Гондола химер

Maurice Dekobra

«LA GONDOLE AUX CHIMÈRES»

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

WWW.SOYUZ.RU

Глава I

Сидя верхом на балюстраде каменного балкона палаццо Реццонико и пришпоривая ее ногами, обутыми в теннисные ботинки, Джимми весело насвистывал. Юный птенец, импортированный из Америки, выделяясь на фасаде палаццо, он олицетворял собой пресловутую пренебрежительность янки, бесцеремонно прицепившуюся к величественному трону Королевы Адриатики[1].

Вечерний бриз, покрывавший рябью воду Большого канала, развевал белокурую шевелюру Джимми и трепал листья олеандровых деревьев в голубоватых ультрамариновых горшках. Вдоль берега плыл, напевая, гондольер. Изящная корма его гондолы, казалось, не решалась погрузиться в мутные волны воды. Вдруг Джимми наклонился над мраморной балюстрадой и, схватив бутылку с содовой водой, яростно запустил ее в направлении гондольера… Стеклянная граната взорвалась, ударившись об один из столбиков гондолы, украшенный гербами леди Дианы Уайнхем. Гондольер замолчал, обводя недовольным взглядом первый этаж палаццо. Свернув руки трубкой, Джимми крикнул ему:

– Shut up[2]… Заткни свою глотку… – Vain malora[3].

Эта брань на всех языках не произвела никакого впечатления на лодочника. Выпустив, со своей стороны, три венецианских ругательства, он спокойно продолжал свой путь, напевая ту же песенку. Леди Диана, сидевшая в качалке у окна, перегнулась через балюстраду и полушутя, полусерьезно спросила:

– Что такое? Что с вами приключилось, Джимми?

– Разве вы не слышали, Диана? Этот гондольер распевает: «Si, i non ho piu banane»… He за тем же я приехал сюда из Нью-Йорка, чтобы услышать здесь, на итальянском языке, эту старую песню с Бродвея[4]. Как вы полагаете. Диана, существуют ли еще в Венеции дожи? Нет? Так вот их потомки, в круглых шляпах, следящие в муниципалитете за хорошим тоном их города, должны были бы потребовать от гондольеров точного знания новейших песенок «Zegfeld Follies» или «Jard n de ma soeur»[5].

– Джимми, вы оскорбляете мою дорогую Венецию.

– Ничуть, дорогая. Надеюсь, вы не собираетесь цитировать мне фразы из романов или стихи из отельных альбомов о поэзии, об обаятельности, об атмосфере и цвете «Жемчужины лагуны»…[6] Не потому ли, что в этом дворце в 1889 году умер Роберт Броуминг, нужно все это принять всерьез?.. Я прекрасно знаю, что вы гордитесь табличкой в его память на стене вашего палаццо, на которой написаны следующие две строчки: «Open my heart and you will see graved inside of it: Italy»[7]. Но разрешите мне вам заметить, что Броунинг, поэт, вскормленный spaghetti[8], уж чересчур любил Италию. Этим он вызвал отвращение к ней у других. Если я когда-нибудь умру в Венеции, я распоряжусь моим наследникам надписать на моем надгробном камне из розового мрамора: «Откройте мое сердце и вы увидите там выгравированное: «Manhattan»[9]. Эта надпись не особенно понравится господину Габриэлю д'Аннунцио.

– Джимми, только ваша молодость может извинить вашу несознательность. Двадцатилетний американец, как вы, не имеет права говорить о Венеции иначе, как опустившись на колени.

– Ладно… В таком случае я завтра же отправляюсь преклонить колени на мосту Академии… Я возблагодарю австрийцев за то, что им пришла гениальная мысль построить железный мост под сенью Тинторетто и Бордона…[10] Очарование Венеции, моя дорогая? Это заводская труба святой Елены, это полотно железной дороги, приобщающей город к цивилизации, это телеграфный паук, который ткет свою паутину над лагуной; это гондольер одетый в waterproof khaki[11], вооруженный синдикальным тарифом; это электрический подъемник, выбрасывающий у остановки спешащих туристов; это моторная лодка, делающая 18 узлов на Большом канале, взбудораживая спокойную воду и разгоняя личинки москитов в соседних каналах.

Маленькие ножки леди Дианы задвигались под плетеным креслом. Она пустила в лицо Джимми оболочку из шелковой бумаги от соломинки, потянула через соломинку несколько капель коктейля и заявила:

– Вы говорите парадоксы, юный негодник…Вам не мешало бы пить соду после обеда. Джимми нахмурился.

