Райдзин. Проект Цербер

Глава 3

Из беспамятства выплывал с трудом.

Осознавать себя начал в мутной темноте – без внятных мыслей, в состоянии противной болезненной слабости. Странное чувство полуяви-полусна, когда уже получается осознать себя, но еще не получается проснуться и сконцентрироваться.

Как будто пытаюсь из болотной грязи выбраться, но все никак не получается. Полностью прийти в себя помогло странное чувство: разгоняя муть, появилось невероятно реальное ощущение, как будто волосы на загривке дыбом встают. Губы сами изогнулись в ощеренной гримасе, а в груди зародилось утробное рычание.

Опасность, угроза, тревога – набатом уже било в голове плохое предчувствие.

Настолько сильно оказалось впечатление поднимающейся на загривке шерсти и настолько реально слышалось собственное рычание, что мне аж почудилось, будто после удара молнии в пса переродился.

Реинкарнация в собаку? – возникла неожиданная и пугающая мысль.

Благодаря такой комплексной эмоциональной встряске мгновенно сбросил мутные оковы беспамятства, открывая глаза. Предсказуемо увидел над собой больничный потолок, справа от кровати заметна стойка капельницы. Нахлынуло облегчение – я все же не собака.

Глубоко вздохнул, с невероятной радостью ощущая себя человеком. Вместе с осознанием происходящего возвращались и остальные ощущения. Чувствую, как на лбу выступил холодный пот, а грудь высоко поднимается в глубоком дыхании – как будто километр пробежал в хорошем темпе. Вот это я реально испугался.

Ф-фух. Выдохнул, приходя в себя, дыхание успокоил.

В палате полумрак, краем глаза вижу отсвечивающие багрянцем пятна окон. На улице, похоже, уже закатный час, когда день готов окончательно сдать позиции ночи. Ни звука не слышно, похоже, в палате один.

Чувство опасности, заставившее волосы дыбом подниматься, так и не уходило. Оно уже не было столь ярко выражено – когда заставило меня проснуться, но оно осталось со мной в виде неясной, подспудной тревоги.

Ну, такое состояние – это понятно и не страшно. Стандартная знакомая проблема – курс магния пропить, уровень витамина Д проверить, чай с ромашкой по вечерам, умственную нагрузку снизить, физическую добавить, и все пройдет.

Стресс, молния в голову – тут волноваться стоило, если бы не было тревоги и я бы как огурец бы лежал. Так, а вот насчет «лежал»: надеюсь, я не очень долго провалялся. Но даже если и долго, черт бы с ним. Самое главное живой, и это радует – приоритеты для радости после встреченного лицом удара молнии могут поменяться кардинально.

Перед взором мелькнули картинки пляжа, фиолетово-лиловое сияние молнии, странные видения с гимназистками и не менее странным моложавым незнакомцем. Наблюдающий за магическим ритуалом беспилотник польской разведки, дочери князя Лещинского, эффект кнута…

Вот это меня разбарабанило, надо же, раз такая дикая дичь привиделась. Осознавая и вспоминая все, что видел в бреду, удивлялся, как вообще мне такое могло в голову прийти, из каких глубин сознания такая картинка родилась?

Появиться в чужом теле, какого-то парня… как там странный незнакомец сказал? В голове вдруг довольно четко прозвучал воспоминанием голос: «Не какого-то парня, а Дмитрия Новицкого, юноши шестнадцати лет отроду. Запомни это имя, потому что оно теперь твое». Да, мне бы еще кто отсыпал такого, после которого…

Так-так-так, стоп. А меня-то как зовут?

Второй раз, как и ранее в бреду на поляне ритуала, меня догнало осознание: о себе в памяти пустота. Причем об окружающем мире все помню, даже курс юаня в обменном пункте. До мелочей, вообще все – взять хоть воспоминание, что Франция со счетом «3:0» победила Бразилию в финале Чемпионата мира в девяносто восьмом году. Да даже анекдот про нюанс и эмпирический метод помню.

На лбу выступил холодный пот.

Шок от потери памяти оказался невероятно силен, но он постепенно отступил перед другим желанием. Которое постепенно становилось главным и всепоглощающим: это было желание посетить туалет.

Немаловажным фактором возникшей потребности, как понимаю, была стойка-штатив капельницы рядом с моей кроватью. Там сейчас, в предназначенных держателях, видел сразу три пустые банки, содержимое которых явно недавно было в меня влито.

