Веди мою руку

Пролог

«Когда-то меня сломали. Внутри нет ни одного живого места, и в мире не существует человека, способного вернуть всё назад. Потому что мёртвого вернуть нельзя. А я уже умерла. Тогда. Вместе с ним.»

Я смотрю в стену. Белую, тупую, оббитую мягкими душными квадратами. Минуту, две, три... Я всегда считаю время. Когда-то давно, в прошлой жизни, которой больше не существовало, я определяла его по каплям, падающим с проржавевшей крыши заброшенного ангара. Кап-кап-кап. Я точно знала, через сколько сотен капель тяжёлая железная дверь со скрипом поддастся. Знала, когда они придут, когда вонзят в моё истощённое бедро очередной шприц с кайфом и когда захотят со мной «поиграть». Наркотик делал тело чужим, но счёт в уме оставался моей единственной связью с реальностью.

Здесь, в палате психологической клиники, капель не было. Здесь была удушающая, стерильная тишина, пахнущая хлоркой, безысходностью и дешёвым мылом. Поэтому я просто монотонно стучала ногтем по холодному, серому линолеуму пола. Раз, два, три... Этот стук помогал. В какой-то степени он удерживал меня от того, чтобы окончательно не раствориться в белизне этих проклятых стен.

Окна здесь были затянуты мелкой стальной сеткой, сквозь которую едва пробивался убогий дневной свет. Привинченная к полу кровать с жёстким матрасом, серое байковое одеяло и тумбочка без углов — вот и весь мой мир. Мир, из которого я отчаянно хотела сбежать туда, где нет мыслей. Туда, где темно и тихо.

Шелест. Дверь палаты с тихим щелчком открылась. Мне было всё равно. Я даже не повела бровью, продолжая гипнотизировать взглядом трещину на штукатурке. Я прекрасно знала, зачем они пришли. Сейчас протянут пластиковый стаканчик с цветными таблетками. Лекарства, которые снова и снова будут наполнять мою голову вязким туманом и искусственным сном. А потом... Потом они снова за мной придут. Эти грёбаные ублюдки. Они не оставляли меня. Стоило мне закрыть глаза, как препараты превращали мои сны в ад. Твари из ангара глумились надо мной в темноте моего собственного подсознания, издевались снова и снова, пока действие химии не отпускало, возвращая меня в реальность со вкусом жёлчи на губах.

— Николаева, к тебе посетитель, — сухой, режущий слух голос врача бьёт по барабанным перепонкам.

Она говорит так, словно я нахожусь не в больнице, а в тюрьме строгого режима. Впрочем, какая разница? Я не поворачиваюсь. Мне нельзя сбиваться с ритма. Нельзя терять счёт. Мне нужна минута, две... тридцать пять секунд...

— Ань, — раздаётся совсем близко, прямо над ухом.

Низкий, вибрирующий, тяжёлый мужской голос. Я слышу его часто в последнее время. Он приходит каждую неделю и садится рядом, но я ни разу не посмотрела ему в лицо. Хочу ли я на него взглянуть? Нет. Абсолютно нет.

Потому что мой Олег злится. Мой погибший Олег безумно злится на него за то, что тот приходит. Олегу этот парень не нравится. Прямо сейчас Олег сидел в противоположном углу палаты, прямо на полу, в тени тумбочки. Он качал головой, его губы шевелились, посылая мне беззвучные приказы: «Не отвечай ему. Не смотри на него. Он чужой.»

И я верю своему жениху. Моему любимому, единственному Олегу. Перед моими глазами до сих пор стоит та проклятая картина: лужа тёмной, густой крови от множества ножевых ранений на полу нашей гостиной. Я до секунды помню, как меня втаптывали в матрас, пока другой ублюдок вновь и вновь вонзал остриё лезвия в его грудь. Олег умирал, глядя на меня.

— Ань, посмотри на меня, — снова этот голос над ухом. Настойчивый. Давящий.