– Что я сказал? Парадокс?.. Диана, я не люблю, когда вы употребляете ученые слова, которые не имеют обращения в университетах Соединенных Штатов в промежутках между партией в бейсбол и матчем регби[12].

Он встал, потянулся с гримасой на лице и протянул лениво:

– Э-э…

Вдруг он протянул руку вперед и указал на моторную лодку.

– Диана!.. Посмотрите, вот Флорелли отправляется каяться в своих грехах в исповедальню Сан-Заккариа.

Диана с любопытством посмотрела в указанном направлении.

– Вы уверены, что это Нина Флорелли?

– Вполне. Я отлично знаю ее полинявший флаг, желтый с черным, напоминающий сушащееся на ветру белье… Кроме того, я узнал ее матроса с головой пономаря, отваренной в бульоне из святой водицы… Уверяю вас, она отправляется в исповедальню… Маленький граф Навагеро рассказывал мне вчера в кафе «Флориани», что она ударилась в набожность с тех пор, как стала женой графа Флорелли. До замужества она была киноактрисой и содержала притон на площади Испании, где курили опиум на подушках из кордовской кожи, наполненных горячим воздухом… Пневматический комфорт и седьмое небо! Навагеро добавил еще, что прекрасная Нина, возвращаясь однажды ночью, слегка пьяная, с двумя кавалерами, подцепленными ею в клубе на Сикстинской улице, объявила им, открывая свое окно и вытягивая руку: «Как вы хотите, мои голубчики, чтобы у меня не было игривых мыслей, когда я созерцаю из моей комнаты обелиск собора Троицы и колонну церкви Зачатия?»

– Джимми, вы некорректны.

– Я потерял всякую корректность три года тому назад у дверей Ватикана, когда сопровождал свою мать, мистрис Баттерворс, на прием к его святейшеству. Мне рассказали так много по поводу папских туфель, что я тайком принес свои комнатные туфли, надеясь получить от его святейшества разрешение обменять их на папские, исторические… Результат вам, конечно, ясен… Кардинал из папской гвардии вежливо попросил меня убраться вместе с моими туфлями и иллюзиями. На следующий день в «Оссерватора Романо»[13] появилась язвительная статья по поводу бесцеремонности молодых американцев… Уверяю вас, Диана, что у этих людей совершенно отсутствует коммерческая жилка. Будь папа американцем, он продал бы свои истрепанные туфли коллекционеру за хорошую цену и на вырученные деньги повел бы энергичную пропаганду католицизма… Я глубоко верующий, Диана… Я уважаю все религии… Но, черт возьми, почему вы думаете, что нельзя приспособить рекламное дело к служению провидению?.. Вы шотландка, и у вас нет этого в вашей отсталой Шотландии. У нас же, в Массачусетсе объявления о проповедях помещаются на 18-ой странице газеты, между рекламой механической бритвы и маркой мыла; верующих любезно предупреждают, что храм отапливается, имеет все удобства и при выходе стоят такси…Проповедь на горе была вполне уместной в обстановке Галилеи, до рождения мистера Эдисона. Если бы Иисус Христос появился среди нас, чтобы проповедывать свою великолепную мораль, он говорил бы в мегафон и подписывал по три тысячи почтовых открыток в неделю… Передайте мне еще соломинку. Диана… По вашей милости я наелся sерpoline в таверне «Фениче», и теперь у меня страшная жажда!

Прошло уже три месяца с тех пор, как леди Диана -Доротея- Мери Уайнхем и мистер Джимми Баттерворс из Бостона поселились во дворце Реццонико. Великосветская дама, шотландка, дочь герцога де-Ивернесс, вдова лорда Уайнхема, бывшего английского посла в России, и один из самых юных и самых блестящих представителей аристократии доллара. Между ними была только физическая близость; их эстетические воззрения были совершенно различны, Джимми – единственный сын вдовы Баттерворс, наследник состояния Джона-Адама Баттерворса, короля целлулоида, побивший рекорд в прыжках в высоту в колледже Роттенбрайна, и чемпион невежества на поприще наук и искусств, изучал в обществе леди Дианы Уайнхем профессию космополитического джентльмена. Он платил двести тысяч франков в месяц этой высокорожденной британской даме за то, что она обучала его, как держать себя за столом, как различать истинных принцев крови от поддельных аристократов, как ориентироваться в лабиринте «Гота»[14] и целовать, как подобает, кисть руки у патрицианок.

