для веток и слишком широких для когтей. Дождь уже начал размывать края, но то, что осталось, выглядело так, словно плоть не разорвали, а разрезали. Чем-то очень острым и очень быстрым. Кэтрин услышала шаги дочери, но ничего не сказала. Только коротко глянула через плечо и снова повернулась к оленю. Билли остановилась рядом. Несколько секунд она молча смотрела на тушу. Потом перевела взгляд на асфальт вокруг. И нахмурилась.

– Мам.

– Вижу.

– Если его сбила машина, крови должно быть намного больше.

Кэтрин подняла на неё глаза.

Так мама смотрела, когда кто-то замечал деталь, которую она уже успела отметить.

– Именно.

Билли присела рядом. Асфальт вокруг оленя был почти чистым. Несколько тёмных пятен– не больше. Для животного такого размера, с такими ранами, это не имело смысла. Кровь должна была быть повсюду: под тушей, на дороге, на траве у обочины. Вместо этого– мокрый асфальт и редкие бурые разводы, которые дождь уже почти смыл. Кэтрин поднялась и подошла к обочине. Земля после дождя стала мягкой, местами почти вязкой. Если бы олень выбежал из леса и его сбил автомобиль, остались бы следы торможения. Если бы тушу сюда притащили– следы волочения. Ни того ни другого не было.

– Он просто здесь лежит, – негромко сказала Билли.

Кэтрин ничего не ответила. Она продолжала осматривать обочину, медленно переводя взгляд с травы на кусты, с кустов на ближайшие деревья.

Позади тихо зашуршала фольга.

Кэтрин обернулась.

Билли стояла в нескольких шагах от туши и с совершенно невозмутимым видом ела шоколадный батончик.

Несколько секунд Кэтрин просто смотрела на дочь.

– Билли.

Девушка опустила глаза. Увидела батончик. Моргнула.

– Ой.

Она поморщилась и торопливо сунула «Geronimo» обратно в карман куртки.

– Прости. Я не заметила.

– Ты никогда не замечаешь.

– Это нервное.

Кэтрин медленно потёрла переносицу.

– Когда-нибудь я всё-таки отведу тебя к нормальному психологу.

– Это будет дороже батончиков.

Кэтрин открыла рот, чтобы возразить. Закрыла. Потом тихо выдохнула.

– С этим не поспоришь.

Она вернулась к осмотру, но Билли заметила, что уголок её губ едва заметно дрогнул.

Хорошо. Значит, мама ещё не окончательно в рабочем режиме.

Кэтрин достала из кармана телефон, раскрыла его и посмотрела на экран.

Крышка закрылась с тихим щелчком.

– Связи нет.

– Идеальное место, чтобы заглохнуть,– пробормотала Билли.

Мама не улыбнулась. Она снова смотрела на лес. Не на деревья вообще. На что-то конкретное. Или на место, где что-то конкретное должно было быть. Билли проследила за её взглядом. Мокрые стволы. Папоротник. Густые кусты. Ничего.

– Что?– тихо спросила она.

Кэтрин не сразу ответила.

– Не знаю.

Это было настолько непохоже на маму, что Билли почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось. Кэтрин Кросс всегда что-то знала. Если не ответ– то хотя бы направление. Сейчас в её голосе не было даже этого. Они стояли у обочины в полной тишине. Дождь стекал с еловых ветвей. Капли глухо падали на мокрую траву.Именно это Билли заметила первой. Больше ничего. Ни птиц. Ни шороха в кустах. Ни одного звука, кроме воды и их собственного дыхания. Лес стоял неподвижно, как декорация, в которой забыли включить звук. Кэтрин отступила к самой обочине, где мокрый асфальт сменялся размокшей землёй и пожухлой травой. В нескольких шагах от дороги, у самого подлеска, дёрн был глубоко продавлен. След ботинка. Тяжёлый, с крупным протектором, уходящий прямо в заросли мокрого папоротника. Билли подошла ближе, удерживаясь на сухой полосе покрытия.

– Кто-то ушёл в лес?

