Тайны болота

Кира Электра наклонилась еще ближе.

— Откуда он послал тебя?

— Из Нижних Хижин, от капитана…

Учительница зажала ему рот рукой. Вернулась Евангелия.

Своим негромким от природы голосом учительница сказала ученице:

— Помоги мне, Евангелия, посадить его в корыто. Как вымоем, отведем его в мою комнату, а потом иди уже к себе, а то мама твоя будет волноваться…

— Но кира Электра, я останусь с вами, не бросать же вас с этим всем, — возразила Евангелия.

И настолько она горела желанием помочь, что кира Электра вздохнула и не смогла отослать ее. И только когда пришла мать, обеспокоенная тем, где задерживается ее дочь, когда убедилась, что уже вымытый, завернутый в теплый женский халат и уложенный среди подушек маленький незнакомец не нуждается больше в ее опеке, Евангелия решила уйти со своей матерью. Стемнело. Кира Электра закрыла двери и окна и вернулась в свою комнату, где чужой ребенок доедал суп из тарелки, учительский паек. Она приняла у него тарелку и села рядом.

— Как тебя зовут? — спросила она на болгарском.

— Меня зовут Йован, — ответил малец на греческом.

— Но ты ведь не грек? — снова спросила учительница тоже на греческом. — У тебя чужой говор.

Малец не ответил. Его огромные миндалевидные глаза блуждали по ее лицу с любопытством и восхищением. Она была девушкой двадцати лет — высокая, тонкая, как тростинка, с густыми черными волосами, уложенными по кругу заплетенной косой; карие глаза, почти золотистые, блистали из-под ее черных ресниц. Кира Электра привыкла, что ее слушаются. Ее глаза приказывали даже если молчали губы ее, даже когда она по-матерински улыбалась, как сейчас. Она протянула руку — белоснежную, изящную, с длинными тонкими пальцами, и погладила лоб мальчика.

— Мы одни здесь, Йован, — ласково сказала она. — Поговори со мной… Расскажи мне.

Йован приподнялся, готовый спрыгнуть с постели.

— Кира Электра, мне нужно сейчас же идти в Цекри, — сказал он дрожа от волнения.

Она удержала его и снова уложила на кровать.

— Сначала скажи мне, зачем Апостолис отправил тебя к капитану Никифоросу?

Йован ахнул от удивления.

— Вы что, знаете капитана Никифороса? — пораженно спросил он.

— Сейчас я тебя спрашиваю, — сказала учительница, спокойным внушительным тоном, не терпящим возражений. — Расскажи мне, зачем тебя отправил Апостолис к капитану Никифоросу.

— За помощью, — послушно ответил Йован.

— Кто просит помощи? Капитан Калас?

— Нет. Капитан Аграс.

— Он закрепился в Нижних Хижинах?

— Да, с немногими людьми.

— Сколько их?

— Двенадцать.

— И только?

— Двенадцать повстанцев. Они привлекли деревенских, но те еще не воевали. Им нужно больше людей.

— Он ведет бои?

— Еще нет. Но хочет.

Учительница задавала все эти вопросы так спокойно, как будто спрашивала ученика сколько будет пять плюс пять, или какой будущее время от «жалеть». Она задумчиво смотрела на Йована, а тот отвечал ей взглядом, полным вопросительного нетерпения.

— Ну, раз боев пока нет, пойдешь в дорогу завтра, — заботливо сказала она.

Йован забеспокоился.

— Надо сегодня, кира Электра! — воскликнул он.

И от волнения оставив сложный для него греческий, он стал сбивчиво объясняться на болгарском:

— Идти надо прямо сейчас. Я бы уже сейчас там был. Ошибся, сделал крюк, потому что у меня не было плавы…

Слезы заполонили его черные глаза и стекали по его впалым щекам.

— Откуда ты сделал крюк? — спросила учительница.

— От Цекри. Я шел прямо туда. На пристани было тихо. Никто не пришел. Я понял, что теряю время. Апостолис сказал мне: «Если не получится, иди к кире Электре, она тебя отведет». И вот я пришел.

Учительница озадаченно спросила:

— Когда ты отправился в путь?