Странная пара… Аристократка, имевшая среди своих предков королей Шотландии, продавала свое знание этикета и светских манер выскочке из эмигрантов! Соединение старой расы и нового племени. Обворожительный ментор, одевающийся на Вандомской площади и причесывающийся на улице Royale, направлял первые шаги мускулистого бритого Телемака, носящего клетчатые костюмы и вскормленного chevinggum[15]. Они познакомились весной на озере Гарда[16], где леди Диана рассеивала свою тоску среди кустарников на уединенных дорожках и белого конфетти акаций в цвету. Диана не оплакивала больше несбывшиеся мечты. В течение трех лет она старалась рассеять свою тоску, путешествуя по большим отелям Средиземного побережья. Ее видели молящейся на Акрополе, но не под сенью Паллады-Афины, а на алтаре «Счастливых случайностей», где прекрасные отшельницы находили утешение в мимолетной, но полной безумств любви, или же в крупном вкладе в американском банке. Ее встречали в Бискре – в тени развесистых пальм, на базарах Туниса, среди шума и крика торговцев коврами. Она начала было флирт с капитаном спаги в Марракеше, быстро, впрочем, окончившийся, и провела душный грозовой вечер в Палермо с торговцем жемчуга из Салоник. Но эти мимолетные развлечения не давали ей должного утешения. И она медленно шла под откос, вдоль безразличных рельс. Джимми Баттерворс сперва забавлял леди Диану. Мы развлекаемся иногда в зоологическом саду, наблюдая прыжки моржа на воде или скачки недавно посаженной в клетку двуутробки. Точно так же развлекалась леди Диана молодым двуногим, попавшим прямо из патриархальной долины Массачусетса в опасные капканы европейского великосветского общества. Юношеская грубость его языка, его бесконечная отвага, бессознательное самодовольство американского гражданина были предметом бесконечного удивления для шотландки голубой крови. Однажды во время вечерней прогулки по озеру Гарда, Джимми вдруг выпустил весла, прыгнул к леди Диане, обхватил ее своими могучими руками и восторженно воскликнул:

– О, как вы очаровательны!..

Леди Диана не протестовала, так как лодка была мало устойчива, а также потому, что, наперекор всем светским приличиям, мальчишеский поступок Джимми ей почти нравился. Деликатно отстранив губы Джимми, она иронически заметила:

– Мой милый мальчик, у вас столько же такта, сколько у сорвавшегося с цепи буйвола. Призывая звезды в свидетели своей искренности, Джимми, пробормотал:

– Диана! Диана! Уверяю вас, что вы умопомрачительны с вашим лицом святой девы и с вашими томными глазами. Если бы вы показали кончик вашего носа через каменный забор нашего колледжа в Роттенбрайне, вы бы взбудоражили жизнь школьников на целый месяц. Серьезно, вы прекрасны. Я обожаю синеву ваших глаз, напоминающую мне большое окно в ванной комнате моей матери… И потом ваши ножки… Сегодня днем, когда вы прыгали в лодку, я заметил кусочек вашего тела между бельем и чулком… Если бы Ромео увидел это, стоя под балконом, он побил бы рекорд на своей веревочной лестнице.

Таковы были прелюдии связи мистера Джимми Баттерворса и леди Дианы Уайнхем в поэтичной и лунной декорации окутанного сумраком озера Гарда. Месяц спустя они поселились во дворце Реццонико в Венеции.

Путешествуя по Европе, Джимми Баттерворс посетил Лондон, Париж, Берлин и Рим. Но царицу Адриатики он совсем не знал и чистосердечно признавался леди Диане:

– Чтобы наслаждаться Венецией, необходима такая подруга, как вы. Теперь, когда вы моя, вперед гондолы и мечты к львиной клетке святого Марка.

Джимми Баттерворс, слыхавший в Америке разговоры про льва святого Марка, искренне думал, что дело шло о живом хищнике, вывезенном из Абиссинии на пароходе Триентского Алойда.

Спортсмены из Соединенных Штатов уже не принимают больше Пирей[17] за человека, но им еще случается принимать святого Марка за укротителя зверей.

У леди Дианы было сильное желание поселиться в палаццо Vendramin-Calergi, ставшем святилищем меломанов после смерти в нем Рихарда Вагнера. Но палаццо оказался недоступным для путешествующих аристократок, и графиня поселилась в великолепном дворце Реццонико.

