Девица на печи

Автобусом пришибленная

В первый момент я подумала, конечно, что сном было вообще все, но в телефон взглянуть догадалась. Выходит, экзамен я сдала, и надо двигаться в библиотеку. Как я именно в сквер попала, не помню, но мне это и неважно сейчас, потому что вопрос моих дальнейших действий очень серьезный.

Если верить сну, мать моя, которая приемная, задумала очень плохие вещи. Так что в первую очередь, как папа говорил: «проверить достоверность полученной информации». Двигаюсь я в сторону метро, чтобы «домой» отправиться. Оба взрослых должны быть на работе, где лежат у нас бумаги, я знаю и куда мне категорически запрещено соваться, помню. Значит, именно там могут быть документы, мне интересные. Если… Если все так, то последую совету кота из сна, даже если я с ума сошла.

Поезд метрополитена уносит меня на «площадь трех вокзалов», как она в народе называется, телефон при этом я не достаю, потому что недалеко, а вот в электричке буду писать, ведь успокаивает это меня. Ощущение, что я не проснулась, то есть по-прежнему во сне, потому что как в тумане все. А еще плакать хочу, ведь поверила я коту во сне, сходу поверила, а такие новости выреветь нужно, но пока нельзя.

Я сейчас куда угодно соглашусь — и в книжку мою недописанную, и на войну, и вообще… Даже в Великую Отечественную, лишь бы подальше отсюда. Будто душно мне тут, в городе этом, в мире самом, в… даже и не знаю, как описать свои ощущения. Поэтому спокойно выхожу на «Комсомольской», поднимаюсь по эскалатору, а затем иду в привычном направлении, особо не задумываясь. Скоро я проверю, насколько сон правде соответствовал, и тогда уже можно будет решать.

Вот и электричка, в которую я едва втискиваюсь, что для времени суток необычно, но писать не выйдет. Раз не получится, то буду думать. Во сне кот сказал мне, что «там» могут убить. Если ему верить до конца, то задуманное «опекунами» гораздо хуже смерти, так что выхода нет. Значит, план такой: сначала проверяю, затем звоню в полицию… Или иду даже, только в Москве, чтобы рассказать все выясненное, да и подозрения тоже так, как будто… Хм… Ну, могла же я разговор подслушать? Вот.

Правда, что будет потом, мне неясно, ведь шестнадцать мне. Детский дом на два года или что-то еще придумают. Не то чтоб я кому-то нужна была, но просто так не выкинут, значит, надо с собой взять немного вещей, хоть на смену, а еще папины… Все, что у меня от папы осталось взять с собой, потом уже решать. Надеюсь, полиция меня не выдаст… хм… Значит, действительно лучше звонить, но из Москвы. В отделении могут задержать и никуда не пустить, чтобы не портить статистику в случае чего.

Неожиданно быстро доехав, «домой» отправляюсь пешком и не по обычному пути. Папа говорил, что врага надо удивить и ошеломить. Вот там, где меня никто не ожидает увидеть, я и иду. Одежда на мне камуфляжная, в лесу и не видно вовсе, если правильно себя вести, да и в парке я не по дорожкам иду. Кого бояться поняла уже — парни кучкой. Об этом шел разговор: заплатить бандитам.

Юркнув в подъезд, быстро поднимаюсь на этаж, прислушиваясь. Но все тихо пока, неопасно, выходит. Открыв дверь, запираю ее за собой, в том числе и на защелку, чтобы не было нежданного сюрприза. Как папа говорил: «лучше быть параноиком, чем трупом», вот по его заветам я и действую. Сначала бумаги, потом вещи, а там «бой покажет» — это тоже папины слова. Даже если не родная я ему, он все равно самым-самым останется.

Выдернув ящик, вначале перебираю всякие свидетельства и справки, а затем залезаю рукой поглубже, достав вполне ожидаемое «тайное» отделение. Его папка делал, и как оно устроено, я знаю. Осторожно открыв, вынимаю плотные листы бумаги с бросающимися в глаза государственными орлами2[2]. Значит, это то, что мне нужно. Собрав волю в кулак, читаю.

Ну что сказать… Не соврал котик. Правда, удочерена я только мамой, потому что папина изначально, как получается. Ну и квартира тоже только на меня записана, так что и тут правда. Не сказать, что сильно дорогая у нас квартира, но люди готовы и за копейку удавиться, потому, думаю, и тут правда. Ладно. Раз так, то котику из сна верить необходимо.

