- -
- 100%
- +
Это было в октябре.
Сидя на стене, поросшей виноградом, студент и журналист Ликсия глядел на голый, печальный пейзаж, воспоминание о котором возбуждало в нем иногда тоску по родине.
Это была часть возвышенной равнины, поросшей мелким кустарником, среди темной зелени которого вырисовывалась светлая дорога, широкая, но запущенная, и торчали местами красноватые скалы, покрытые мхом цвета ржавчины. Серо-голубое небо казалось еще более светлым на темной линии кустарников, простиравшихся до самого горизонта. Только жаворонок нарушал своим звонким пением тишину картины, и только одно маленькое облако, белое и легкое, как перышко, нарушало одиночество горизонта; и казалось, что жаворонок, немного печальный и скучный, обращался своим пением к облаку, а облако приостановило свой одинокий и скучный путь, чтобы послушать жаворонка.
Ликсия глядел и тоже скучал. Он чувствовал, что предательская сонливость окутывает его ум; ему казалось, что неподвижная тяжелая тень смоковницы давит его мысли.
– Какая печальная и несчастная страна эта Сардиния! – думал он. – Даже облака и птицы скучают в ней. В то время, как весь мир волнуется и движется вперед, один только этот безжизненный остров молчит. А то, что еще не умерло, мучается в агонии, как этот виноградник отца – единственный, который уцелел еще на этом диком берегу-погибает от филоксеры. В будущем году останутся в лучшем случае только стены и эта смоковница. А я не буду годен на то, чтобы, оживить наш виноградник! Как же я мог бы сделать это? Что я понимаю в виноградниках? Но кто этот человек? Ах, да это дядя Паскале! Его печальная и нескладная фигура является последним штрихом на картине. Этот старик производит впечатление человека из ржавого железа. Если бы я был художником-символистом, то написал бы этого старика в таком виде – между двумя кустарниками около кроваво-красной скалы под бледным небом и назвал бы картину: «Сардиния».
Нищий медленно приближался, обрезая там и сям ветви у лучших кустов и по мере его приближения, студент слышал все яснее и яснее стоны и сдавленный кашель, звучавший больше в груди, чем на губах старика.
Дядя Паскале, по-видимому, бредил в лихорадке; когда он дошел до пригорка, на котором высилась стена с виноградом, Ликсия услышал его бессвязные слова, точно он был лунатик.
– Мария Анника, – говорил старый нищий тоном упрека, – зачем ты это сделала? Разве ты не знала, что он богач? Постой смирно. Где мешок? Ах, что я буду делать, Святой Франциск? Паскаледду, золотой ягненок, не мучай меня так…
– Дядя Паскале! – окликнул его студент.
Старик, наклонившийся, чтобы срезать маленьким серпом пучок веток, быстро выпрямился, точно пробудился от сна, и приложил руку ко впавшим глазам.
– Кто ты, душа из чистилища?
– Разве вы не видите меня? Нет, я душа из ада.
– Ах, ты сын Баторе Ликсия? Да благословит тебя Господь, душа моя. Я, знаешь, плохо вижу. Ты, вот, кажешься мне облаком.
– Что вы делаете, дядя Паскале?
– Я делаю метлы. А ты доктор, неправда ли? – спросил старик, делаясь все более почтительным.
– Нет еще. А что вы делаете с этими метлами?
Старик стонал и судорожно кашлял, отвечая с трудом боязливым тоном.
– Я ношу их в Нуоро и продаю.
– Каждый день?
– О, нет. Когда был силен, когда мне было двадцать-тридцать лет, тогда каждый день. А теперь!..
Он махнул рукою, точно указывал на какую-то точку во времени и пространстве.
– Сколько вам лет теперь, дядя Паскале?
– Восемьдесят… нет шестьдесят девять… постой, больше…
– Семьдесят девять?
– Да, мне не достает одного года до девяноста.
– Ладно. Ясно, что ваши лета ближе к ста, чем двадцати годам, неправда ли? Вы всегда вязали метлы?
– Да, но скажи мне: правда, что ты служишь при дворе Короля?
– Нет еще, дядя Паскале! Может быть со временем. С кем вы живете? Мне кажется, что вы больны.
– Болен! Болен! Очень болен, сын моей души! Ох, этот кашель! Мне кажется, будто здесь, между грудью и горлом сидит пила и работает без устали. Я знал твоего отца. Это был благодетель… ох, этот кашель…
– Но почему же вы не лечитесь, дядя Паскале? – спросил Ликсия, в котором старик возбуждал сострадание и отвращение.