Я хочу повернуться, чисто инстинктивно, но Олег в углу резко дёргается. Он снова качает головой.

«Не смей, Аня! Он не тот, кто должен смотреть на тебя. Только я. Смотри только на меня.»

И я послушно перевожу взгляд на облупившийся плинтус возле Олега.

— Мы давали ей лекарства, как вы и просили, — раздаётся за спиной приторный, заискивающий голос медсестры.

Она — первая в моём личном списке тех, кому я искренне, до дрожи в пальцах, хочу вонзить канцелярскую ручку прямо в горло. Сука. Она только притворяется хорошей перед чужими. Наедине она злая, холодная. Настоящий демон во плоти, получающий удовольствие от чужого бессилия.

— Я её забираю, — отрезает мужчина.

В его голосе нет ни капли жалости. Только сталь и глухая, непреклонная уверенность. Кто он? Парень? Мужчина? Я не знаю. Его возраст, его имя — всё это шелуха, в которой нет ничего, что могло бы мне пригодиться.

— Но вы не можете! — вскидывается медсестра, её голос испуганно дрожит. — У неё курс лечения, бумаги... Она нестабильна!

— Я сказал: я её забираю, — повторяет он, и на этот раз его голос звучит ещё строже, тише, опаснее.

В этот момент на моих губах расплывается слабая, безумная улыбка. Думаю, они её не видят — лицо скрыто спутанными прядями грязных волос. Но этот звук... Звук того, как эта тварь в белом халате трусливо сглатывает слюну, дрожит и покорно соглашается — это лучшая мелодия для моих ушей за весь последний месяц.

— Ань, мы поедем домой, — произносит он уже мягче, обращаясь ко мне.

«Домой»? У меня больше нет дома. Мой дом закопан на городском кладбище под тремя слоями земли.

Но я всё же медленно, со скрипом, преодолевая сопротивление невидимых оков, поворачиваю голову. Вопреки беззвучному крику Олега, который закрывает лицо руками в своём углу.

Я поднимаю глаза и впервые вижу его.

Тяжёлое, словно высеченное из тёмного камня лицо. Острые, хищные скулы, упрямый волевой подбородок и резкий разлёт тёмных бровей, которые сейчас нахмурены. На нём нет пафосных шмоток — обычная чёрная футболка и старая, изрезанная временем кожаная косуха. Он выглядит огромным, крепким, опасным. Человек, рождённый для насилия. Но самое страшное в нём — это глаза. Льдисто-голубые, пустые, циничные. Глаза человека, который видел ад и устроился там поудобнее. Но сейчас, когда он смотрит на меня, этот лёд в его зрачках начинает странно, пугающе плавиться.

Он протягивает ко мне свою огромную, мозолистую ладонь. Она не дрожит.

— Меня зовут Максим Рогов, — тихо, но отчётливо говорит он, фиксируя мой взгляд своим. — И ты едешь со мной.

Я посмотрела на свои тонкие, дрожащие пальцы, на шрамы от верёвок на запястьях. Потом снова на него. Внутри меня не ожило ничего. Ни единой искорки надежды.

— Зачем? — мой голос прозвучал как шелест сухой травы. — Когда-то меня сломали, Максим. И нет ни одного в мире человека, который способен это вернуть. Знаешь почему? Потому что мёртвого вернуть нельзя. А я уже умерла. Тогда. Вместе с ним.

Я указала глазами на пустой для него угол палаты, где всё ещё корчился в безмолвном крике призрак моего жениха.

Максим даже не повернул головы в сторону пустой стены. Он просто ближе протянул мне свою ладонь, покрытую ссадинами на костяшках.

— Мне плевать, Ань, — тихо, но веско ответил он. — Значит, мы будем мстить за твой труп вместе. Дай мне руку.

