Птица ночная

Об изменившем жизнь дне

С раннего утра батюшку в выходной день вызывают в войско, что меня ничуть не удивляет — горынычева сотня к вылету в поля готовится, полусотник-то там всяко нужен, потому провожаю я его, а сама припоминаю, что мы с Варварой на поле лётное сегодня вызваны Ягой самой. По всему видать, понравилось ей, как я себя на параде показала, и теперь она хочет что-то сказать наверняка.

А вот из новостей у нас только то, что Тридесятое ещё Русью называть повелел Кощей, потому что исконное это название земель наших, отчего-то царями всякими забытое. Официальное название страны пока остаётся, а вот новое, которое старое, заново вводят, и учебники по слухам даже менять собираются. Ну да в школе узнаем, ведь нам с Варварой последний год остался.

— Собирайся, Ладушка, — Тихон Петрович сегодня необычайно ласков, будто случилось чего, мне до времени неведомое. — Уже и ступа прилетела.

Это придумка такая учёного нашего люда — специальные ступы могут сами по себе лететь, только медленно очень, но когда сама — оно и понятно, ведь иначе столкновение может быть. А молва бает, что Емельян к тому руки приложил, ну тот самый, что печи самобеглые изобрёл. Мне, впрочем, долго думать не хочется, я просто выскакиваю на крыльцо, где Варвара уже дожидается.

— Привет, подруга, — радостно приветствую я её. — Чего смурная такая?

— Да батюшку и матушку прямо с утра на службу позвали, — вздыхает она, в ступу залезая. — Неспокойно мне отчего-то.

— Ну, может быть, указ какой новый, вот и позвали? — строю я предположение, уже не удивляясь, а просто берясь за ладовник. — Ты лучше путь указывай, заодно и отвлечёшься.

Особо путь указывать не нужно, дорога-то хорошо знакома, но тётя Маша говорит, надо опыт нарабатывать. Варвара должна приучаться командовать путём, а я исполнять, не задумываясь. И потому она теперь будет рассказывать мне, как лететь, а я ступу пока в воздух подымаю. Оглядываюсь окрест и беспокойство входит в мою душу: вон алконосты куда-то всей сотней улетают, а правее заметны и навьи, они пока не по-боевому, хорошо заметны. А чуть дальше летучий корабль висит, принимая в себя воинов и нечисть разную. Будто учение большое, но ничего не говорилось о таком, оттого мне и неспокойно становится.

— Семнадцать, высота полсотни, скорость сотня, — коротко командует Варвара. Она не слепая, видит то же.

— Буде так, — откликаюсь я, выполняя команду. И ступа наша, разогнавшись, буквально со свистом по пути проложенному разгоняется.

Всё же заметно, что войско собирается, вот есть у меня такое ощущение. Но по мере приближения к полю лётному, на котором наши ступы стоят, не замечаю я никаких спешных сборов. Только вот горынычей всего трое, по-моему, хотя это понятно на самом деле — при большом учении они первыми уходят. Варвара командует, и я пока думы тяжкие из головы выбрасываю, аккуратно на посадку идя.

Ягу я не вижу, а вот тётя Маша задумчивой очень выглядит. Я, конечно, выскакиваю из ступы, к ней направляясь, ведь доклад держать надо, нас так научили с Варварой. Отдельно учили, но и ей это знакомо. И слушает меня тётя Маша, затем только улыбнувшись мне добро. На лице её тревоги не видно, лишь задумчивость, значит, сама мне всё расскажет, а пока надо лишь чуть потерпеть.

— Лада, бери Варвару и сейчас же… — начинает она, но договорить не успевает.

Прямо с неба звучит звон, невидимые колокола отбивают сигнал «Внимание всем», и это настолько необычно, что я замираю на месте, а тётя Маша произносит что-то вроде «дождались», только я её не воспринимаю. Предчувствие чего-то не самого лучшего окатывает меня студёной волной. Схватившись за руку подруженьки, поднимаю я взгляд к небу, из которого смотрит лицо Кощея, но не привычное, добротой наполненное, а суровое.

