Девица на печи

Вера Семеновна

Кто вообще придумал, что девушки в платьях ходить должны? Кому конкретно мы должны? Пусть мне покажут этого умника!

Резко захлопнутая дверь обрывает очередной скандал, и я слетаю по лестнице, только дробно стучат подошвы ботинок по ступенькам. Хоть из дома беги, честное слово. Но я не побегу, потому что я сильная девочка, так папа говорил. Перед глазами он — как живой, когда я видела его в последний раз. Папа…

Дверь подъезда резко раскрывается, выпуская меня в летний день нашего городка, притулившегося на самом краю стремительно разрастающейся «столицы нашей Родины». Жара еще не вступила в свои права, рано я выскочила, но продолжать крики никакой возможности не было. И смысла, положа руку на сердце, тоже. Мама считает, что у меня нет стыда, я — что у нее нет сердца. И еще много чего нет, с тех пор как не стало папы.

Самым главным в жизни человеком был именно он. Он меня учил не бояться, стоять на своем и не сдаваться. Он поднимал меня, когда я падала, и радовался, когда побеждала. Папа… Три года минуло с тех пор, как мне сказали, что нет его больше на свете. Забрала его у меня Родина. Он был офицером и остался им навек, а я… Я помню его слова, его «так надо», его руки, обнявшие меня в последний раз. Я все помню, а вот мама забыла. Очень быстро она забыла того, кто был для меня смыслом всей жизни.

Папа… Полгода после его гибели прошло всего, когда она привела в дом другого. «Теперь это твой папа». И я тогда взорвалась, конечно. Подойди она иначе, да и он поведи себя по-другому, кто знает, как сложилось бы. А «новый папа» решил начать со страха, ну и получил в ответ. Теперь у нас война. Три года у нас дома такое вот, отчего я квартиру домом и не считаю. А в прошлом году умерла бабушка, и стало совсем плохо — спрятаться негде.

Я должна возвращаться в квартиру, спать вполглаза, потому что ни на грош отчиму не доверяю, да и маме тоже, а я девушка и… Ясно что, учитывая особенно, что в папу я красавицей удалась — светло-русые волосы, голубые глаза, реснички длинные. Еще два года и стукнет мне восемнадцать, тогда смогу хоть куда убежать. По слухам, даже в армию можно, хотя девушке там ой как трудно может быть. Но «дома» еще хуже. Так что…

Автобус номер три подходит к остановке, и я, разумеется, бросаюсь к нему. Сейчас увезет он меня на станцию, а там электричка в Москву. Сяду на Цветном бульваре в тишине и буду писать продолжение романа своего. Прямо на телефоне и буду, представляя себя там, в моей истории. Я фэнтези пишу, в славянском сеттинге, и вроде бы даже неплохо. Фанов больше, чем хейтеров, значит, выходит неплохо.

Не слишком я люблю сленг, потому что папа был против. Он всегда говорил, что язык засорять незачем, а устав гарнизонной службы заменит любой сленг. Да, устав я знаю, ведь столько времени рядом с папой была, и даже разок в танке запиралась по детству. Ну и знаю я тоже много, только в современном мире в танкисты мне вряд ли светит, так что надо другую специальность выбирать.

Завтра в школу еще, последний экзамен у меня, десятый класс закончу, и только год останется. По слухам, в одиннадцатом сплошное повторение и пугание аттестацией итоговой. Разное в школе говорят об этом, так что, как папа говорил, «достоверной информации нет». Ну нет, так нет, сама узнаю, куда я денусь? Отчим, кстати, поползновения свои к тому, что он воспитанием считает, прекратил после того, как я пригрозила. Ремнем он меня пугать вздумал, тоже мне. Папа считал, что девочек бить нельзя, поэтому мог сделать стыдно простым разговором. А этот… «коммерческий директор», прости господи. Какой он директор, если с людьми в моем лице говорить не умеет?

— Проездной, — сообщаю я нестарой еще тетке со злым усталым взглядом. Ей ругаться хочется, хоть с кем-нибудь, но меня она не тронет.

Сегодня мать моя прицепилась к штанам. Вытряхнуть меня из штанов — задача нетривиальная именно из-за того, что я себя в безопасности не чувствую. Это не я такая умная, а психологиня школьная. На редкость хорошим человеком оказалась и помогла понять многое. Ну и папину смерть пережить, ведь я после известия просто застывшей была, замершей. Вот она меня взамен мамы и отогревала.