А вот с моей комнатой… Замок, на который я ее запираю, вырван с корнем, ящики частично выдвинуты, как будто искали чего-то. Внимательно оглядываю вещи, а вот затем сердце буквально останавливается на мгновение — папин портрет изорван. И мои рисунки тоже, и… Все мои вещи, кроме школьных, разбиты, разбросаны. Я замираю на мгновение, ощущая себя совершенно ошеломленной, но затем отчего-то принюхиваюсь, еще не осознав, почему.

Запах. От ящика с моим бельем пахнет странно. Сладковатый такой запах, которого быть не может. Значит, это отрава, ведь ничем иным оно быть не может. И вот в этот момент будто что-то щелкает в голове, заставляя меня действовать. Одежду брать нельзя — она отравлена, папины вещи все уничтожены, а куда эти гады дели его ордена, полиция разберется. Я же быстро покидаю помещение, ничего больше руками не трогая. Детективы-то я тоже читала.

Сейчас на электричку, в Москву, там позвонить. А затем можно посидеть в сквере и в себя прийти. Если я в библиотеке разревусь, очень даже нехорошо будет. Потому мне надо будет успокоиться, главу дописать и только потом идти на работу. А пока я бегу изо всех сил, мне нужно успеть убежать, ведь кажется, какая-то черная туча за мной гонится, готовая убить, уничтожить, отчего я дрожу уже вся.

Увидев необычно задержавшуюся «Ласточку», прыгаю в нее, и в этот самый момент двери закрываются, а поезд отправляется в Москву. Будто бы меня ждала она, но это, конечно, не так. А сердце бьется заполошно, и страшно еще, того и гляди в обморок упаду. Усаживаюсь в свободное кресло, пытаясь дух перевести и осознать увиденное.

Отравить белье можно, я в кино видела, тогда через кожу яд впитаться может. И даже не яд, потому что органическая химия многообразна, так папа говорил. Разбили все папино… Значит, были уверены, что я не вернусь? Или решили сегодня сделать то, что задумали? Не сходится тогда. Хотя не будь сна, как бы я отреагировала? Собрала бы вещи и бегом из дома — месть планировать. А там рано или поздно переоделась бы, да даже если бы и нет… По-моему, логично.

Жалко, папка танкистом был, а не спецназовцем, я в лесу в одиночку выживать не умею, а кому можно при таком раскладе доверять, вообще не знаю. И что делать?

* * *

Вот, кажется, в опасности я, и жизнь вся под откос буквально, а вместо истерики пишу главу очередную, где мою героиню любят. Я и умереть согласилась бы, лишь бы на миг один с ней поменяться. Уже совершенно на все согласна, кажется, хоть это и не так. Но я сижу и пишу главу, а потом уже поеду на работу, узнаю, что еще мне судьба приготовила.

Полицейский по телефону был спокоен, очень вежлив и все записал, попросив после работы прийти, и даже сказал, куда. И все! То есть больше ничего не сказал, хотя звонок зарегистрировал и мои данные записал. Если теперь что-то случится, то знать будет, что именно произошло. Хотя кого я обманываю… Шутка о том, что «когда убьют, приходите» давно уже не смешная, так что не верю я, что защитят.

Значит, надо идти на работу, если Вера Семеновна мне не приснилась. С другой стороны, я не дописала еще и не успокоилась вообще никак. Потряхивает меня от всего произошедшего. Ну и сон еще… Правду кот, выходит, сказал во сне: нет у меня никого. Лишняя я, никому не нужная. Так что даже если Вера Семеновна с Виталием этим преступники, то все равно уже, выходит.

— Расселась тут! — слышу я старческий голос с вредными такими интонациями.

Подняв взгляд от телефона, вижу старушку в возрасте «столько не живут» и в настроении «кому бы жизнь испортить». Есть такие люди, которым очень надо поругаться, но сейчас она будто подчеркивает, что лишняя я. И, настроившаяся вцепиться в меня, она уже открывает рот, а я поднимаюсь на ноги. Я просто поворачиваюсь к ней спиной и ухожу, потому что нет ни сил, ни желания ругаться у меня. Да и смысла нет никакого…

Обычно я так не делаю никогда, но сейчас мне очень главу дописать надо, поэтому я копирую сверстников — втыкаю взгляд в телефон, быстро-быстро набирая текст. И ложатся ровные строчки о том, как царевна Несмеяна впервые в жизни тепло почувствовала и плакать перестала. Я пишу, а по лицу моему слезы текут, чувствую я их, но не отвлекаюсь. Ноги несут меня куда-то, а вокруг будто пустыня.