— Слушайте, граждане Свободного Тридевятого Государства! — произносит он, и слышны его слова во всех уголках земли нашей, я знаю это. — Труженики мастеровые, крестьяне полевые, воины и богатыри ратные, ведуньи мудрые, матери и сёстры, братья и отцы, слушайте!

И будто вся земля замирает. Перестают суетиться воины, замирает на середине шага волхв, к штабному терему идущий, не шелохнётся ни травинка, ни листочек, и даже, кажется, ветер замирает по слову Кощееву. А он несёт нам весть недобрую, чеканя слова, будто молотом их в твердь земную вбивая.

— Сегодня на заре ранней, без весточки и без вызова, рать чужестранная перешла наши рубежи. Немцы чужеземные ударили по городам многим, нарушив мир, что держался честно, — звучит его речь, внушая какой-то внутренний страх. — Враг не послал ни посла, ни грамоты, а сразу принес огонь и разорение. Пали житницы, загорелись дома, пролилась кровь людская.

— Ой, мамочки, что же будет, — негромко взвизгивает Варвара, и я обнимаю её, деля страх на двоих.

— Сегодня говорю я слово решительное: встать всем народом на защиту Государства Тридесятого, — приказом звучат его слова. — Артелям — укрепить труд, крестьянам — снабдить страну, воинам — держаться, берегиням — поддержать ратников, матерям и сёстрам — нести дух стойкости, отцам и братьям — стать плечом к плечу.

— Не всё так просто, по всему видать, — почти на ушко говорю я ей, и понимает меня подруженька вполне — раз Кощей силою своей не сокрушил немцев поганых в тот же миг, значит действительно непростые времена пришли.

— Теперь вся сила Тридесятого Государства поднимается: и Златоград, и Китеж-град, и Кощеград, и все деревни и сёла. Народ встанет стеной, а Кощей поведёт державу вперёд, твёрдо и без страха, — ой, не зря он о страхе говорит, не зря. Значит, сейчас будем мы спрашивать тётю Машу, что совершенно точно знает о происходящем поболе нашего. — За нами Правда, мы победим!2

А затем гимном звучит песнь стародавняя, что ещё во времена царя Гороха людей и нелюдей на бой поднимала. И понимаю я в этот миг — старой жизни конец. Теперь пока не разобьём мы ворога лютого, на нас войной пошедшего, не будет нам покоя. Но я делаю шаг к тёте Маше, ведь не зря же нас с Варварой учили, глядишь, и мы на что-то сгодимся. Я верю — рати наши прогонят врага, на нашу землю покусившегося, и к листопаду уже прибьют щит Тридесятого к вратам их логова. Я верю изо всех сил, но всё же иду к наставнице, чтобы вопрос задать.

А вот она смурная стоит, отчего-то вздыхая, но меня прогнать не желает, что надежду мне даёт, конечно.

***

Батюшку я даже обнять на прощанье не смогла, ведь сотня его сразу в бой отправилась. И Илья, наверное, с ними… А я к тёте Маше с вопросом — что мне-то делать? Но она только вздыхает и на ступу боевую мне показывает. Ну ту, на которой мы парадом шли. Варвара только кивает, а я не очень осознаю произошедшее.

— Летишь вокруг города да вдаль смотришь, — объясняет мне наставница. — Ежели что необычное увидишь, сразу звёздочку красную бросаешь, поняла?

— Буде так! — радостно улыбаюсь в ответ, ведь дело же настоящее.

Надо добрых вестей ждать — о том, как наши рати гонят врага с земли Тридесятого, чтобы уничтожить его. Раз прямо настолько не хватило мозгов, чтобы на нас напасть, то сами виноваты. А мы сейчас столицу облетать станем, чтобы никто к ней не приблизился. И хоть понимаю я, что некому, но дело же настоящее, потому зову я Варвару, в ступу лихо запрыгивая.

И поднимается наша ступа ввысь. Выше елей, выше берёз бежит огонёк по указнику, высоту указывая, но останавливаюсь я, только лишь когда Златоград полностью вижу, и тогда свой медленный облёт начинаю. Я не одна в небе — вижу алконостов пару пониже, а поодаль пара летучих кораблей вдаль собирается. Они воинство несут, чтобы немцев подлых поскорее прогнать. Что за немцы на нас напали, мне не так и важно — в Нави разберутся и отсортируют.