глава 1

Максим

Каждое здание в этом проклятом городе умирало по-своему. Заброшенный консервный завод на окраине промзоны разлагался медленно, с хрустом крошащегося бетона, запахом гнилого железа и сырости, от которой сводило зубы. Сквозь дыры в разбитой крыше падал блёклый, серый свет, разрезая полумрак бетонной коробки. Вокруг валялись ржавые листы обшивки, битое стекло и скелеты старых конвейерных лент. Нам это место подходило идеально. Ни окон, ни лишних ушей. Только крысы, гуляющий сквозняк и мы.

Нас было семеро. Псы, которых общество выплюнуло, потому что мы не умели жить по правилам. Мы не были благородными рыцарями. Мы не спасали мир. Мы просто вычищали из него ту мразь, до которой у закона не доходили руки, или на которую у копов не хватало яиц. Торговцы живым товаром, насильники, конченые ублюдки, которые ломали чужие жизни ради забавы — мы портили их жизни в ответ. С особой жестокостью. До хруста костей.

Я никогда не стремился быть вожаком. Мне нахер это не сдалось. Командовал Фил — Филипп, если официально, хотя официального в нашей жизни не осталось ничего, я держался особняком. Моя задача всегда была простой, как выстрел в упор: прийти, сделать работу чисто и чётко, без лишних соплей, и уйти. На всё, что происходило до и после, мне было абсолютно насрать. Моё нутро давно выгорело до состояния пепла, и этот пепел меня полностью устраивал.

— Фил, хорош тянуть кота за яйца, завязывай эту херню, — глухо прорычал Мишка, не отрывая взгляда от своих пальцев.

Он сидел на перевёрнутом деревянном ящике и с бешеной скоростью крутил в руке нож-бабочку. Лезвие со свистом рассекало воздух, тускло поблёскивая в сером свете. Мишка был огромным, злым, с перебитым носом и шрамом через всю щеку. Терпение никогда не входило в список его достоинств.

— Давай по сути: кто, где и когда? Твои девичьи распевы и прелюдии уже просто раздражают, — добавил он, резко выкинув лезвие вперёд и вонзив его в крышку ящика.

Я сидел чуть поодаль, прислонившись спиной к облупившейся бетонной колонне. На мне была старая, потрёпанная кожаная косуха, ставшая уже второй кожей, и глухая чёрная футболка. Выслушивать долгие вступления Фила тоже не хотелось. Я молча затянулся, чувствуя, как горький дым обжигает легкие, а затем лениво потушил сигарету прямо об толстую подошву своего тяжёлого рабочего ботинка. Выпустив изо рта сизую струю дыма, я уставился на Фила. Хотелось поскорее закончить с базой и перейти к делу. Кости ломать у нас выходило куда лучше, чем разговаривать.

— Заткнитесь оба, — Фил даже не поднял головы. Он стоял у старого, покрытого масляными пятнами верстака.

Одним резким движением он развернул на металлической поверхности пожёванную карту пригорода и придавил края кусками разбитого кирпича. На его лице, изрезанном глубокими морщинами, не было ни единой эмоции. Только холодный расчёт.

— Около двух недель назад на одном из семейных участков, на дачах за чертой города, растерзали семью, — Фил ткнул пальцем в обведённый красным маркером квадрат на карте. — Сбежавшие зеки. Конченые торчки, которым сорвало башню от дозы и безнаказанности. Мужчина и женщина убиты прямо на территории сада, в беседке. Им было около пятидесяти. Муж и жена. Пытались закрыть собой проход в дом.

Мишка сплюнул на пол и грязно выругался сквозь зубы. Парни зашевелились в темноте, послышался тяжёлый вздох Дэна. Запах чужой несправедливости всегда действовал на нас как красная тряпка.

— Это ещё не всё, — Фил обвёл взглядом присутствующих. Его глаза остановились на мне. — В самом доме, в гостиной, нашли парня. Двадцать шесть лет. Изрезан в хлам, живого места на теле нет. Судя по экспертизе, пацан держался до последнего, пока его не привязали к стулу и не заставили смотреть на то, что происходило дальше.