Так вот, психологиня школьная бумагу выправила, чтобы у наших идейных новых идей не возникало. А сегодня мать с чего-то прицепилась, как будто других поводов поскандалить нет. А мне и привычнее в штанах, и удобнее, ведь с детства, когда с папой по танкам лазила, удобно было. Вот я себя в юбке, пытающейся в танк или бронемашину залезть, вообще не представляю. Что на нее все же нашло?

Необычная придирка, долгое время не придиралась именно к юбке, точнее, к ее отсутствию. Значит, здесь что-то нечисто и надо понять, что именно. Вот пока еду, постараюсь понять, потому что любые изменения в окружающей среде могут таить опасность. Зачем маме нужно, чтобы я обязательно в юбке оказалась?

Мысли в голову лезут не самые приятные, а учитывая степень моего доверия, так хоть домой не возвращайся. Кстати, мысль интересная. Полиция, если что, только на третий день искать примется, все же я не малолетка уже — шестнадцать лет. Значит, сначала попытается связаться, а там я и высказаться могу. И мама знает, что дури у меня хватит. Если меня хорошенько разозлить, то у меня много чего хватит, как у «бардака»1[1]с отключенными тормозами.

Моя остановка. Выхожу, внимательно глядя себе под ноги, потому что дураков хватает, и направляюсь к первой платформе, откуда на Москву электричка уходит. Не прямо сейчас, а в принципе. Так вот, отчего я ей в платье нужна? Какие есть варианты? Как учил папа, раскладываю в голове по полочкам: то, о чем я подумала — это раз; схватить и содрать, чтобы никуда не делась — это два, а что еще? Воображение пасует, потому что в голове только варианты касательно непосредственной опасности крутятся. Вот и электричка.

Пустенькая она сегодня, что очень мне даже нравится. Усаживаюсь к окошку, продолжая размышлять на тему сегодняшнего скандала. Мать завелась с места в карьер. Я однажды видела, как танк дернули тросом, а он на второй передаче стоял и пошел вперед. Просто с нуля, и внутри никого. Так вот и мама сегодня — сидела я, завтракала, она сначала по-людски себя вела, а потом вдруг как заорет! И вот это самое непонятное.

Электричка отходит от станции, а у меня уже голова гудит от размышлений. Ничего не понятно все равно, и логичного объяснения тоже не вижу.

* * *

Люблю истории про попаданок. И читать, и писать тоже, потому что представляю себя на месте этой девушки, которой повезло. Вот совершенно точно повезло, ведь сказка вокруг — царь с царевнами, особенно с Несмеяной, а еще школа есть, в которой всему научат. И балы, и любовь… А у моей героини еще появляются близкие, которые ее понимают.

Я сижу в сквере, пишу историю в телефоне, а вокруг дети играют, бабушки отдыхают, на меня с подозрением поглядывая, а одна с интересом смотрит. Я их вполне понимаю — сидит девушка взрослая, что-то быстро на телефоне набирая и только время от времени слезы вытирает. А как тут не плакать, если моя героиня, в романе, который пишу, родных обретает? Сейчас еще немного попишу, а потом озабочусь обедом. Денег у меня немного есть, потому как в библиотеке я работаю, помощником библиотекаря формально, а фактически меня часто «на хозяйстве» оставляют, отчего я много книг уже прочитала.

Мама пыталась запретить, даже в библиотеку ходила, но Вера Семеновна, наша главная, дама принципиальная, потому натыкала мать мою носиком в Трудовой кодекс. Именно поэтому я могу себе позволить не унижаться, деньги на что-то нужное выпрашивая. Да, телефон у меня не самый лучший, и одежда в большинстве своем военного пошива, зато на свои деньги купленная. Нет у них надо мной власти, и бесит это мать мою неимоверно. Не любит она договариваться, ну и я уже тоже.

Расписываю я, как героиня моя учится колдовать, а ее за это согревают. И подруги у нее есть, и даже… Эх, папка. Тяжело вздохнув, с трудом справляюсь с собой, ведь на людях плакать я себе не позволяю, а хочется уже сильно. Одна я на свете, получается, ведь если доверять некому, то так и выходит. Подруг у меня нет, кроме Варьки, но уехала она с родителями на Север куда-то, только в интернете и переписываемся. И хоть близки мы друг другу, но расстояние влияет.