«А это вообще как?!» – неприятно удивился я, понимая, что последняя третья банка закончилась, а иголку из руки вынуть так никто и не удосужился. Чувствую неприятное жжение в вене – игла еще там. Чуть приподнял голову – лежу на кровати, руки поверх одеяла. Непривычно тонкие руки, подростковые.

Не мое. Это не мои руки.

– Да вы нахрен шутите! – не удержался я от комментария.

Пошевелил рукой. Не мое, но шевелится.

– Да нет, да ну нет, да ну как так-то? – у меня просто не находилось слов.

«Запомни это имя, потому что оно теперь твое».

Повернулся чуть-чуть, с трудом приподнялся. Тело слушалось с трудом, приходилось преодолевать болезненную слабость. Скинул с кровати ноги и чуть не упал, оттого что в глазах помутилось. Переждал, пока отойдет слабость, отклеил пластырь и достал из вены иглу капельницы. На автомате согнул руку, чтобы кровь не текла.

В туалет хотелось все более нестерпимо, поэтому, все так же с трудом преодолевая слабость, поднялся. Осмотрелся. В палате четыре койки, но занята только одна – моя. Остальные пустые, без постельного белья. На мне просторная синяя больничная одежда. Тумбочка – пустая, в ней вообще ничего. Ни документов, ни телефона. Так, главное, чтобы мои вещи не замылили никуда. Хотя уцелела ли одежда и телефон после удара молнии, вопрос…

«Какая одежда и телефон, ау? Безымянный парень, ты теперь – Дмитрий Новицкий, эгей! Вряд ли у него был твой телефон из другого мира!»

У меня пока не получалось осознать, что произошедшее на поляне ритуала – не бред. Думал и воспринимал реальность параллельно – как безымянный и потерявший память «я», которому просто привиделось что-то, и как оказавшийся в теле Дмитрия Новицкого новый «я».

Рядом с кроватью обнаружились резиновые шлепанцы-сланцы. Хорошо, хоть не босиком идти. Встал, оперся на штатив-стойки капельницы. Она на треножнике с колесами, поэтому я взялся за нее и покатил к двери, используя как опору.

Вместе со стойкой – одна пустая банка неприятно позвякивала, вышел в безлюдный коридор. Свет тусклый, в коридоре пусто и никого не видно. Но в середине вижу негромкий свет – похоже, сестринский пост. Направился туда и по пути обратил внимание на электронный циферблат. Угловатые красные цифры в конце коридора показывали время: «21:09». Ну да, закатный час, все верно в плате догадался.

Сначала по коридору ковылял, но понемногу расхаживался – с каждым шагом силы стремительно возвращались. До медсестры вообще дошел почти свежим и бодрым, как будто с каждым шагом часть свинцового груза с плеч сбрасывал.

Дежурная встретила меня взглядом голубых глаз. Круглое лицо, светлые волосы. Для Юго-Восточной Азии – где меня молния и настигла – совсем нетипичная внешность, здесь явно славянский типаж. И ни следа загара.

Невольно бросил взгляд на свои тонкие руки. Ну нет, ну скажите мне кто-нибудь, что это неправда. Потому что если я теперь Дмитрий Новицкий, значит где-то рядом должен быть и князь Лещинский Гавел, дочек которого я – пусть и не специально – совсем недавно в кровавые клочья размотал. Если все это так, то плюс в происходящем, по-моему, только один: хорошо, что не в собаку.

– Excuse me, where is the toilet?

После моих слов возникла недоуменная пауза. Медсестра смотрела на меня с удивлением и немым вопросом. Я смотрел на нее с удивлением и немым вопросом.

– Со? Не разумьем, – отрицательно помотала девушка головой, огорошив меня странным говором. Но вдруг лицо ее озарило пониманием: – А, туалета?! Далей вздуж корьетажа.

Похоже, обработав услышанное и выцепив слово «туалет», она поняла, о чем речь, и уже привстала со стула, показывая мне направление.

Язык у нее… очень странный. Причем явно родственный, славянский. Акцент еще такой, как у эстонцев или литовцев. Но не совсем – говорит девушка, растягивая гласные, но при этом стремительно выговаривает согласные. Быстротягучий говор, я бы подобное назвал.

– Польский? – спросил я медсестру.

– Так, – кивнула медсестра.

Вот опять – говорит вроде быстро, но гласная тянется.

«Так», – мысленно повторил я за медсестрой, осмысливая происходящее.