Я почувствовал, как внутри меня, где-то глубоко под рёбрами, шевельнулось тяжёлое, глухое раздражение.

— Девка? — коротко бросил я, не меняя позы.

— Девка, — кивнул Фил и вывел на верстак измятую фотографию. — Анна Николаева. Двадцать пять лет. Судя по следам на мебели и по тому, что осталось в гостиной... сами понимаете, что с ней сначала сделали. Причём все по очереди. Она пропала в тот же день. Её ищут менты, ищут волонтёры, но пока полная тишина. Вы сами понимаете, две недели — срок немыслимый. Те уроды, что её уволокли, сидят на тяжёлой дряни. Им соображать нечем.

Фил замолчал, поджимая губы. На заводе снова повисла эта удушливая, тяжёлая тишина, нарушаемая только далёким скрежетом железа на ветру.

— Не думаю, что нам есть кого спасать, парни, — тихо, но жёстко закончил Фил, глядя на карту. — Две недели в руках у этих животных... Живыми оттуда не возвращаются. Но истребить этих сук мы обязаны. Наш информатор скинул координаты заброшенного ангара на старой овощебазе. Они окопались там. Выезжаем через час. Живьём никого не брать.

Я молча поднялся с места, поправил куртку и зашагал к выходу, на ходу нащупывая в кармане рукоять ножа. Спасать там действительно было некого.

Я вышел с завода, сел в свой старый обшарпанный Марк II и рванул в сторону сортировочной станции. Дорога вела через промзону, разбитый асфальт сменялся глухой грунтовкой, заросшей бурьяном. Пока колеса месили грязь, я на автомате просчитывал варианты. По моим личным данным и опыту, эта девчонка, скорее всего, была уже не жилец. Целых две недели в руках обдолбанных химией ублюдков. За это время человека можно не просто сломать — его можно стереть, перекачать дрянью до остановки сердца или довести до состояния живого овоща. Я настраивал себя на то, что мы едем вытаскивать труп, или то, что от него осталось. Жалости не было — был только холодный расчет палача.

Мы припарковались в лесополосе позади ангара. Машины заглушили синхронно, без лишнего шума. Вокруг расстилалась глухая, заросшая бурьяном промзона, над которой зависло тяжёлое серое небо. Никто не разговаривал. Парни на автомате, короткими рваными движениями, начали готовить стволы. Послышался сухой металлический клёкот затворов, Дэн проверил глушитель на своём ПСе, Мишка молча закинул в карман пару запасных рожков. Никаких лишних слов — только быстрые, понятные знаки пальцами. Работаем.

Я, как обычно, ствол оставил в кобуре на крайний случай. Пальцы привычно сжали шершавую рукоять армейского ножа. Сталь была холодной, но в моей ладони она быстро согревалась. Мы высыпали из машин и рассредоточились, двигаясь вдоль проржавевшей теплотрассы.

Первый торчок стоял у глухой стены ангара, спиной к нам. Он лениво отливал на бетон, что-то напевая под нос. Я подошёл со спины быстрее, чем сквозняк. Левая рука намертво врубилась ему в подбородок, запрокидывая голову назад и глуша любой звук, а правая вогнала лезвие точно под основание черепа, проворачивая его внутри. Раздался глухой, влажный хруст. Горячая, густая кровь фонтаном хлынула мне на пальцы и рукав косухи. Ублюдок обмяк, и я беззвучно опустил его тело в грязную траву.

Чуть левее Дэн и Мишка так же быстро и грязно сняли второго часового, который сидел на корточках с сигаретой. Мишка просто снёс ему полчерепа тяжёлым кастетом, а Дэн перерезал горло. Кровь брызнула на серый бетон, впитываясь в пыль. Мы не были спасателями. Мы были палачами, и эта грязная работа была нашей стихией.

— Чисто, — едва слышно выдохнул Мишка, вытирая окровавленный кулак о штаны мертвеца.

Фил махнул рукой в сторону разбитых ворот ангара. Мы зашли внутрь, мгновенно разойдясь веером по тёмному помещению. Пахло химией, дешёвым куревом и застарелым железом.