В ХVI веке представители рода Реццонико предложили сто тысяч дукатов Венецианской республике за честь быть допущенными в число славных венецианских патрициев. Леди Диана предложила сто пятьдесят тысяч лир за наем дворца. Дворец Реццонико был старинным зданием с семнадцатью римскими арками, с высокими окнами, окруженными колоннами; у входа в небольшой сад статуя святой девы, кротко улыбающаяся под каменным навесом, двор, вымощенный мшистыми камнями, и мраморная лестница, купающая последние ступеньки в зеленой воде Большого канала в ожидании причаливающих гондол, – все это очаровало леди Диану.

Однажды, в майский день, леди Диана появилась перед дворцом с маленькой китайской собачкой, шестнадцатью огромными чемоданами, блиндированными, как башни броненосцев, тридцатью шляпными картонками, покрытыми полотном, ящиком с хрусталем из Мурано[18], полным тонких стеклянных ракушек, стеклянных кубков разной величины, с толстым англо-латинским словарем, отпечатанным на китайской бумаге, романом Мария Лей «Das Таnzende Ich» и нелегально изданным в Бостоне «Руководством для составления коктейлей», составленным опытным гастрономом, исключенным из главного штаба Армии Спасения.

Багаж Джимми Баттерворса заключался в небольшом чемодане, плоском, как ящик стола, содержавшем два смокинга, дюжину рубашек, теннисную ракетку, портрет его матери, популярную брошюру о венерических болезнях, серебряный, покрытый позолотой, кубок, поднесенный ему колледжем Роттенбрайна, и чековую книжку. Он привез с собою также молодую обезьяну, приобретенную проездом в Вероне. Леди Диана окрестила ее «Отелло» за ее морду, напоминавшую ревнивого мужа.

Диана не любила Джимми в точном смысле этого слова. Подобная легкомысленной кошке, разрешающей котенку, отлученному от груди, продолжать ее сосать по привычке, леди Диана переносила молодого американца в своей интимной жизни. Она снисходила до того, чтобы принимать от него денежные подношения, поскольку ей не подобало брать на содержание принца Уэльского[19] от целлулоида, но не считала возможным отдаваться целиком его неуклюжим поцелуям. Для покорения сердца и чувств прекрасной шотландки нужно было нечто большее, нужны были изощрённые ласки виртуоза, а не неловкие ласки Джимми Баттерворса, едва сошедшего со школьной скамьи.

Однажды вечером Джимми отправился с двумя товарищами в бар «Данисли» выпить gin-fizz[20]. Леди Диана приказала своему гондольеру Беппо везти ее в направлении к Сан-Микеле. Была половина первого ночи. Серебристый молодой месяц скользил над остриями колоколен, усеивая опаловыми отблесками город мрамора и вод. Свежий ночной ветер приносил с Лидо соленое дыхание Адриатики. Венеция засыпала. Последние ѵароretti[21] скользили вдоль пустынных мостов, купол церкви святой Марии-спасительницы блестел на голубоватом фоне ночи. Леди Диана, растянувшись в глубине гондолы на медвежьей шкуре, любовалась красотой ночи и предавалась воспоминаниям. Старые законы искореняли роскошь патрицианских гондол, что не помешало леди Диане иметь роскошную малиновую гондолу, украшенную двумя химерами из бронзы, распростершими по ветру свои крылья и извергающими пламя из пастей. Леди Диана курила папиросы, повернувшись лицом к фонарю гондолы миниатюрной репродукции гигантского фонаря галеры Морозини[22]. Она забывала свое положение любовницы богатого американца и, перевоплотившись в догарессу, одинокая и печальная, наслаждалась сладкой отравой Венеции.

Гондола бесшумно продвигалась и только «пиццикато» капель, ритмично падающих с поднятого весла, нарушало тишину. Гондола скользила вдоль сырого и влажного свода Риальто, окутанного туманом, мимо пустынной Пескерия, вдоль Кандора, этой чудесной грезы старого палаццо Контарини, купавшего мраморное кружево фасада в холодных лучах луны.

Леди Диана приказала Беппо сделать еще тур, чтобы полюбоваться подольше этой чудесной игрушкой, отражавшей свои архитектурные мотивы, капители и арки в подвижном зеркале Большого канала. Гондола вошла в Канал святых апостолов; направо чернели стены с закрытыми глазами окон, налево высились глыбы камня, освещенные луной, с блестящим глазом слухового окна или со сверкающим зрачком лоджии. Беппо проплыл под аркой маленького мостика. Вдоль узкой набережной прошла и исчезла женщина в черной шали, молчаливая тень, проглоченная уличкой. Гондола леди Дианы проплыла мимо двух старых гондол с гнилыми бортами и разрушенной кормой, привязанных к старой прогнившей деревянной лестнице. Они напоминали двух отцветших красавиц, вспоминающих в одиночестве былую славу своих героических времен.