Она разговаривает на польском. Английский не знает. Я снова – в который раз за пару последних минут – почувствовал холодный пот на лбу. И понемногу начал уже на полном серьезе вспоминать разговор со странным незнакомцем и вообще все, что мне привиделось после удара молнии.

«Попал ты, парень», – обратился я и к самому себе, безымянному, и к Дмитрию Новицкому, в чьем теле сейчас был. Хотя, он-то уже все – теперь здесь только я.

Между тем чувство тревоги, поднявшее меня с койки в палате, так и не уходило – наоборот, набат, предупреждающий об угрозе, бил все громче и громче. Как там обидевшийся на сантехника незнакомец говорил? Что-то вроде того, что при прибытии экстренных служб безопасность княжеского рода до нас не сможет добраться сразу. Но в том, что она доберется, он не сомневался.

Не нравится мне это все.

– Где я? – спросил на русском, но медсестра вопрос прекрасно поняла.

– То есть шпиталь мьейска Франчишка Рашей.

«Это больница имени Франческа Рашея», – перевел машинально. Это я польский язык знаю или просто логика?

– Кторе мьясто? – вдруг спросил я у медсестры, что за город. Причем получилось у меня это непроизвольно.

Вот это поворот!

И как я так смог? Я ведь на польском раньше только пару слов знал – «курва» да «йа пердоле».

– То есть Познань, – между тем ответила медсестра.

«С десяти лет проживаешь в городе Познань, где получил среднее образование в Британской международной школе…» – прозвучали в памяти слова незнакомца.

Познань. Я все-таки в Польше. Ну-ка, проверим еще кое-что:

– Моя сестра, Наоми Новицкая. Она здесь?

Имя сестры – юной девушки с удивительными серебряными волосами – я вспомнил очень легко. А вот на польском спросить не получилось – стоило лишь задуматься об этом, как закрытые пока области памяти просто не открылись.

– Наоми Новицка? – переспросив, медсестра, не дожидаясь ответа, посмотрела на отсвечивающий синим экран монитора. – Тутай. Двужестя тчечи оджау, – махнула медсестра дальше по коридору, в ту же сторону, где и туалет располагался.

«Здесь. Двадцать третья палата».

Очень хотелось продолжить расспросы, но залитое в меня капельницей содержимое банок победило, так что, кивнув медсестре, я двинулся в туалет. Стойку-штатив для капельниц так и катил с собой, хотя уже мог идти без нее.

Пока шел, осмысливал все происходящее. Тело не мое – факт. Причем хоть и не знаю, кто я и кем был раньше, но точно не этим парнем. Успокоительный вариант, что все еще брежу, казался мне несостоятельным – здесь и сейчас, похоже, все всерьез и реально. Но все равно пока от этой версии отказываться не буду – пусть будет. Проснусь и хорошо, просто порадуюсь, что кошмар приснился.

Если же вот это вот все сейчас – продолжение дикой дичи, начавшейся на поляне ритуала, то все плохо. Потому что я «размотал», как выразился незнакомец, двух дочек местного воеводы, причем аж целого князя. И не думаю, что князь – «порывистый и деспотичный», вспомнил я его характеристику, это так просто оставит. Потому чувство опасности и долбит ошалело в набат в голове.

Ритуал проходил в середине дня, помню, солнце высоко стояло, сейчас вечер. И речь уже не на часы идет, а на минуты, думаю. Надо валить отсюда, причем срочно.

В палату точно возвращаться больше не буду – там и нет ничего моего. Сестру – не мою, а сестру Дмитрия Новицкого… или уже мою? Впрочем, неважно, надо забрать ее из двадцать третьей палаты, как раз мимо прохожу. Но первым делом в туалет, тем более ноги уже почти до него донесли. Дверей две: одна с треугольником, вторая с кругом. Непривычно – похоже, местные польские условные обозначения; но догадаться, где какой, легко, вполне интуитивно понятно.

Стойку-штатив хотел оставить в коридоре, но зачем-то забрал с собой. Зашел, ориентируясь на значок с треугольником, и только здесь отпустил, у самой двери, когда увидел справа зеркала над умывальниками. Подошел, посмотрел. Из зеркала на меня посмотрел в ответ Дмитрий Новицкий, юноша шестнадцати лет собственной персоной.

Замерев у зеркала, я несколько долгих секунд рассматривал нового себя.

– Йа п-пердоле, – не удержался от комментария на польском, выражая крайнюю степень удивления. После чего добавил едва слышно: – Ну, здравствуй, похоже, это теперь ты.