И тут, в самом центре этой бетонной коробки, я заметил её.

Я повидал в этой жизни дерьма больше, чем любой конченый мент, но в этот момент у меня внутри всё заледенело. Она висела под потолком на толстых верёвках, привязанная за посиневшие запястья. Абсолютно голая. Хрупкое, девичье тело было сплошь покрыто жуткими гематомами, багровыми ссадинами и глубокими порезами. Кожа бледная, иссечённая, в следах от уколов. Тёмные длинные волосы грязными прядями закрывали лицо, голова была безжизненно опущена на грудь. А за её спиной, тускло поблёскивая в полумраке, свисали тяжёлые цепи. Она выглядела как сломанная, выброшенная кукла. Труп. Я был уверен, что она мертва.

Я медленно подошёл ближе и обомлел ещё больше. Мой взгляд скользнул по её спине. Эти твари не просто привязали её. На цепях висели огромные, ржавые мясные крюки, которыми они насквозь проткнули её кожу в районе лопаток. Зафиксировали, как свиную тушу на бойне. Судя по едва подсохшей сукровице на краях ран, это было сделано всего пару дней назад.

— Твою мать! — позади меня раздался тяжёлый, сбившийся выдох Антона.

Ему было тридцать шесть. У него дома росла дочка, и среди всех нас Антон был единственным, кто ещё хоть как-то цеплялся за нормальную, человеческую жизнь. Он подскочил к ней, не обращая внимания на кровь, и судорожно прижал пальцы к её шее. Секунда, две, три. Его глаза округлились.

— Срезай! Срезай её к чёртовой матери, быстро! — рявкнул он на весь ангар, срывая голос.

Я мгновенно вскинул нож и одним точным ударом перерубил натянутые верёвки. Антон перехватил её хрупкое, ледяное тело, но крюки всё ещё держали её кожу. Нам пришлось аккуратно, стараясь не порвать остатки живых тканей, вытаскивать эти ржавые железки из её лопаток. Из ран снова толчками пошла тёмная кровь.

— Да может не надо уже?... — хмуро буркнул Мишка, отворачиваясь в сторону и сжимая пушку. — Брось, Антоха. Думаю, она уже труп. Две недели в таком аду... Из неё всё живое вытрясли.

— Заткнись нахуй! — бешено шикнул на него Антон, прижимая девушку к своей груди и пытаясь остановить кровь из её спины. Его руки дрожали. — Фил приказал забрать её, если она живая! А она, сука, мать её, живая! Пульс есть! Нитевидный, слабый, но эта девка ещё дышит!

Я замер на секунду, держа руку на её скользком от крови плече. Антон, тяжело и хрипло дыша, одним резким движением перекинул это невесомое, истерзанное тело мне в руки.

— Отвези её к Филу за город, — приказал он, вытирая рукавом пот со лба. — Прямо сейчас. А мы тут всё проверим и подчистим.

Я опешил. Какого хера я? У меня внутри всё мгновенно закипело от злости.

— Слышь, Антоха, какого хера я-то? — огрызнулся я, едва сдерживая рык. — Пусть Дэн везёт или Мишка. Мне этот геморрой нахер не сдался.

Антон медленно повернулся ко мне и просверлил меня таким взглядом, от которого у любого другого подкосились бы ноги. Мы дружили. Очень хорошо и давно дружили, делили последний кусок хлеба и не раз вытаскивали друг друга из петли. Но когда дело касалось работы, Антон становился абсолютно безумным. За неисполнение приказа он мог без раздумий прописать в челюсть даже своим. Жёстко, наотмашь, чтоб зубы затрещали.

— Я нахуй тебе что говорю, Макс? Ты чё, оглох, урод? — его голос упал до опасного, леденящего шёпота. — Я сказал: вези её Филу. Или ты хочешь, чтобы она сдохла прямо здесь, на твоих глазах? Если Фил сказал забрать, значит, забираем. Выполняй!