Рыжий кот, истощенный и взъерошенный, сидя на носу одной из гондол, неподвижно созерцал медленные отблески мутной воды. Проезжая, леди Диана протянула руку и погладила косоглазого мыслителя. Животное опустило уши и не двигалось. Была ли это воскресшая душа плебея, таинственно погибшего в ночь карнавала, или душа раба, удавленного за любовь красавицы в день символического обручения дожа с морем?

В Венеции существует поверье, что рыжие кошки таят за своими смарагдовыми зрачками блуждающий огонек людей, погибших от меча.

Малиновая гондола бесшумно проскользнула вдоль сада, наполненного шумом листвы, прошла мимо монастыря иезуитов и вышла в открытую лагуну, вода которой тихо журчала у подножья Fondamento Nuove.

Следуя указаниям леди Дианы. Беппо налег на весла и повернул гондолу к розовой кирпичной стене кладбища. Там, среди высоких кипарисов, оберегавших покой мертвых, возвышалась капелла. Леди Диана постепенно опьянялась тишиной уснувшей лагуны. Она отдыхала, не слыша болтовни Джимми, его заокеанского жаргона, нарушавшего прелесть раздумья. Облокотившись на шкуру белого медведя, леди Диана созерцала бесчисленные могилы, она угадывала под ними разложившуюся под бальным платьем патрицианку и останки чванливого торговца, рядом с дочерью народа, танцевавшей la monferino в вечер Вознесения и коренастого лодочника, управлявшего Буцентавром[23] под звон колоколов и радостный шум города; грациозную графиню, улыбавшуюся фарсам Гольдони, и изящного чичисбея[24], дукаты которого таяли в кабачках Ridotto. Там покоились мертвые Венеции с позолоченными лохмотьями своего прошлого с звенящими обломками своей славы, с частицами прежней пышности.

Жуткая картина кладбища заставила леди Диану закрыть глаза и вздрогнуть. Ее собственное прошлое проходило перед ней с минувшим счастьем и забытыми наслаждениями. Перед ней проходили ее любовники, как статисты на заднем плане сцены; она считала главных из них в такт ударам весла гондольера. Сначала лорд Уайнхем, ее муж, теперь покоящийся в холодной, окутанной туманами, часовне в графстве Эссекс. Второй – лорд Говард де Вальпен, повторение «улыбающегося кавалера» Франса Гальса, чемпион по игре в поло и пикантным рассказам за десертом. Третий – герцог де Масиньяк, секретарь французского посольства… Альфред де Виньи, начиненный высокопарными фразами. Французская любовь. Драматические ночи и трагические диалоги. Четвертый Жорж Воблей, смешной шут времен империи… Контрасты… Скептические поцелуи и пируэты на карте нежности. Пятый мистер Сомерсет Вифль, член парламента: несчастный случай на железной дороге. Спальный вагон и любовная записка. Шестой – Лео Тито, танцор из театра «Амбасадор»: женская месть, чтобы разозлить свою приятельницу, леди Дороти Хопсон. Беспокойная любовь; боязнь за жемчужное ожерелье. Седьмой – матрос: вечер сплина. Восьмой – боксер: вечер джина… Девятый неизвестный. Девятый бис – английский офицер, чтобы подразнить неизвестного. Десятый – капитан спаги в мавританской вилле… Короткая идиллия. Одиннадцатый – Ахил Скопилос… Левантинец… Кошачья грация и розовое варенье… Двенадцатый – Джимми Баттерворс. На номере двенадцатом леди Диана остановилась. Гондольер поворачивал направо к проходу Морани. Перевернет ли она белую страницу, наверху которой под номером тринадцатым появится новое имя? Леди Диана вздохнула и, укутываясь в мех, прошептала «Тринадцатый… тринадцатый!»…

Она не была суеверна, но это совпадение внушало ей страх. Леди Диана наслаждалась заранее радостями и страданиями этой будущей страсти; ей хотелось, чтобы этот тринадцатый затмил всех остальных.