Телефон, одежда, финансовые возможности — это все на иерархию в классе влияет, а у меня все свое, вот и выходит, что не престижно со мной дружить. Темы платьев меня не интересуют, вне школы одежда у меня из военного магазина, благо знают меня с тех пор, как папа… Привыкла я к ней и ни за что не сменю. Вот и сейчас рубашка, штаны, берет, мое каре полностью укрывающий. Я бы совсем «под мальчика» постриглась бы, но в школе есть такая Евгения Станиславовна, завучем промышляющая. Вот она выест мозг, если я так постригусь, так что лучше не буду опыты на своей нервной системе ставить, мне и так хватит.

Вот написала я обязательный минимум на сегодня. Где-то прочитала, что нужно обязательно в день тысячу слов писать, даже в день своих похорон. Это нужно для того, чтобы писать хорошо, а кому ж не хочется хорошо писать? В издательства же абы кого не берут, а хочется, чтобы книгу издали. И прославиться тоже, чем я хуже одной зарубежной писательницы, правильно?

Поднявшись на ноги, направляю стопы свои к ближайшему магазину, как бы он ни назывался. Мне всего-то нужно хлеба ржаного кусочек и кефир. Очень даже сытно получается и недорого, потому как деньги надо беречь. Ржаной хлеб папа очень любил, поэтому я только его ем. Вот иду я, главу наново читая, и думаю о том, что язык повествования медленно в современную жизнь переходит. Еще немного и буду я изъясняться, как сказочный персонаж. Смешно, согласна…

— Так, Сиротина, — слышу я знакомый голос, из мыслей выпрыгивая буквально.

— Здравствуйте, Вера Семеновна, — отвечаю я нашей главной библиотекарше, неизвестно откуда здесь возникшей.

— Здравствуй, Лена, — царственно кивает она. — И куда стопы свои направляешь? — речь у нее такая певучая, старыми словами полная, отчего слушать ее одно удовольствие, даже когда ругается.

— В магазин, — признаю я очевидное.

Вероятность появления здесь Веры Семеновны, по-моему, где-то совпадает с вероятностью пролета бабы Яги на ступе. Откуда она здесь? Почему меня окликнула, да еще и с такими удовлетворенными нотками? Непонятно совершенно, но я стараюсь быть максимально вежливой изо всех сил — от нее много чего в моей жизни зависит, и знает она это.

— Я так полагаю, за обедом, — проницательно произносит главная библиотекарша. — Ну-ка, пойдем со мной, военная.

— Есть, — в тон ей отвечаю я, лишь затем поняв, что совершенно серьезно она меня военной назвала.

— Муж мой сорок лет в армии отслужил, — объясняет мне Вера Семеновна, неизвестно куда ведя. — Уж я на вас насмотрелась.

— Я из-за папы… — тихо произношу в ответ, потому что не хочу обманывать, когда можно этого не делать.

— Из-за папы, — кивает она, поворачивая в проулок какой-то.

Я иду за ней, ведь ссориться со своей начальницей просто так идея очень плохая. Очень я от нее завишу, потому что маме и отчиму не доверяю совершенно. Я и есть стараюсь не дома, чтобы не отравили, потому что кто их знает. Не верю я им. А вот Вера Семеновна меня в подъезд старого дома запускает, но ничего не объясняет, при этом отчего-то не могу я себе представить, что она меня сейчас топором и в рагу. Хочу, но не выходит отчего-то.

Она меня явно домой ведет, но вот с чего вдруг такая доброта, не понимаю я. С другой стороны, если хоть корочку хлеба даст, то меньше денег потрачу, ведь у меня все финансы рассчитаны и планирование жесткое. А вот в то, что Вера Семеновна отравить может, я не верю. Вот и иду за ней покорно, и так же спокойно в квартиру ее захожу.

Прихожая выглядит как из сказки: ажурные линии комода, телефон старинный на отдельной стойке стоит, как в музее, даже вешалка, на которой я берет пристраиваю, необычно выглядит. Поэтому я замираю на месте, а наша главная библиотекарь только вздыхает, но ничего не говорит, будто привыкнуть мне давая, лишь затем на дверь справа показав.

— Руки мыть и за мной, — звучит это приказом, а у меня в душе будто расслабляется что-то, отчего желание поплакать с новой силой меня охватывает. — Поешь и потом поплачешь.