— Ладно, понял я, не ори, — сквозь зубы прошипел я, перехватывая девушку поудобнее.

Я развернулся и размашистым шагом потащил её прочь из этого вонючего ангара. Внутри меня всё клокотало от глухого раздражения. Сука, мне ещё голых баб таскать не хватало! Мало того, что она вся в дерьме, так ещё и замарает мне кровью весь салон моего Марка. Сиденья потом хрен отмоешь, этот запах въестся в обшивку намертво.

У меня вообще не было к ней жалости. Ни капли. К своим двадцати восьми годам я похоронил в себе любые намёки на сострадание к чужим людям. В моей жизни существовала только одна девушка, которую я искренне берёг и ради которой готов был порвать любого — моя младшая сестра Рита. Ей было двадцать два. Чистая, весёлая, не знающая той грязи, в которой я тонул каждый день. Только Рита имела значение. А эта сломанная кукла у меня на руках была просто чужой проблемой, которую мне навязали.

Я пинком открыл ржавую дверь ангара и вышел под проливной, ледяной дождь. Капли мгновенно застучали по моей кожаной косухе, смывая чужую кровь с рук. Я дотащил девчонку до лесополосы, где стоял мой обшарпанный Марк II, кое-как открыл заднюю дверь и без лишних церемоний уложил её на сиденье. На секунду я задержал взгляд на её бледном лице. Дождь смывал грязь с её щёк, обнажая россыпь веснушек на носу. Настоящий труп, который почему-то отказывался перестать дышать.

Я громко хлопнул дверью, прыгнул за руль, завел мотор и со свистом сорвался с места, направляясь в сторону загородного дома Фила.

Всю дорогу до загородного дома Фила я не спускал глаз с зеркала заднего вида. Дорогу размыло в край, Марк швыряло по ухабам, а я то и дело косился назад, сам не понимая, нахера я это делаю. Какой смысл вообще туда смотреть? Из-за темноты и бьющего по стёклам ливня там ни хрена не было видно. Шевелится? Дышит? Хрен её знает. На моём заднем сиденье просто лежало грязное, окровавленное пятно, которое уже успело намертво уделать старую велюровую обшивку. Глухое раздражение ворочалось где-то под рёбрами. Салон придётся химчистить, а это лишнее бабло и время.

Примерно через сорок минут грунтовка вывела меня к высоким металлическим воротам. Стоило мне моргнуть фарами, как они тут же бесшумно разъехались в стороны. Я проехал по аккуратной асфальтированной дорожке и припарковался прямо у крыльца огромного, трёхэтажного особняка, надёжно скрытого от чужих глаз вековыми соснами. Здесь меня уже ждали. Не успел я заглушить мотор, как на крыльцо вышел Фил, на ходу накидывая на плечи тяжёлое пальто.

Я толкнул дверь, выбрался из салона под утихающий дождь и тут же достал из пачки сигарету. Щёлкнул зажигалкой, жадно затягиваясь и выпуская изо рта густой сизый дым. Тело после замеса в ангаре ломило, а никотин хоть немного прочищал мозги.

— Я привёз товар, как ты и просил, — глухо проговорил я, кивая головой в сторону задней двери, когда Фил спустился со ступенек.

Филиппу было уже под шестьдесят, но выглядел он от силы на полтинник. Крепкий, подтянутый, с цепким взглядом мудрого хищника. Единственное, что выдавало его реальный возраст — это густая, аккуратно подстриженная седина. Он молча прошёл мимо меня, рванул на себя заднюю дверь Марка и замер на секунду, разглядывая изрезанное, голое тело Ани. На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Несите её в подвальный корпус. Живо, — резко бросил Фил двум своим бойцам, которые выросли из тени крыльца. Те послушно подхватили обмякшую девчонку и потащили в дом. Фил повернулся к начальнику охраны: — Вызови медика. Нашего. Пусть везёт всё, от хирургических игл до антидотов. Сами видите, её качали дрянью.