Плывёт ступа, командует подруженька, направление указывая, а я размышляю о том, что не просто всё. Ну ещё мне немного завидно — Илья-то наверняка уже в бою, а девчат в бой того и гляди не пустят совсем. Вот потому и завидно, а ступа летит. Нет никого необычного, да только кажется мне, вижу я тучу чёрную, с заката накатывающую. Невозможно это, но внутренне ощущается. Это у ведуний бывает, потому я и не волнуюсь.

— Домой со мной пойдёшь, — говорит мне подруженька вдруг. — Неча тебе в пустом тереме одной. А мама рада будет.

— Да и я рада буду, — вздыхаю в ответ. — Волшебная у тебя мама…

— Ничего, всё ладно будет, — она будто гладит меня, хоть и нельзя это сделать в ступе — отделены мы друг от дружки. — Закончится война, придут наши батюшки, и заново счастливо жить станем.

— Скоро закончится, — улыбаюсь я. — До листопада наверняка!

Часа три мы так летаем, а затем я уже голод чувствую и на посадку иду. То значит — силы ведовские заканчиваются, надо поесть или берёзку обнять, сил у Матери-природы попросить. Но пока смысла в том нет — мы не в бою, да и вряд ли будем, потому просто поедим и опять отправимся.

— Лада и Варвара, — тётя Маша сразу же к нам подходит. — Ешьте и домой направляйтесь, отныне лишь по темноте летать станете.

— Буде так, — только и отвечаю я, выпрыгивая из ступы, но едва не упав — действительно силы кончились.

Мы идём к едальне, ведь там питаться принято, а на душе у меня отчего-то невесело. Я хоть и завидую Илье, но беспокоюсь, конечно, ведь война. О том, что на войне убить могут, наслышана я, конечно, поэтому, наверное, и не по себе мне сейчас. Но прогнав мысли грустные, направляюсь я вослед Варваре к столу широкому, на котором уже и обед паром исходит.

Едальня полевая — это стол длинный с лавками по обе стороны под навесом. Лето в самом разгаре, от солнца яркого полог закрывает, а против дождя чары имеются. Вот мы с подруженькой усаживаемся рядышком, сразу же к еде приступая. Ступу за нами, похоже, закрепили. Это значит, что пешком ходить почти и не придётся, а лишь летать, опыт нарабатывая, но сейчас надо поесть, а то не полетим никуда. Очень много сил берёт ступа на самом деле, потому в бою с ней сложно будет.

Поев, чувствую я прилив сил, улыбаться враз начав. Обняв Варвару коротко, поднимаюсь я, к транспорту нашему направляясь. Всё, что двигается, теперь «транспортом» прозывается, потому что Кощей слово это выдумал, чтобы одно наименование для всего использовать. И хоть подозреваю я, что слово нерусское выбрал он, но вождю виднее.

— Командуй, — улыбаюсь я подруженьке своей. — Тебе опыт тоже нужен.

— Ага, — кивает она, вмиг рядом оказываясь. — Подъём на полсотни, курс сто семь и скорость тридцать.

— Буде так, — отзываюсь я, потому что правильно так по уставу воинскому, а мы на войне. Хоть и сбоку припёка, но всё же на войне.

— Держи тридцать, чтобы птиц ртом не ловить, — хихикает она.

Это шутка старая: на скорости большой можно гусятиной на лету потрапезничать, значит. Но разобрать и приготовить встреченную птицу только Яга умеет, кажется, а мы ещё нет, потому стоит осторожничать нам с Варварой. Возражает подруженька против сокращения имени её, с самого детства возражает, оттого и зову я её полностью. А коротким её только мама зовёт, что и понятно — мама же.

— Курс сто двадцать, — командует подруженька моя. — И на посадку сразу.

— И на посадку сразу, — киваю я, отправляясь, куда сказано.

Её терем на краю деревни служебной стоит. Это значит, что только служивый люд здесь обретается, а простых крестьян и нет совсем. Эту моду тоже Кощей завёл, чтобы можно было всех скопом вызвать, тайн никаких не выдавая. Вот я и сажусь прямо рядом с теремом, только сейчас задумавшись о том, что мы же ещё несовершеннолетние, а ступу нам выдали. Это не очень обычно на самом деле.