Ну что может Вера Семеновна сделать? Себе возьмет? Или действительно продаст туда, где много что делать заставить могут. В то, что сломать меня довольно легко, я верю, но и идти мне некуда. Можно в полицию, куда сказали, но и там страшно очень, ведь очень разное о детских домах говорят. Так что не будет мне ни тепла, ни близких, ничего не будет… И от таких мыслей плачется только горше.

Наверное, поэтому я безопасностью и пренебрегаю, работая с телефоном на ходу впервые в жизни. Все я знаю — и что наткнуться на людей можно, и что под машину попасть, и много еще чего, только мне важнее кажется дописать главу, вот намного важнее, совсем же немного осталось. А тогда я телефон сложу и на работу поеду, навстречу судьбе.

Как-то моментально все рухнуло в жизни. Три года скандалов, и вдруг внезапно выясняется, что… Стоп! Вчерашний начался с того, что «мать» настаивала на юбке. Учитывая, что они хотели сделать, то понятно, почему именно юбка, но почему сейчас? Что такого случилось, что у них терпение закончилось? Вот это самый большой вопрос, потому что непонятно все.

«И тут ему березка и говорит человеческим голосом…» — появляются строчки на экране, уже полностью увлекающей меня историей. Даже самой интересно, что одно дерево другому сказало. Герой у меня иногда такое дерево по уровню понимания нежных девушек, что просто одуреть можно. Как только он мне в голову такой пришел? Как будто и не я вообще писала эту историю с начала и до конца.

У всех авторов, я читала в чате авторов, бывает такое — как будто «это не я, оно само». Вот и у меня так же, смотрю я на героя своего и не понимаю, почему он так поступает, будто и не я его описала. А вот героиня — точно я. И характер у нее мой, и желание близких… Будто наизнанку я выворачиваюсь, полностью раскрываясь, и живу там, в царстве этом. А сейчас медленно иду по проспекту какому-то и пишу историю, растворяясь в ней. При этом, что интересно, ни на кого не натыкаюсь, а должна бы, но отвлекаться просто не хочу.

Нет у меня желания выплывать из сказочного царства, просто совсем нет. Как будто потеряю я связь с ним, если отвлекусь. А там у меня скачет на верном коне добрый молодец без мозгов. Вот положа руку на сердце, зачем ему мозги? Он же все равно их использовать не умеет, кроме как едой в рот попадать. А вот товарищ его все по героине моей вздыхает. Ее Аленушкой зовут, как меня. Так-то я Елена, но папа меня называл Аленушкой, и псевдоним я такой взяла — Алена Печная, красиво, по-моему, звучит.

И вот у Аленушки появляется все то, чего у меня не может быть. Любимый самый, подруги, а еще — мама, которой можно поплакать, и папа, что неприступной стеной стоит, от всего защитить готовый. И вот когда описываю я их житье-бытье, реву просто, как маленькая, потому что не будет у меня такого, а хочется иногда до воя, до крика просто. Но не заслужила я, видимо. Будто гибель папы все счастье в жизни с собой забрала, и ничего хорошего не будет уже.

Минорное у меня настроение от всех новостей, а истерики нет. Тоже непонятно, почему нет истерики? Должна же быть. Совершенно точно быть должна, а я спокойна, как кирпич в полете. Раньше и по меньшему поводу могла, а теперь вдруг спокойная, а меня чуть ли не убить уговаривались, между прочим. Что это со мной происходит? Может быть…

Додумать мысль не успеваю. Откуда-то гудок громкий раздается, и что-то сильно бьет меня слева. Как доской или дверью. С огромной силой удар будто по всему телу, и я сразу же куда-то лететь принимаюсь. И вот ощущение такое странное, что я лечу вечность. Перед глазами темно, боль сразу же исчезает, но ощущение полета остается. Что случилось, я не понимаю, но и думать об этом не хочется. Полет не прекращается, но передо мной появляется давешний кот. Он сидит, на меня глядя, а я пытаюсь сообразить, как я его различить-то могу в темноте.