Бойцы скрылись в дверях, а я, оперевшись спиной о крыло машины, сделал ещё одну затяжку.

— И что ты хочешь с ней сделать? — спросил я, глядя вслед парням.

— Привести в чувство и узнать, кто реальный виновник всего случившегося, — Фил повернулся ко мне, засунув руки в карманы пальто.

Я нахмурился, не понимая его логики.

— Ты не думаешь, что те торчки, которых мы только что истребили в ангаре — это и есть похитители?

Фил вдруг сделал шаг вперёд и с размаху, с сухим хлёстким звуком, треснул мне ладонью под затыльник. Голова мотнулась вперёд, во рту остался горький привкус табака.

— Её перепродали, идиот! — рыкнул он, глядя на меня сверху вниз. — Те животные в ангаре — обычные падальщики, конечная инстанция. Кто-то заказал её семью, вырезал их, а девку скинул этим тварям на растерзание, чтобы замести следы. Вы, дети мои, совсем отупели уже, я смотрю. Разучились башку включать, только кулаками махать умеете.

Я лишь усмехнулся, потирая ушибленную шею. Спорить с Филом было бесполезно, да и доля правды в его словах была. Если её реально заказали, то в городе запахло большой войной.

Фил брезгливо посмотрел на тлеющий огонёк моей сигареты.

— Давай, завязывай дымить. Помрёшь раньше времени.

— Есть, папочка, — лениво отозвался я, бросил окурок на мокрый асфальт и с силой растоптал его тяжёлой подошвой берца.

— И не мусори мне тут, — бросил Фил уже спиной ко мне, направляясь обратно к дверям особняка.

Я хмыкнул, мимоходом отпинул раздавленный окурок точным ударом ноги прямо под днище своего Марка, чтобы не мозолил глаза старику, и быстрыми шагами направился вслед за ним в дом.

Я спустился вслед за Филом в подвал. Подвальный этаж особняка у старика был огромным, и одну из комнат он давно переоборудовал под нашу личную закрытую лечебницу — со стерильными лампами, хирургическим столом и шкафами, забитыми дефицитной медициной.

Аня уже лежала на кушетке. Парни всё-таки додумались накрыть её до груди чистой белой простыней, но из-под ткани всё равно уродливо выпирали её посиневшие, разодранные запястья.

— А теперь валите отсюда нахер! — рявкнул Фил на бойцов, стоявших у входа. — Нечего тут глаза мозолить!

Парней сдуло за секунду. Старик подошёл ближе, тяжело опёрся руками о край кушетки и склонился над девушкой. Он молча разглядывал её изуродованные руки, на которых отчётливо виднелись глубокие, до самого мяса, следы от верёвок.

— Останутся шрамы, — угрюмо подытожил он, не оборачиваясь ко мне.

— Мы сняли её с мясных крюков, — отозвался я, прислонившись плечом к дверному косяку. — Из лопаток кровь хлыщет, как из свиней на бойне. Так что твоим лекарям лучше поторопиться, старик. Иначе она точно сдохнет прямо здесь, и ты от неё ни хрена не узнаешь.

Фил лишь раздражённо зыркнул на меня через плечо. Словно от моих слов он прямо сейчас должен был хлопнуть в ладоши, и врачи материализовались бы из воздуха. В этот момент в комнату как раз зашёл наш подпольный док с чемоданом инструментов, молча кивнул нам и принялся раскладывать ампулы.

— Знаешь, Макс, её случай очень интересный, — негромко отозвался Фил, проигнорировав моё ворчание. Он устало опустился на металлический стул рядом с кушеткой, не отрывая взгляда от бледного, обветренного лица Ани. — Я все эти чёртовы две недели искал по ней информацию через свои каналы. Думал, обычная бытовуха. Попались конченые торчки, искали бабла на очередную дозу, сорвало крышу, зашли на первый попавшийся огонёк... А вот хрен там.