И долго, в такт покачивания гондолы, баюкала леди Диана беспокойную симфонию своих грез. Вздрогнув, она прервала свои мечтания, закурила папиросу, упрекая себя за запоздалый романтизм. Очарование Венеции опьяняло ее. Она вспомнила шутку венского юмориста как-то сказавшего ей за ужином у «Шенера»: «В Венеции гондолы плавают не по воде, а по слюне любовников, разглагольствующих там в течение тысячелетий».

Лодка обогнула городской сад и пошла в бассейн святого Марка. «Набережная рабов» была пустынна. Там и сям огни бросали пятна на стены низких домов и блестели, как светляки на воде лагуны. Сверкающая Пиаццета и огромная светлая розовая стена Дворца Дожей напомнили леди Диане о Джимми, находившимся со своими товарищами рядом, в баре «Даниэли». Но она и не подумала заехать за ним.

– В Реццонико, – приказала она гондольеру.

Была половина второго ночи, когда гондольера причалила к парадной лестнице. Леди Диана прыгнула на мраморную ступеньку, зеленую от мха и отпустила Беппо. Она вошла в свою комнату, не спросив у камеристки, вернулся ли Джимми. Выпив стакан ледяной воды, он повернулась к письменному столу, где на ониксовой подставке она находила каждое утро «New-York Herald» и «Delly Mail». На этот раз там лежала «Gazetta di Venezia». Английские газеты прибывали с опозданием на 24 часа.

Леди Диана бросила любопытный взгляд на последние новости итальянской прессы. Заголовок, напечатанный жирным шрифтом, привлек ее внимание:

«УБИЙСТВО ЛОРДА СТЭНЛИ. ВОССТАНИЕ В КАИРЕ»

Колониальные дела ее родины мало интересовали леди Диану. Но она знала раньше лорда Стэнли. Она познакомилась с ним на одном из дипломатических приемов в министерстве иностранных дел, куда она сопровождала покойного мужа. Убийство верховного комиссара британского правительства было серьезным событием. Она с интересом читала телеграмму Агентства Стефани: «Сегодня утром, во время церемонии открытия памятника лорду Китченеру, неизвестным фанатиком убит лорд Стэнли. Преступление, имеющее бесспорно политическую окраску, рассматривается, как первый сигнал действий, подготовляемых египетскими националистами. По полученным из достоверных источников сведениям, сообщение с Хартумом прервано, и английский гарнизон осажден тысячами восставших».

Леди Диана положила газету, уделив всего несколько минут жертве египетского восстания. Судьбы Египта мало интересовали ее. Еще одна папироса перед сном. Леди Диана накинула белую шелковую пижаму, с искусно вышитым шотландским чертополохом под левой грудью, надела серебряные парчовые туфли и облокотилась о подоконник. На Большом канале теперь не видно было движения. Луна исчезла. Площадь святого Самуила против дворца была поглощена тенью. Леди Диана снова была охвачена мыслью о своих увлечениях и о номере тринадцатом. Могла ли она подозревать, что случай, играющий в жмурки с самыми серьезными событиями нашей жизни, свяжет неуловимой нитью драму Каира с ее личными переживаниями?

Глава II

Было десять часов утра, когда Эмма, вывезенная из Женевы горничная леди Дианы, разбудила свою госпожу. Эмма была скорее компаньонкой, чем горничной, и пользовалась полным доверием леди Дианы, посвящавшей ее в курс своих маленьких секретов и больших замыслов.

Она несла завтрак на зеленом стеклянном подносе, с торжественностью церковного старосты, несущего мощи какой-нибудь святой. На подносе стоял чай в чайнике из настоящего фаянса, мармелад из апельсинов и сухой бисквит. Кроме того, лежало письмо без марки, с гербом патрицианки, на печати. Эмма доложила:

– Миледи, вот спешное письмо от графини Орсоло.

Леди Диана знала только по виду эту аристократку, жившую в соседнем дворце. Она вполголоса прочитала послание: «Леди Уайнхем, я уверена, что вы не будете на меня в претензии, если я решусь выразить вам самые настойчивые жалобы моей сиамской кошечки Беттины, премированной в прошлом году на выставке в Турине. Вчера вечером я застала возле нее обезьяну мистера Баттерворса в позе, не оставляющей никаких сомнений относительно ее намерений. Это нечистое животное пыталось воспроизвести род своих предков с моей бедной кошечкой. Мне стоило большого труда прогнать обезьяну и предотвратить ужасную катастрофу. Я была бы вам очень обязана, леди Уайнхем, если бы в будущем вы следили за обезьяной. Я прошу вас принять мои самые почтительные приветствия. Дельфина Орсоло».