А на пороге нас уже встречает Любава Ивановна — мама Варвары. С тревогой и с улыбкой ещё она смотрит на нас, пока я ступу мягко усаживаю. И вот тут, приткнувшись прямо у порога, замечаю я — платье на ней военного кроя, прямо как на нас обеих. Она старшица лекарни, но у них, кажется, форменное платье другое. Спешить с вопросами я не хочу, ведь батюшка говорит, что всё нужное и так расскажут.

— Мама! — спешит к ней Варвара, а я медленно иду, хотя в этот миг завидую подруженьке.

— Ладушка, что ты, как неродная, — улыбается мне та, что давно ещё её просто тётей Любой звать разрешила. Она дочку обнимает и ко мне рукой тянется.

И не выдерживаю я, вмиг рядом с Варварой оказавшись. Очень трудно мне слёзы сдержать, когда так обнимают. И подруженька очень даже понимает меня, прижав к маме ещё и своей рукой. На мгновение кажется даже, что мама вернулась, но не бывать тому, нет из Нави прямого пути сюда. И хотя знаю это, но принимаю объятия материнские тёти Любы, а она нас в дом обеих ведёт.

— Вот тут вы у меня обе жить будете, — показывает она мне, притом Варвара не возражает вовсе. — Сёстрами поживёте, а там поглядим.

И вот тут я наконец плачу. Потому что дар это великий — тепло души искреннее.

О вестнике черном

Привыкаем потихоньку мы, хотя вестей от родных почитай что нет, а Вестник Кощеев всё туманней говорит, и темнеет лицом от его речей тётя Люба. Да и мне всё тревожнее делается, отчего я ночами внимательнее оглядываю громаду столицы, в темноту погрузившейся. Война приносит нам новые слова: «светоскрыт»3, «громень»4, «небобой»5… И вот мне нужно следить, чтобы Златоград был сокрыт ночью с воздуха.

— Тётя Маша, а почему? — интересуюсь я.

— Добры молодцы по ночному времени видят плохо, — объясняет она. — Оттого нечисть вражья налететь может. Не допустят такого, но кто же ведает…

А вот спустя две седмицы я уже готовлюсь лететь, но останавливает меня наставница. Она будто сначала прислушивается, а затем кивает, и понимаю я — вестник лишь ей видимый прилетел, значит, обождать надо. Тревожно мне за батюшку, да и Варвара тревожится почем зря, ведь давно от них весточки не было. Значить это может всякое, но вот сегодня в речах Вестника Кощеева промелькнуло «Китежградское направление», отчего мне морозно стало. Неужто враг одолевает нас?

— Сейчас полетишь с другой путеводицей, — спокойно произносит тётя Маша. — А Варвара с другой лётницей. Будь очень внимательна, многое от того зависит.

— Буде так, — ошарашенно отвечаю ей, ведь необычное это дело совсем.

Затем, обняв подруженьку на прощание, залезаю я в ступу, над которой звезда путеводная горит. Освещение над полем лётным погашено, только маяк световой луч вращает мерно, да путеводная звёздочка горит, чтобы я не убилась, в ступу залезая. Вдыхаю, выдыхаю, вполне уже понимая, зачем нас с Варварой разлучили — испытание сейчас будет. И её, и меня испытывать будут наставницы наши.

— Ко взлету готова, — докладываю я, лишь почувствовав, что за мной кто-то уже стоит.

— Высота сто сорок, — очень знакомый голос заставляет вздрогнуть. — Курс двести, скорость сто.

— Буде так! — выдыхаю, рывком подымая ступу над лесом.

Я его, конечно, не вижу, но сейчас это неважно — я привычно по указникам ориентируюсь. А за моей спиной, по голосу судя, сама Яга стоит и по пути меня ведёт. Ответственность это огромная, ведь если плохо себя покажу, не видать мне неба. И осознавать это страшно очень. И вот я лечу, её командам подчиняясь, а Яга отчего-то вздыхает.