— Ну, удачи тебе, автобусом пришибленная, — я слышу насмешку в его голосе, но ничего ответить не успеваю, потому что исчезает он.

Меня автобус задавил… Значит, я умираю. А удачи тогда зачем желать? Или будет как в романах про попаданцев? Сейчас вот открою глаза, а там добры молодцы в очереди стоят на меня поглядеть, значит, и танки в два ряда. А вот интересно, что в сказке может танк заменить?

Эту мысль я тоже додумать не успеваю, потому что с размаху падаю, а земля, травой вдруг запахшая, с силой вышибает из меня дух.

Сапогом в бок

Прихожу я в себя оттого, что мне что-то чувствительно в бок прилетает. Хоть не было у меня такого опыта, а ощущение, что сапогом стукнули. Кто меня может сапогом стукнуть после незапланированной встречи с автобусом? Вот и я не знаю, но вслед за этим голос раздается. Мужской, что характерно. Басовитый такой, но вот манера речи совершенно непохожа на современную, а больше всего напоминает именно то, о чем я пишу.

— Ну ты, чего разлегся? — интересуется неизвестный мне пока, по причине зажмуренных глаз, мужчина. — Порты подтяни да к сотне ступай.

И вот тут я глаза раскрываю, а передо мной стоит стражник такой колоритный. В кольчуге он, с копьем в руке, и в шлеме, как из фильма старого про Александра Невского. Еще даже не сообразив, что именно он сказал, я старательно пытаюсь подняться.

— Сомлел, как девка, — выплевывает этот самый стражник. — Быстро встал и к сотне побег! Недосуг мне нынче весь день ждать, пока ты тут разлеживаешься.

Он меня за парня принял, судя по всему, но по мне же видно… Или нет? Я поднимаюсь с трудом, голова кружится немного, отчего лесная полянка, на которой я, оказывается, лежала, качается немного. Стражник же комментирует очень обидно, отчего я и выпрямляюсь. А он копьем тычет туда, где за деревьями толпа народа просматривается.

— Одежа чудная какая, — качает он головой. — Что стоишь? Руки в ноги и побег! Али подмогнуть? — делает он характерный жест своим оружием.

Нет, против копья я возражаю, потому бегу, куда сказано, пытаясь при этом привести мысли в порядок. Мысли не приводятся, потому что происходящее совершенно невозможно. Но если предположить, что я в сказку попала, тогда все сходится — даже то, что меня за парня приняли: я в штанах, стрижка у меня каре, сейчас под берет спрятанная. С точки зрения сказочных персонажей, девушкой я быть не могу, так что все правильно.

Только ощущаю я себя совершенно потерянной, а вот тем временем добегаю до кучки мужчин, потому что это совершенно точно не строй. На меня смотрят с интересом, но не более того, а я оглядываюсь. Более всего место, где я нахожусь, на поле похоже, из леса я только что вышла. Слева высятся дома типа «терем», три штуки, и на них надписи есть, которые я пока не понимаю, а вот справа — два приземистых дома типа «барак», по-моему. Оглядев строения, я возвращаюсь к теремам, но прочитать написанные с завитушками слова не успеваю, потому как к кучке подходит другой… хм… стражник?

— Здравы будьте, люди добрые, — обращается он к нам всем. — Вы записались в войско Кощеево, дабы Тридесятое от ворога лютого оборонить.

Кощеево? Тридесятое? Я едва не отвешиваю челюсть в удивлении, потому что до такого моя фантазия не доходила. Не сочетается у меня в голове извечный злодей, обороняющий государство от врага. Но я совершенно точно уже не в Москве, то есть… А что это может значить? Или я сошла с ума, или стала «попаданкой», или это вообще все галлюцинации. Я читала, такие перед смертью бывают. В первом и третьем случае им же хуже, поэтому буду считать, что случай второй. Я все равно лишней оказалась совершенно всем, почему бы и не начать новую жизнь. Ну а закончится она, я и не узнаю.

— Я десятник Прохор, — сообщает стражник, оказавшийся не стражником. — Вы воинами будете, коли лекари согласятся. Потому идете по одному в лекарню, где вас щупать станут.