Выгляжу новый я… странно. Взъерошенные волосы белые. Не серебряные, как у моей «сестры», которую волей княжны Марии и ее наставника я чуть было не изнасиловал и не убил в ходе ритуала. Вполне обычные белые, полностью седые. Скорее всего, последствия удара молний.

Но и кроме белоснежных седых волос выгляжу я донельзя странно. Непривычно.

В зеркале отражается весьма помятый юноша, но, если причесать, помыть и переодеть в приличное, можно вставлять на обложку модного журнала для девочек. Вроде бы европейский типаж, но к какой расе принадлежу – сходу и не догадаться. Покрутил головой, оценивая. Впалые щеки, высокие скулы. Глаза большие, непривычного цвета – странно голубые, как будто неоновые.

Внешность… не очень реальная, особенно этот странный мягкий свет глаз. С другой стороны, происходящий недавно на поляне ритуал тоже выглядел довольно странно, а у Мари глаза так и вовсе ярко сияли.

– Какая прелесть, – вслух озвучил я впечатления.

Да, взъерошенный юный денди напротив тоже это сказал, значит, зеркало не врет. Вдруг шерсть на загривке… тьфу, волосы на затылке, вновь стали подниматься от ощущения опасности.

По спине вдоль позвоночника побежали морозные мурашки, верхняя губа приподнялась без моего участия – словно в оскале, а секундой позже я услышал звуки открываемой двери. Не сюда двери, в туалет, а двери в коридоре – ведущей на этаж отделения. Здание старое, потолки высокие, как двери – деревянные, тяжелые и скрипучие.

Сразу после того, как скрипнула скрежетом открываемая дверь, послышался звук шагов. Тяжелые шаги, явно несколько человек. Кроме того, выделяется легкое цоканье каблуков. И тут же я, словно оказавшись в полной, абсолютной тишине, услышал звук чужого дыхания. Так. Три человека. Один похрипывает, даже чуть посвистывает – похоже, сломан нос. Двое других дышат ровно – совершенно спокойны.

Столь обостренный слух накрыл меня всего на несколько мгновений, в течение которых я осознал количество людей в коридоре. Не обращая внимания на нечеловечески усилившееся восприятие (слово «нюх» даже мысленно не произнес), я замер.

Это за мной – догадка предчувствия пронзила молнией. Бежать надо, бежать отсюда. Вот только есть проблема: не только за мной пришли – вспомнил я, когда услышал еще один звук открываемой двери.

В другой конец коридора тяжело шагающие гости точно не успели бы пройти – зато совсем рядом здесь двадцать третья палата с юной среброволосой девушкой, которая реципиенту, в теле которого оказалось мое сознание, приходится сестрой.

Дверь хлопнула, в коридоре из звуков остались только цокающие каблуки. Похоже, женщина идет к сестринскому пульту. Так. Что делать? Решение отложил: прежде чем броситься что-то делать, нужно решить первоочередную проблему – наконец двинулся я к огороженным кабинкам.

Перед тем как осознанно начинать свою новую жизнь, делая выбор – бежать или остаться – подарил себе пару десяток секунд блаженства. За это время не думал вообще ни о чем, стоя с закрытыми глазами и запрокинув голову. После вернулся к зеркалу, наклонился к крану – горло пересохло, надо воды попить. Наплевать, что из-под крана в туалете, мне сейчас хоть чуть-чуть энергии где-то взять надо.

Вопрос жизни и смерти – предчувствие опасности определенно не врет.

Пока, присосавшись к крану, глотал холодную невкусную воду, услышал голос медсестры. Она что-то говорила, как вдруг оборвалась на середине фразы. Все, нет больше медсестры с круглым лицом – понял я с полной уверенностью.

Несмотря на выпитую воду, горло снова пересохло. Пришлось даже приложить некоторое усилие, чтобы сбросить с себя оцепенение страха. На деревянных ногах подошел к двери туалета, едва приоткрыл, выглянул. Успел заметить, как мелькнули полы белого халата – постукивающие каблуки зашли в двадцать третью палату. Это не догадка, это я номер таблички только что на приоткрытой двери увидел.

У меня есть выбор сейчас. Дверь на лестницу вниз – вот она, прямо передо мной. Пара шагов, и я в безопасности. Вот только совсем недалеко, в двадцать третьей палате, моя сестра. Пусть «сестра» в кавычках, но она теперь моя.

Вышел из туалета, захватив с собой стойку для капельниц. Приподняв ее, чтобы колеса не жужжали по устилающим пол плиткам керамогранита, подошел к двери двадцать третьей палаты. Двигался уже легко, плавно – болезненная слабость прошла, да и на адреналине я сейчас. Страха тоже больше не было – весь в туалете остался.