И будто ответом на её вздохи, вдруг откуда ни возьмись, луч света яркого меня ловит. Я слепну моментально, испугавшись, но при этом ступе приказ отдаю на землю пасть, а затем к небесам взлететь и сразу же в сторону податься. Луч не успевает за мной, и гаснет свет, а я вперёд лечу, стараясь бешено бьющееся сердце успокоить. Напугалась я совершенно, просто слов нет, как напугалась.

— Ты понимаешь, что там могут убить? — слышу я спокойный голос Яги.

— Везде убить могут, — отвечаю я ей, стараясь размеренно говорить. — А так земле родной послужу.

— Героические мои девочки, — вздыхает легендарная наша. — Летим домой, курс двадцать пять.

— Буде так, — отвечаю ей, пытаясь сообразить, о чём она говорила только что.

Вопрос у неё обычный вполне, как и ответ мой. Ежели за право в небо лететь жизнью заплатить надо, тогда согласна я. На всё согласна, ведь нет мне жизни без неба. А Яга очень необычная сегодня, будто знает что-то важное. И вот пока мы летим, негромко рассказывает она мне, что учиться придётся много, если всё получится. Ну, учиться я всегда не против, поэтому только киваю.

А подрагиваю я ещё после испытания страшного, но послушно веду домой нашу ступу, хоть и понимаю, что не всё так просто и не зря она меня спросила. Неужто девчат думают в бой пускать? С одной стороны, радостно, а вот если призадуматься, то страшно очень. Ведь значит это тогда, что воинов наших побило бессчётно… И батюшка… Нет, не буду думать о том, потому как плакать стану, а это на людях делать совсем неправильно.

Вот маяк лучом ворочает, только не страшный совсем этот самый луч, указующий мне, куда на посадку идти. И лес рядом наш, добрый, будто успокоить меня желает, отчего я себя в руки беру, мягко ступу опуская. Доклад мой о том, что полёт закончила, сам по себе получается, а мысли далече, что Яга понимает. Обнимает она меня по-матерински, из ступы вынимая, и вот так же, не отпуская, к тёте Маше, насколько я вижу, ведёт.

— Отлично себя Лада показала, — информирует легендарная наша наставницу мою. — Что там у Добры?

— Путеводица отличная, — из темноты лётница выступает, а Варвара ко мне кидается — видать, тоже нелегко пришлось. — Подучить только, и можно на любой путь ставить.

Я узнаю эту лётницу. Это Добродея, прозванная Крылатой, очень всем известная, потому что горыныча обуздала. Скорее всего, договорилась просто, но она первой была, потому знают её все. И вот она, значит, с подруженькой моей летала, загоняв её совершенно, я-то уж вижу. Но отзывается ласково, значит, всё ладно в результате у нас.

— Пойдёмте, девицы, — Яга, едва видная во свете звезды путеводной, нас с Варей приглашает за собой.

Она совсем не страшная, выглядит женщиной лет тридцати, хоть может как угодно выглядеть, я знаю. Она умеет прятать свою суть, а нам этому ещё учиться и учиться. Но сейчас зовёт она нас на разговор, не иначе. И вот поэтому не по себе мне очень даже. Я ко многому готова, ведь ради неба же… Варвара тихо рассказывает, что лётница грубо себя вела, спорила всё, но команды выполняла.

— Это испытали нас, — объясняю я, на что подруженька только кивает.

— Подруги ваши, Смиляна, Краса, Злата и Власта, испытание не выдержали, — сообщает нам Добродея. — Но летать умеют, потому учить будем, а вот к вам разговор важный.

— Мы готовы, — твёрдо отвечаю я. — Ко всему готовы, лётница Добродея.

— Да я заметила, — тяжело вздыхает она.

А вот почему она тяжело вздыхает, нам Яга сейчас сказывать будет. И кажется мне, новости так себе у нас. Она сейчас не легендарной ведуньей выглядит, а уставшей женщиной, так и не скажешь, что нечисть. Казалось бы, что нечисти до дел людских? Но, видать, беда нынче ко всем пришла, иначе чего бы люди вместе с нечистью супротив врага встали?

— Ты всё поняла, — кивает мне Яга, и вот только тут я припоминаю, что мысли наши для неё не тайна вовсе.