Кэтрин не ответила. Она опустилась на одно колено, достала из внутреннего кармана складной нож и прозрачный пластиковый пакет. На низкой ветке дикой вишни висел клочок ткани– тёмный, нитяной, тяжело обвисший под каплями дождя. Агент Кросс подцепила нить кончиком лезвия, опустила в пакет и защепнула замок. Движения– отточенные годами работы. Но то, как она поднималась, выдавало крайнюю степень готовности: плечи расправлены, а правая рука бесшумно скользнула под полы куртки, лёгши на рукоять пистолета. Воздух между деревьями казался густым, холодным и тяжёлым от запаха прелой хвои. Дождь почти стих, превратившись в водяную пыль, и каждый звук вокруг стал выверенным и отчётливым. Где-то в глубине подлеска– не дальше тридцати метров от дороги– хрустнула сухая ветка. Коротко. Глухо. Так ломается валежник, когда на него наступают всем весом.

Обе замерли.

Кэтрин плавно повернула голову на звук, не делая лишних движений. Лес ответил плотной, закладывающей уши тишиной. Ни шуршания листвы, ни птичьего переклика.

А затем раздался второй звук.

Он накрыл просеку неожиданно. Это не был обычный звериный вой или крик вспугнутой птицы. Низкий, надорванный, идущий из самой глубины гортани звук висел в воздухе три или четыре секунды– где-то на грани между удушливым человеческим стоном и рыком крупного хищника. Звук завибрировал прямо в грудной клетке Билли, отозвался мелкой дрожью в зубах и заставил горло сжаться от попавшего туда холодного воздуха. Он оборвался так же резко, словно его перерезали. Тишина вернулась мгновенно, но теперь она ощущалась иначе– как натянутый до предела трос.

Звук оборвался. Лес снова замер.

– Волк?– спросила Билли.

– Нет.

Кэтрин ответила сразу. Без паузы. Без раздумий.

– Волков я слышала. Это другое.

Она выждала ещё полсекунды, дав тишине снова сомкнуться над ними, и коротко скомандовала:

– К машине.

Кэтрин первой пошла к автомобилю. Билли заметила, что мама не повернулась к лесу спиной. Она отступала, продолжая смотреть между деревьями. Билли поймала себя на том, что делает то же самое. Не потому, что увидела что-то в лесу. А потому, что рядом с мамой – человеком, который пятнадцать лет работал с худшим, что могли предложить люди,– она впервые увидела не сосредоточенность, а осторожность.

Они сели в машину одновременно. Двери закрылись. Дождь стал тише, приглушённый стеклом и металлом. Кэтрин завела двигатель, и несколько секунд они просто сидели, глядя на мёртвого оленя впереди.

Потом машина медленно тронулась, объезжая тушу.

Мама снова держала руль обеими руками.

Билли не удержалась и обернулась. Олень остался лежать посреди пустой дороги– неподвижный, одинокий, постепенно исчезающий за серой пеленой дождя. Стена елей оборвалась так же внезапно, как началась. Дорога сделала плавный поворот– и между стволами сразу показались деревянные заборы, ровные газоны и покатые крыши. Впереди вырос резной щит с облупившейся краской:

WELCOME TO EVERMOREPOPULATION 4,312

– Четыре тысячи человек,– сказала Билли.– В прошлой школе было почти столько же.

Кэтрин ничего не ответила, но пальцы на руле наконец разжались. Плечи опустились на пару миллиметров– едва заметно, но достаточно, чтобы Билли это увидела.