За дверью палаты слышалась возня – сдавленные крики и звуки борьбы. Коротко выдохнув, чувствуя, как бьется в висках кровь, открыл дверь и зашел внутрь. Палата – близнец той, в которой очнулся я. Здесь тоже четыре койки, и тоже занята только одна – на ней сейчас пыталась вырваться, придавленная сильными руками, среброволосая девушка.

Опять лица не вижу – лежит девушка на спине, но густые локоны в беспорядке, закрывают его почти полностью. Рядом с кроватью трое: двое массивных мужчин – один из них держит ноги девушки, второй перехватил руки и коленом давит ей на грудь, безо всяких сантиментов жестко прижимая к койке. Рядом суетится женщина, у нее в руках иголка шприца и сам шприц, по отдельности. Все трое – в обычной одежде и накинутых сверху белых халатах.

Едва зашел в палату, как на мне скрестились взгляды стразу трех пар глаз. Холодные взгляды, неприятные – и ни следа смущения или удивления. Сомнений не осталось – это привет от «порывистого и деспотичного» князя Гавела Лещинского. Сначала троица зашла к сестре, забрать или убить, не знаю, потом – скорее всего, собирались ко мне. Наверняка ведь в курсе нашего состояния, поэтому сначала к сестре и зашли. Потому что знали – я в полном беспамятстве. В котором до сих пор бы и лежал, если бы не звериное чувство предчувствия опасности и ощущение приближающейся угрозы, буквально выдернувшее меня из мутного беспамятства.

«Ну, пришел. И что дальше?» – спросил сам у себя.

Интересно, в прошлой жизни я тоже вот так постоянно сначала делал, а потом думал? Вполне возможно. Но что бы ты ни делал, что бы ни творил – никогда нельзя терять уверенности. Любая сотворенная дичь может прокатить, если творить ее на серьезных щщах и не давать ни единого шанса неуверенности. С такими мыслями я уже, опираясь на едущую рядом стойку капельницы, ковылял к группе у кровати.

– Простите, не могли бы вы мне помочь вытащить иголку из руки… – говорил я слабым болезненным тоном, продолжая ковылять с заплетающимися ногами. Над тем, что говорю, не сильно думал, мне сейчас главное – попробовать хоть немного усыпить бдительность.

Отпустив ноги сразу забившейся и еще громче замычавшей девушки, один из мужчин резко встал с кровати и направился в мою сторону. Рама самая настоящая – два на полтора. Мне с моими тоненькими ручками его просто не завалить.

«Как глупо все это происходит», – подумал я. Грудь ожгло злостью – на глупого себя, можно же было не ломиться в палату, а сначала помощь вызвать с сестринского пульта; возникла злость на этих ублюдков, что пришли нас убивать, злость на странного незнакомца, на его нежелание отвечать на вопросы и на его обиду на «сантехника».

Массивная рама с квадратной челюстью была уже совсем рядом – ему, чтобы подойти, понадобилось всего несколько шагов. Как раз в этот самый момент я, как апофеоз одолевающей меня слабости, запнулся, при этом как будто зацепился колесами стойки, на которую опирался, за свою ногу.

С трудом удержался, чтобы не упасть, при этом начал неуклюже заваливаться вперед. Все для того, чтобы как можно естественнее выглядело то, что стойка-штатив, которую катил за собой, начала наклоняться. И когда верхний конец трубы смотрел прямо в лицо уже оказавшегося рядом мужчины, я что было силы ударил. Без замаха, просто двинул стойку вперед одной рукой как копье, рассчитывая если не выбить глаз, то хотя бы ошеломить противника, получить преимущество неожиданности.

Преимущество получил, причем неожиданностью оно оказалось даже больше для меня: стойку капельницы в момент удара объяли ветвистые жгуты молний, а железная труба легко воткнулась мужчине под нижнюю челюсть, пробивая шею.

Сверкнуло яркой вспышкой – тело мужчины встряхнуло, словно электрическим разрядом, мгновенно превращая в обугленную головешку. Терпко пахнуло смесью запахов – жареным мясом, палеными волосами и одеждой. Я уже шагнул дальше вперед, двигаясь навстречу бросившейся ко мне от кровати женщине. Только сейчас увидел ее глаза – полностью белые, как будто закатившиеся. Полы ее халата распахнулись, показывая синее облегающее платье.