Слово «щупать» мне не нравится. В целом не люблю именно такого подхода. И непонятно, как мне быть-то. Лекарня, по-видимому, это больница. И там должны быть доктора, как бы они ни назывались. И если они там есть, с ними договориться можно. Или хотя бы спросить, куда я попала и есть ли альтернатива. В общем-то, мне все равно, конечно, но я помню: в фэнтези что-то было о том, что все в банях моются, а это значит, своими признаками светить придется, против чего я категорически возражаю.

Значит, надо договориться, другого варианта нет. И хоть имеется у меня ощущение, что войско не просто так формируется, и что раскроют меня, но не страшно просто. Даже и не знаю, почему, — ведь нравы тут должны быть простыми, поэтому могут и принять за лазутчицу какую, если тут такие вообще водятся. А пока я думаю, будущие воины по одному в центральный терем заходят, но не выходят почему-то. И немного страшно мне от этого, потому что мало ли что.

И вот, пока я так думаю, очередь продвигается. Вот уже и мне пора, отчего я только вздыхаю. Внутренне хочется чуда, но и устала я от всего, потому не жду ничего хорошего. Раздрай у меня совершенный в душе, и поэтому я не задумываясь вперед иду, в терем заходя. Но внутри него не комната, не лестница, а… Я в темноту совершенную попадаю и оглядываюсь, пытаясь хоть что-то разглядеть. Яркая вспышка заставляет присесть, вскинув руки, и вот тут что-то происходит… Непонятное.

— Глаза можешь открыть, — сообщает мне голос с ворчливыми интонациями. Послушавшись, обнаруживаю себя сидящей на корточках посреди небольшой комнаты. Напротив меня невысокий мужичок стоит, с бородой до пола, одетый во что-то, военную форму напоминающее. — По лестнице на второй этаж поднимаешься, третья дверь налево. Понял?

— Понял… — тихо отвечаю я, сглотнув окончание.

Он теряет ко мне интерес, я же на ноги подымаюсь и иду в указанном направлении. Оглушенной себя чувствую совершенно, просто не понимая, что происходит. Понятие дисциплины мне знакомо, оттого и выполняю я приказы. Лестница обнаруживается чуть дальше — простая деревянная, по которой я быстро поднимаюсь и, обнаружив нужную дверь, захожу туда, забыв постучаться.

А там сидят трое — воин в форме, на нашу похожей, и две женщины в одинаковых зеленых платьях до пола почти. Тоже чем-то форменные напоминают, было что-то подобное на фотографиях времен той войны, о которой папа так много знал. Только, по-моему, у летчиц такая форма была, хоть и не помню я уже. Так вот, сидят они и на меня внимательно смотрят. А я от неожиданно нахлынувшего страха даже осмотреться не могу.

— Колдовская сила за две сотни, — сообщает одна из них. — Или в печкари, или в летники.

— Что-то в нем странным мне кажется, — делится с ней вторая не представившаяся. — Давай-ка его к лекарям, а потом горынычем испытаем. С летниками у нас тоже все плохо.

— Хорошая мысль, — кивает воин, а затем мне на дверь справа, мной раньше не замеченную кивает. — Туда ступай.

— Хорошо, — тихо произношу я и иду, куда сказано.

Внутри же больничная палата, только пустая. Нет никого в смысле, а так все белое, застеленные кровати, чуть поодаль стол стоит, за которым суровый врач обнаруживается, на меня устало, но строго глядящий. Страх становится сильнее, ведь я начинаю осознавать, что это не книжка и не игра.

* * *

Суета началась, потому что на команду «сымай порты» я отреагировала неожиданным даже для меня смущением, вот местный доктор, который называется лекарем, вызвал кого-то. И на меня сейчас смотрят двое — один в такой же форме, что и все, второй в белом одеянии, на ночную рубашку длинную похожем. Я стою, со страхом внутренним борюсь, припомнив, что я несовершеннолетняя вообще-то, то есть ребенок, а ребенка в сказках могли и… Ну, понятно что. А боли я не люблю.

— Не нечисть, точно тебе говорю, — произносит тот, что в белом, руками помахав. — И дух русский.

— Девка это, — вздыхает врач местный, через какую-то полупрозрачную пластину на меня посмотрев. — Дитя совсем. Ты чья будешь-то?