Эвермор выглядел так, будто его построили полвека назад и с тех пор только подкрашивали. Главная улица уместилась в один взгляд: старая заправка с единственной колонкой, хозяйственная лавка, парикмахерская с вращающимся красно-белым цилиндром, крошечный книжный и закусочная, над которой неровно мигала неоновая вывеска DINER. За окном шла самая обыкновенная жизнь. Пожилой мужчина выгуливал золотистого ретривера. Двое подростков прятались от сырости под навесом закусочной и смеялись слишком громко. Женщина с крыльца кричала вслед девочке, которая ехала на велосипеде без рук. Билли искала на лицах хоть что-то– напряжение, страх, тень того, о чём говорила мать в машине. Ничего. Люди разговаривали, смеялись, несли пакеты. Город был слишком спокойным. Именно это и било сильнее всего. Единственное, что выбивалось,– взгляды. Каждый, мимо кого они проезжали, провожал машину открыто и долго. Не украдкой. Как человек, который знает в лицо всех в радиусе тридцати миль и сразу замечает чужака.

– Вот видишь,– сказала Билли.

– Что?

– Они уже начали. Изучать меня.

Кэтрин улыбнулась краешком губ, не отрывая глаз от дороги.

– Они просто заметили незнакомую машину.

– Именно это я и сказала.

Они проехали короткий центральный перекрёсток и свернули. Справа показалось двухэтажное кирпичное здание школы. На пустой парковке стояли три жёлтых автобуса, над крыльцом лениво колыхался мокрый флаг.

Билли скрестила руки.

– Моя новая жизнь.

– Не спеши с выводами. В прошлый раз ты освоилась за три дня.

– В прошлый раз это была одиннадцатая школа.

– Двенадцатая.

Билли повернула голову.

– Ты всегда говорила– одиннадцать.

– До сегодняшнего дня.

– Нечестно.

– Зато точно.

Билли покачала головой, но уголки губ дрогнули. Такие перепалки были их ритуалом. Пока они существовали, мир за окном мог меняться сколько угодно.

Асфальт сменился гравием. Мелкие камни застучали по днищу. Деревья снова сомкнулись над дорогой тёмным коридором. В самом конце тупика, чуть в стороне от остальных домов, стоял двухэтажный белый дом с тёмно-серой крышей и широким крыльцом. Сразу за узкой полосой двора начиналась глухая стена леса. Кэтрин первой поднялась на крыльцо. Ступени отозвались низким протяжным скрипом. Билли на секунду задержалась, прислушиваясь, но тут же напомнила себе: старые дома всегда скрипят. Ключ повернулся со второй попытки. Изнутри пахнуло прохладой, свежей краской и едва уловимым запахом высохшей лаванды. Билли переступила порог и огляделась. Прихожая тесная, лестница на второй этаж почти от самого входа, справа– тёмный проём в гостиную с камином и мебелью под белыми простынями. Кэтрин не задерживалась: прошла вглубь, и через несколько секунд из кухни донёсся щелчок выключателя.

– Не стой на пороге.

Кухня оказалась просторной, с двумя широкими окнами во всю заднюю стену. Кэтрин уже стояла у плиты и наполняла водой старый металлический чайник– тот самый, что пережил с ними не меньше восьми переездов.

– Сначала чай,– сказала она, ставя чайник на конфорку.– Потом вещи.

Билли не стала спорить. Этот маленький ритуал повторялся в каждом новом доме: сначала чайник, потом коробки. Так Кэтрин помечала место как жилое– ещё до того, как распаковывались вещи.

Билли медленно подошла к окну.

За задним двором трава постепенно переходила в густые заросли кустарника, а дальше почти сразу начинался лес. Высокие ели стояли так близко, что казалось, будто они медленно подбираются к самому дому. Между стволами уже собирались ранние сумерки, и темнота там выглядела заметно гуще, чем в городе.

– Он совсем рядом,– произнесла Билли.

Кэтрин подошла к дочери и остановилась рядом.

– Кто?

Билли кивнула в сторону деревьев.

– Лес.

Кэтрин долго смотрела в окно.

– Да.

Её голос прозвучал тише обычного.

– Слишком рядом.

Билли повернулась к матери. За всю дорогу это были первые слова, в которых прозвучало нечто большее, чем усталость.

Она уже собиралась спросить, что именно та имеет в виду…

…как в глубине дома резко зазвонил телефон.

Звонок ворвался в тишину так, будто по стенам прошла трещина. Билли вздрогнула. Кэтрин замерла с кружкой в руке, затем медленно опустила её на столешницу.