– А чем мне лечиться? Я уже пробовал и медаль Святого Паскале, и настойку из трав, и льняные припарки… все я перепробовал… Но хочешь знать, что это такое? Это смерть приходит…
– С кем вы живете? – повторил студень-журналист, усаживаясь поудобнее на стене.
Старый нищий начинал интересовать его; ему казалось, что старик является самым типичным представителем неизвестной расы. А в то же время сколько раз он видел перед тем, как поступить в университет и вовремя каникул, старого нищего и сотни и тысячи других представителей этой расы, к которой он сам принадлежал!
– Сколько лет вы уже делаете метлы?
– Много лет, много лет, я уже сказал тебе это! – ответил старик, делая опять неопределенный жест, указывавший в безграничную даль. – Мне было десять лет, когда я пошел первый раз в Нуоро продавать метлы; мой отец тоже вязал метлы, и мой сын тоже. Вот однажды, устав ходить все пешком, мой сын поймал веревкою лошадь, пасшуюся на лугу, и сел на нее. По дороге ему повстречались два карабинера, разыскивавшие одного бандита. – Ты украл эту лошадь? – сказали они ему. Он стал оправдываться. Но карабинеры, может быть из боязни встретить бандита, схватили моего сына, связали и отвезли в тюрьму.
– Вы, однако пристрастны, дядя Паскале! – заметил Ликсия.
Но старик кашлял; глаза его выкатились из орбит, а на бороде виднелись нити из кровавой слюны. Он не расслышал замечания студента. Когда кашель прошел, он снова заговорил, стоя по прежнему неподвижно у стены с маленьким серпом в руке, точно олицетворение Смерти.
– Святой Франциск, что это за дьявольский кашель! Да, мой сын умер в тюрьме, когда приближался конец его заключению. Ну, да ладно. Он оставил мне двух детей.
– Он был женат?
– Он был вдовец. Ну, так значит – двух детей – мальчика и девочку. Мальчик ушел со странствующим слесарем, и я не видал его с тех пор. Девочка Мария Анникка поступила в прислуги в дом старшины. Ты его знаешь, Марка Вирдис… да, знаешь?… Этого богача.
– Еще бы, это мой дядя! Ну, так что же?
– А вот послушай. Девушка была настоящая серебряная пальма. Это был свет очей моих. Но она поступила очень легкомысленно – прижила ребенка от хозяина. Разве она не знала, что Марк Вирдис богач и не может жениться на ней? Но надо терпеть! Святой Франциск! Господь Бог простит ей, как я простил.
– А где она теперь? Ах, да, ведь, я, кажется слышал эту историю! Она умерла, неправда ли?
– Она умерла.
– А сын?
– Он у меня, но он такой дурной ребенок! Настоящий чертенок! Он не хочет работать; не помогает мне и ничего не делает. Что поделать! Но больше всего меня заботит мысль о том, что будет с этим ребенком. Что будет с ним, когда он останется один, без родных и без гроша?
– Дядя Паскале, – сказал Ликсия, точно вдохновленный: – не думайте об этом! Мир идет вперед. Там за морем на континенте люди хотят, чтобы все были равны; через двадцать-тридцать лет, а может быть и раньше, не будет больше ни богатых, ни бедных, а все люди будут работать, и у всех будет достаточно, чтобы жить в довольстве. Сюда в Сардинию тоже придет этот новый закон. Не задумывайтесь над судьбою своего внука; когда он будет стариком ему не придется бродить, как вам, по невозделанному берегу, рискуя умереть в пустой местности и быть съеденным воронами.
Старик слушал, грустно покачивал головою и стонал, подавляя новый порыв кашля, вырывавшийся из его груди.
– Имейте терпение, – продолжал Ликсия, увлекаясь ролью апостола. – Времена изменятся. Во всем мире, а следовательно и в Сардинии не будет больше ни бедных, ни злодеев, ни завистливых людей, ни нечестных, как мой родственник Вирдис, ни карабинеров, ни детей, из-за которых несчастные старики будут умирать в отчаянии. Вот смотрите, здесь, где растет мелкий кустарник, в этой печальной местности, именно здесь, зазеленеют виноградники, огороды, изгороди…
– Ну, так вот, – прервал его старый нищий, – это значит, что виноградники и огороды и изгороди будут богачами; у бедных никогда ничего не будет, и у кустарника, из которого я вяжу метлы, тоже ничего не будет тогда! Святой Франциск!..
И он снова закашлялся.
Сидя наверху на стене, студент развел руками и с отчаянием взглянул на небо.
– Они не могут даже понять, они даже не человеческие существа! – воскликнул он.
– Дай мне что-нибудь! – попросил наконец нищий.
Но Ликсия, верный своим принципам, отказал ему в милостыне, и старик подумал с досадою:
– Этот мальчишка – сумасшедший!