И вот от этой фразы все понимающей пожилой женщины я снова замираю. Кажется мне в этот миг, будто бабушка ожила, ведь узнаю я. Интонации у нее в точности, и взгляд очень похож, поэтому я безропотно в дверь, ведущую к удобствам, вхожу. И вот тут все то же самое — чугунная ванна, которую я только на картинках видела, унитаз просто монументальный, с цепочкой, сверху спускающейся, краны… Действительно, будто время вспять тут лет на сто отмотано.

Необычно очень даже.

Странный кот

Как Вера Семеновна это провернуть сумела, я и не поняла даже, но дома я не ночевала. Она меня у себя оставила, при этом мать моя, с которой начальница моя разговаривала, и не думала возражать в своей обычной манере. Очень Вера Семеновна доброй ко мне оказалась, выслушала и даже дала возможность поплакать тихонько, но с утра она задумчивой выглядит.

— Тебе на экзамен к десяти? — уточняет она, помешивая чай. — Виталий отвезет, не спеши.

— К десяти, — киваю в ответ, все еще совершенно удивленная. — А Виталий — это?

— Сынок мой младший, — спокойно отвечает Вера Семеновна, и сразу же добавляет, не позволяя мне что-то не то подумать: — Он женат.

— Спасибо… — тихонько произношу я. Вот кажется мне, что мысли она читает!

Кусочек черного хлеба намазан маслом, чай черный паром исходит, и как-то тепло мне на душе. Я знаю, это все ненадолго, на время только, но живу я сейчас моментом одним. А главная библиотекарша наша попивает чай с сахаром вприкуску, бабушка так любила, и молчит она, хоть и покачивает головой, на меня глядя.

— Ну, хорошо, — будто что-то решив, говорит Вера Семеновна. — Предположим, ты бы могла оказаться в другой реальности, можешь такое себе представить?

— В другом мире? — на всякий случай переспрашиваю я. — Еще как могу! Я же пишу… ой.

— Не ойкай, нет в этом ничего плохого, — очень много в библиотекарше от бабушки, очень даже. — Так как?

— Я пишу славянское фэнтези, — признаюсь ей, смутившись. Наверное, вся красная сижу. — Ну где баба Яга, царевичи и школа, чтобы колдовать. А еще там есть друзья и… папа, — шепотом заканчиваю я.

— В сказки убегаешь, — понимающе кивает она. — Будь осторожной, если слишком глубоко погружаться, можно не найти дороги домой. Вот и сынок подъехал, пойдем, — без перехода продолжает Вера Семеновна, не позволяя мне ответить.

Нет у меня дома, вот что я ответить могу, но понятливо рот закрываю. Дом — это там, где любят и ждут. Несмотря ни на что ждут, как в ту войну ждали, о которой папа говорил часто, разбирая со мной танковые атаки. А меня нигде не ждут, совсем, я будто везде лишняя, вот такие у меня ощущения. И только начальница чуть погладила, а я уже и разнюниться готова. Надо брать себя в руки.

Сын Веры Семеновны на нее внешне похож, а еще у него взгляд добрый и ласковый, как у папы был всегда. И вот он ее обнимает сразу, и вижу я такую любовь, что от зависти расплачусь сейчас, наверное. А вот она ему сначала что-то рассказывает негромко, отчего серьезным становится ее сын, на меня короткий взгляд кинув, и кивает, с чем-то соглашаясь.

— Лена, Виталий отвезет тебя в школу, а после экзамена ступай на работу, — уверенно говорит мне Вера Семеновна, да так, что желание появляется «смирно» встать, как будто она не просто начальница — такая сила в ее голосе. — будем разбираться с твоей бедой.

— Есть, — только и отвечаю я, потому что кажется мне, что другого ответа не предполагается даже. Вот кажется мне, что перед офицером стою, отчего я себя немного странно чувствую.

— Виталий, школьных заткни, ты умеешь, — совершенно непонятно мне заканчивает она разговор, а затем я как-то моментально в машине оказываюсь.

И думаю я, что ехать долго придется, но машина разгоняется, остальные же автомобили в стороны от нее подаются, как будто боятся. Виталий смотрит внимательно на дорогу и молчит сначала, затем только совершенно неожиданно начиная рассказывать мне, как цветут цветы, растет трава, как ветер шелестит кронами деревьев, чем почти убаюкивает меня. Очень спокойно на душе становится.

— Вы колдун? — со смехом спрашиваю я.

— Нет, Лена, — качает он головой, чему-то усмехнувшись. — Но где-то близко, не думай об этом.