– Странно,– негромко сказала она.– Мы ещё не подключали линию.

Она вышла в прихожую. Билли услышала, как мама сняла трубку, коротко произнесла: «Кросс»,– и замолчала.

Из кухни не было слышно слов собеседника– только ровный голос Кэтрин, две короткие паузы и щелчок трубки о базу.

Когда Кэтрин вернулась, она не села. Просто встала в дверном проёме, и чайник за её спиной начал закипать, наполняя кухню шипением пара.

– Чай отменяется.

Билли медленно отодвинула табурет.

– Что случилось?

Кэтрин взяла ключи от машины. Её движения снова стали точными, почти автоматическими.

– Сегодня нашли ещё одно тело.

Воздух в кухне стал гуще.

– Кто?

– Лесник.

Билли не отвела взгляд от окна. Лес за стеклом уже растворился в темноте– только пятна фонарного света на мокрой траве выдавали его границу.

Кэтрин подошла к двери, но остановилась и посмотрела на дочь.

– Куртку. Ты едешь со мной.

Билли не задала ни одного лишнего вопроса. Первое правило– разбирать вещи– сегодня явно отменялось. Второе правило– не спрашивать, надолго ли они здесь,– она тоже не нарушила.

Она натянула куртку, застегнула молнию и вышла вслед за матерью в холодную, пахнущую мокрой хвоей ночь. Уже у машины она в последний раз оглянулась на дом. Тёмные окна смотрели на неё не мигая.

Пожалуйста,–подумала Билли, садясь в салон.–Пусть мы не задержимся здесь надолго.

Лес молчит

К тому времени, как они подъехали к просеке, дождь окончательно превратился в сырую висячую взвесь.

Стволы вековых сосен то и дело вспыхивали пульсирующим красным и синим – мигалки трёх полицейских машин разрезали полумрак, выхватывая из тумана куски мокрой коры. Несколько мощных генераторных прожекторов заливали слепящим белым светом небольшой пятак лесной дороги, создавая иллюзию освещённого островка посреди бескрайней темноты.

Кэтрин затормозила у края оцепления. Помощник шерифа в промокшей форменной куртке наклонился к окну, мельком глянул на предъявленное удостоверение и молча поднял жёлтую сигнальную ленту.

Билли выбралась из машины следом за матерью. Ночной воздух мгновенно накрыл её плотной смесью запахов: хвоя, выхлопные газы от гудящего генератора и размокшая глина. Но под этой привычной лесной сыростью лежал ещё один слой.

Едва ощутимый. Тяжёлый. Металлический.

Запах свежей крови. Билли давно научилась выхватывать его из сотен других – профессиональная деформация ребенка, выросшего в семье оперативника. Она невольно замерла у открытой дверцы.

Кэтрин заметила эту паузу мгновенно.

– Передумала?

– Нет, – Билли поправила воротник куртки, собираясь с мыслями. – Просто вспомнила.

Кэтрин подошла ближе и остановилась напротив. Её взгляд стал собранным и жестким – так она смотрела только на оперативных выездах, полностью отсекая материнскую мягкость.

– Слушай меня внимательно, – произнесла она тихим, но не допускающим возражений тоном. – Ты остаёшься здесь. За сигнальной лентой, у машины. Ни шагу в сторону леса. Ничего не трогаешь, ни во что не вмешиваешься. Если я скажу сесть в салон – садишься без вопросов.

– Поняла, – ответила Билли.

В её голосе не было привычного желания поспорить. Встреча с мертвым оленем на шоссе окончательно лишила этот вечер любого налёта подросткового бунта.

Кэтрин скупо кивнула:

– Спасибо.

Из слепящего круга прожектора к ним уже направился высокий мужчина в коричневом дождевике с серебряной звездой шерифа на груди. На вид ему было около пятидесяти: глубокие заломы на лбу, проседь на висках и темные круги под глазами, выдававшие хроническую бессонницу.

– Агент Кросс? – он протянул широкую ладонь. – Шериф Дэниел Картер.