Значит, ответила легендарная ведунья наша на мой внутренний, ещё не заданный вопрос, а вот теперь будет с нами говорить, чтобы важное решение принять. Да только мы ради родного края на что угодно согласимся, и знает она это. По всему видать, оттого и вздыхает тяжко.

***

Дома мы нынче, с тётей Любой сидим да новостями делимся. Промеж своих поделиться позволила нам Яга. Да и нам самим, пока Кощей решает, надо определиться — забоимся мы али нет, дело-то серьёзное, дальше некуда. И вот на эту тему мы сейчас и разговариваем. Суть даже не в том, чтобы девчат в бой пускать, а в происходящем.

— Всё так, — кивает тётя Люба. — Немец всех нас изничтожить желает. Недооценили их поначалу, а оружие страшное, убивает так, что в Навь воин не попадает, куда души деваются, неясно. Деток малых мучает страшно, а девок в рабство гонит, да не всех. Земля проклятой становится, воины наши силы теряют, потому и наступает враг поганый.

— А девчата? — интересуюсь я, слыша недосказанность.

— Яга считает, что вы сможете, — вздыхает она. — Всё одно погибель. Чары Кощеевы не работают вовсе, но и ворожьи тоже, так что по-стариковски бои ведут, а мы к такому оказались не готовы. Всё у немца лучше: и колесницы, и рога, огонь мечущие, — но мы выстоим.

— Раз для всех погибель, невместно нам наособицу стоять, — уверенно говорит Варвара. — И что будет?

— А вот увидите, — грустно усмехается тётя Люба. — Покамест полетаете, а там посмотрим, что Яга с Кощеем порешат.

Новости у нас сильно так себе, выходит, но тут ничего не поделаешь — нужно нам силы в себе найти, чтобы супротив врага подлого выстоять, раз решил он Тридесятое да и всю землю нашу изничтожить. Вот только полона не будет, только лишь погибель чёрная. Готова ли я к тому?

— Ладно, подруженька, что сестры ближе, — обнимает меня Варвара. — Можешь меня коротким именем звать, дозволяю.

— Ого, — удивляюсь я, её к себе прижав. — Тётя Люба, а можем мы сёстрами назваными быть, чтобы не разлучили?

— Можете, — кивает тётя Люба с улыбкой. — Сама предложить вам хотела.

— Ты хочешь… — Варя смотрит на меня, будто не верит, а я киваю.

Сёстры, даже названые… Мы действительно становимся близкими, можем и силой делиться, и найти друг друга, ведь обряд для этого нужен. Но тётя Люба старшица, она и сама его провести может, сил у неё достанет. По обычаю, волхвы обряды вершат, да только сейчас они все среди войска заняты, потому мы по-домашнему. Мало ли что случиться может, а так мы точно друг у друга всегда будем и в Яви, и в Нави…

Потому прерываемся мы на обряд, что близкими нас делает. И хоть не помню я наутро, как он прошёл, да чувствую теперь Вареньку сестрой своей. Этого не объяснишь словами, а будто ближе мы сделались, как самые родные. Так я матушку чувствовала, как сейчас Варю, ну и тётю Любу тоже, конечно. Ну а затем от Яги вестник прилетает в виде сокола златоглавого.

— Сегодня вам на поле лётное не надо, — сообщает нам птица волшебная. — К завтрашнему вечеру готовыми быть.

— Буде так! — хором отвечаем мы с сестрицей названой, хоть этого не требуется.

— Интересно, отчего так? — вслух задумывается она.

— Решение принимают, — коротко тётя Люба отвечает. — Я в лекарню, хоть и мнится, отзовут меня.

Ответить я не успеваю, а Варя объясняет мне, что в школе ведовской лучшей лётницей была матушка её, потому могут вспомнить о ней, если войско девичье создать решатся. А решиться могут, потому что сегодняшний Вестник Кощеев сказал об оставленных городах и деревнях. И вот если правду молвил он, тогда враг, выходит, к самому Китежу, что по-новому Китеж-градом зовётся, подбирается. А от него и до Златограда не так далече. И хоть ясно мне, что прёт вперёд войско вражье, да только страшно от таких слов становится.