И я послушно не думаю, потому что маленькой себя ощущаю сейчас. Причем такой маленькой, как будто папа жив, потому что вокруг уверенные взрослые, не желающие мне зла. Действительно, как в сказке, жалко только ненадолго это, но даже миг всего я оценить могу. Еще как могу, ведь впервые за год меня, можно сказать, защитили.

Автомобиль останавливается прямо возле школы, совершенно игнорируя правила дорожного движения, при этом явно удивившийся полицейский вдруг начинает делать вид, что его тут нет. Интересно, кто же такой сын моей начальницы? Очень необычно это, но надо вылезать, заканчивая волшебство. А не хочется, кто бы знал как!

— Не спеши, я с тобой схожу, — произносит Виталий, из машины выбираясь.

Ну и я выхожу, теперь только увидев — мигалка лениво помаргивает синим глазом. Учитывая, что у полицейского, что напротив школы охотится, вопросов нет, то имеет право. Пожав плечами, направляюсь привычным маршрутом, при этом Виталий уверенно входит, как-то успев еще и дверь передо мной открыть, чем охранника впечатляет, конечно. Рамка звенит, но Виталий показывает что-то и дальше идет.

Я спокойно поднимаюсь на второй этаж, прямо в перекрестье взглядов сильно удивленных одноклассниц. Разговаривать они со мной не желают, как и всегда, поэтому я у подоконника останавливаюсь, в ожидании начала, и тут выходит завуч. Вот то, что Евгения Станиславовна на экзамене будет присутствовать, — новость плохая, даже очень. Наверное, это для компенсации полученного мной сегодня тепла.

Она видит меня — внешний вид — и сильно краснеет лицом, уже раздувая капюшон. Звереет, значит. Одноклассницы настраиваются на зрелище, а мне… все равно. Хочет поорать — пусть ее. Мало ли какие у человека предпочтения, особенно у человека, что детей с трудом переносит, по-моему. Так что я просто обреченно жду, а она все накручивает себя.

— Евгения Станиславовна! — совершенно неожиданно появляется директриса, строго смотрящая на свою коллегу по террариуму. — Подойдите ко мне!

По-моему, удивлены, чтоб не сказать грубо, вообще все. Такими удивленными я своих одноклассниц вообще никогда не видела, а Евгения Станиславовна с шумом выпускает воздух, направляясь к явно чем-то испуганной директрисе. Любопытно, просто жуть как, но я все равно делаю вид, что мне совершенно все равно. Главное, чтобы не отомстили…

— Заходите, — командой звучит от дверей класса. — Быстрее!

И мы все заходим в кабинет, где все уже готово для экзамена: писчие принадлежности, несмотря на то что экзамен устный, лист бумаги, а на столе разложены билеты. Я только вздыхаю, делая шаг к столу, пока мои одноклассницы проверяют поговорку «перед смертью не надышишься». Вот интересно — отчего только девочки, мальчишки наши где?

* * *

Все же кажется мне, будто в сон я попала. Вот сейчас проснусь — мать орать станет, она повод найдет. И вот в мыслях своих находясь, я иду после экзамена, куда сказано. Оценка у меня отличная, потому что валить не стали. А не стали оттого, что Евгения Станиславовна не вернулась, поэтому я быстро отстрелялась, а сейчас на работу иду, как мне Вера Семеновна сказала.

В школе ни на минуту лишнюю не осталась, потому как насмехаться начнут, как они это любят. От фамилии образовали кличку и довольные все такие, как подвиг совершили. Поэтому я и стараюсь подальше уйти, в сторону библиотеки. Попозже буду писать, потому что нужно сначала сделать, что приказано. Вот, кстати, непонятно — чего я слушаюсь-то?

Вера Семеновна себя как командир ведет. Как бабушка, как папа… То есть спокойно и уверенно говорит. Вопрос только в том, насколько ей доверять можно? Я не уверена, что готова вообще кому-то довериться, но если подумать, выбора у меня нет. Ее сын — большой человек, имеющий власть. Вот только зачем это показали мне и всей школе еще? Может быть, потому, что роли это не играет… Ну, например, они меня продать хотят в том или ином качестве. Можно ли в это поверить?

Вздохнув, сажусь в автобус. Мне ехать долго, и думать тоже немало. В таком состоянии писать я вряд ли способна, так что нужно прикинуть, что я сделать могу, как проверить и обезопаситься. Не привыкла я людям доверять, и если на наши разговоры с другой точки зрения посмотреть, то выглядит все очень плохо. Вот, положим, хотят они меня в рабство продать или, скажем, на органы. От полиции закроет Виталий, а я поначалу и понимать ничего не буду. Может такое быть?