— Погоди, лекарь, — останавливает его тот, кто в форме. — Тут что-то необычное, Ягу бы позвать, да не ответит она.

— А чего не ответит? — удивляется тот, что в белой рясе, что ли…

— Летниц она учит, — объясняет незнакомец в форме. — А вот девица эта наши одежды не узнает, и, судя по всему, сейчас реветь станет. Как звать тебя, девица нездешняя? И что за одежа на тебе?

— Алена я, — почему-то представляюсь псевдонимом, хотя Ленка и Аленка синонимы, по-моему. — А это военная форма, чтобы в лесу не видно было, ну и на танке тоже.

— Волхв, ты понял, что она сказала? — интересуется лекарь у того, кто в белых одеждах.

— Воинского рода девка, — объясняет тот. — Надо расспросить и к делу пристроить.

Тут они спорить начинают о чем-то непонятном, а я понимаю только то, что убивать меня пока не будут, а вот насчет того, о чем я подумала… Это возможно, насколько я вижу. И даже представляю себе, как именно это возможно, отчего страхом захлестывает, и руки, будто сами в движение приходят. Незнакомые мужчины видят мое движение и спорить прекращают.

— Разбираться надо, — вздыхает лекарь, ко мне затем обращаясь. — Не бойся, Алена, колотушек не будет, Кощей запретил вразумлять таким образом.

А в голосе его ласка. Ко мне так давно никто не обращался, с тех пор как папа… Но я стараюсь сдержаться и не заплакать, а он очень ласково, добрым таким голосом рассказывает, что бить и мучить никто меня не будет, просто найдут дело по силам, да научат всему, что не знаю я. Именно от ласки, да от доброты, сдержаться становится очень сложно. Но тут вдруг опять что-то происходит, отчего становится темно, и я падаю, кажется, во что-то теплое.

Будто выключает меня, как кнопкой какой, поэтому, когда свет снова появляется, я теряюсь: по ощущениям лежу, причем неодетой, но хоть прикрыта чем-то. Открыв глаза, я обнаруживаю, что действительно лежу в кровати больничной, до шеи укрытая, а рядом обнаруживается и доктор, лекарка, как она тут называется. Лет сорок ей, по-моему, при этом взгляд такой — понимающий.

— Очнулась, — констатирует факт она. — Меня зовут Несмеяной Елисеевной, тебя Аленой. Ты нездешняя и ничего не знаешь. Ты рассказываешь мне о том, как тебе жилось прежде, не боясь ничего, а мы думаем, что дальше делать. Договорились?

— Договорились, — отвечаю ей, потому что от меня все равно ничего не зависит. Что захотят, то и сделают, ведь сильнее они меня во много раз.

— О том, что возможны другие миры, осведомлена я, — объясняет мне Несмеяна, которую зовут так же, как царевну сказочную, только это не она, по-моему. — Одежка у тебя ненашенская, враги наши такого тоже не делают, к тому же тайник говорит, не лазутчица ты, а они в таком не ошибаются. Рассказывай.

— Я… Алена, — вздыхаю, начиная свой рассказ. — Я… у меня…

С трудом взяв себя в руки, начинаю свой рассказ. Врать я и не собиралась, потому что мне выговориться нужно, а там будь что будет. И рассказываю я о погибшем за Родину папке, о том, что мать, которая опекуншей оказалась, задумала. Несмеяна с ходу не понимает, и мне объяснять приходится. Ну и обо всем случившемся тоже повествую, но когда я о коте черном говорить принимаюсь, останавливает она меня.

— Именно во сне все и подтвердилось? — спрашивает Несмеяна.

— Да, — киваю я, потому что бо́льшую часть проверила, а меньшую пусть полиция проверяет. — Только что сделать хотели…

— Оно понятно, — в задумчивости произносит лекарка. — Знать бы, отчего именно в Тридесятое, тебе же другие миры ближе быть должны.

И вот теперь я сильно смущаюсь, так что щеки будто в огне горят. И рассказываю ей о том, что писала, о героях моих и о том, чем героиню главную за все наградили. А Несмеяна вперед подается и вдруг обнимает меня. Так тепло становится, как никогда в жизни, кажется, и вот тут я плачу. Просто не могу сдержаться, ведь оно само пробивается, вызывая просто детский какой-то рев. А она меня качает в руках и обнимает так, как кто-то очень близкий, родной просто.