Автобус останавливается, обрывая мои мысли, я же иду в библиотеку. Выхожу и, не видя ничего, просто иду, пытаясь мысль додумать. То, что меня могут не особо и искать — это факт, мама, по-моему, только вздохнет с облегчением, от меня избавившись, но таких, как я, тысячи. Почему я? Вот именно на этот вопрос у меня нет ответа. Поэтому решаю посмотреть, что будет.

Прохладное нутро библиотеки после неожиданно навалившейся одуряющей жары будто прочищает мозг. Если на улице, по выходу из автобуса, я воспринимала все вокруг просто жарким маревом, полном людей, то тут — тишь и покой. Но при этом пусто, будто и нет никого. Открыв незапертую дверь на втором этаже, я медленно вхожу в царство книг, удивляясь отсутствию привычных шепотков. Будто вымерла библиотека, никого нет. И действительно, стул библиотекаря пуст, и нет совсем никого.

— Лена пришла, молодец, — и снова Вера Семеновна будто из воздуха возникает. — Для начала ты почитаешь интересную книжку, а потом мы еще разок поговорим, согласна?

— Согласна, — киваю я, протянув обе руки, в которые ложится пыльный том, обитый чем-то непонятным серого цвета.

— Как закончишь — приходи, — говорит мне главная библиотекарша и будто исчезает вновь — не слышно мне звука шагов.

А в моих руках лежит увесистый том, озаглавленный «словарь». Просто одно слово и больше ничего. Очень это необычно, но безропотно сажусь я за стол, открывая этот том, а вот внутри написаны слова не очень обычные. При этом мне кажется, что терминология из какого-то фэнтези это. Внимательно я читаю и прихожу во все большее недоумение, потому что непонятно, зачем это мне. Громени какие-то, печки транспортные, печки боевые, колесницы еще…

— Не понимаешь? — голос с бархатистыми, даже мурлыкающими интонациями совсем рядом раздается.

Я резко поворачиваюсь, чуть со стула не слетев, но нет никого рядом, только большущий черный кот сидит, за мной внимательно своими желтыми глазами наблюдает. Огромный он просто, с овчарку, по-моему. И вот он открывает пасть свою, клыки мне продемонстрировав, и опять голос звучит. Тут я понимаю, что это он говорит, но такого совершенно точно в современном мире быть не может.

— Ты спишь, — информирует меня кот, заставляя выдохнуть. — В сквере задремала, а как проснешься… Впрочем, меня другое интересует, готова слушать?

— Готова, — киваю я, понимая, что действительно сплю. Ну, или с ума сошла, хотя эта идея мне категорически не нравится.

— Тебе не за что зацепиться, — произносит… кот. Какой-то он слишком серьезный, даже для сна. — И хочется покинуть этот мир, отправившись, как ты думаешь, в сказку. Правильно?

— Правильно, — киваю я, постепенно осознавая, что он просто мои мысли озвучивает. Значит, действительно сплю. — Маме я мешаю, отчим…

— Да, дома у тебя не все ладно, — совсем по-человечески кивает кот. — Ну, давай посмотрим.

Я не понимаю, что он смотреть хочет, но тут перед нами тарелка появляется, по ободу которой яблоко кружиться начинает, как в сказке. И вот там появляется картина — квартира, в которой я живу. Мама сидит, с отчимом о чем-то разговаривая, а перед ней бумаги какие-то лежат. И злится она сильно, даже очень. Я очень хочу услышать, о чем речь, и будто подчиняясь мне, картинка оживает.

— Он записал квартиру на Ленку, — видимо, продолжает разговор мама. — Если отменить удочерение, то это ничего не изменит — ей квартира останется. Значит, нужно, чтобы сдохла или с ума сошла.

— И есть у нас на это всего полтора года, — серьезно кивает отчим, а я пытаюсь осознать, что услышала.

Они обсуждают, как именно можно меня свести с ума, и, слушая ту, что считала матерью, я понимаю: именно так и можно. После такого я дрожащей тенью стану, не иначе, если вообще выживу. Но самое главное не это — раз удочерение отменить можно, значит, оно имело место. И вот в то, что неродная я, верю сразу. Пусть хоть какой сон, но верю я в это.