— Позавчера.

— Откуда? — С берега… недалеко от Нижних Хижин.

Учительница поразилась.

— И ты проделал весь этот путь один? — воскликнула она.

— А что, это так далеко? — спросил малец.

— Еще бы, мальчик мой! Ты бы хоть телегу поймал какую.

— Я шел не по дороге… Апостолис сказал мне, лучше ни с кем не разговаривать, и я шел по равнине.

— Так ты дошел до Цекри? И вернулся обратно?

Йован не отвечал. Ее расспросы настроили его на враждебный лад. Она нагнулась над ним и смотрела в упор. Ее добрые глаза ласкали и волновали его.

— Сколько тебе лет? — спросила она.

— Не знаю.

— У тебя нет матери?

— Нет.

— И отца нет?

— Нет.

— А кто-то у тебя есть? Тетя, дядя? Братья?

— Я сбежал из дома… своего дяди, — неохотно ответил Йован.

— Почему?

— Потому что хотел работать с Апостолисом.

— Как зовут твоего дядю?

— Ангел Пейо.

— Комитадж Пейос? Это твой дядя? — воскликнула кира Электра.

Йован смутился. Слезы снова брызнули у него из глаз. По своей привычке, когда он не хотел отвечать, он пожал плечом.

— Как ты оказался с Апостолисом? — спросила учительница.

— Я захотел работать вместе с ним, — повторил Йован.

— Ты? Но ты же болгарин?

Учительница снова наклонилась над ним и посмотрела ему в глаза. Они были широко раскрыты и не бежали ее взгляда. Она снова протянула руку и откинула ему волосы со лба.

— Йован, ты ведь сильно устал? — нежно спросила она.

Ее слова подействовали словно плетка, он очнулся, вспомнив о своем задании.

— Уходим, кира Электра, пойдемте к Цекри, сейчас же, попросил он, отбрасывая одеяла.

Та снова заботливо укрыла его.

— Апостолис велел тебе пойти ко мне. Так что делай, что я велю. В такой час мы уже плаву не найдем. Вот завтра… завтра, быть может, и найдем. Поспи сейчас. Ты сильно устал, малыш.

Она ласково взъерошила ему волосы и вдруг наклонилась и поцеловала его в лоб.

— Спи, — повторила она. — Я тоже прилягу тут, рядом.

Она вышла в класс, села за свое бюро — сколоченный из досок стол с ящиком. При свете свечи она написала твердым крупным разборчивым почерком:

«Евангелия, мне нужно рано уйти, я провожу этого чужого мальчика до его деревни, он заблудился. Проведи урок для малышей, больших отпусти по домам и приходите завтра в восемь, как обычно. Целую, Электра».

Она оставила бумагу на столе, взяла свечу и пошла в столовую. Там взяла с антресолей матрас, свернула его, положила на плечо и с зажженной свечой вернулась в свою комнату. Неслышно расстелила матрас на полу и наклонилась над Йованом. Тот бодрствовал и следил взглядом за каждым ее движением.

— Не спишь? — спросила она его. — Что-то нужно?

Она села на кровать и не дожидаясь ответа, следуя за своими собственными мыслями спросила:

— Тех деревенских, которых подрядил капитан Аграс, уже вооружили?

— Некоторых.

— Скольких?

— Только шестерых.

— Почему не всех? Не знаешь?

— Говорят, не хватает винтовок.

— И ты идешь попросить ружья у капитана Никифороса?

— Да, и ружья, и людей.

Учительница снова задумалась. И вдруг поднялась.

— Спи, — сказала она, — завтра рано утром я разбужу тебя.

Она задула свечу и легла, как была, одетая, на матрас.

Была еще ночь, еще только рассветало, когда Йован проснулся от ласкового поглаживания чей-то незнакомой руки по голове. Сперва он отпрянул. Не привык он к ласкам и теплым кроватям. Но в свете зажженной свечи он увидел склоненное над ним женское лицо и вспомнил. И тут же вскочил.

— Пора? — воскликнул он.

— Да! Живее одевайся. Я принесла тебе кофе. Выпей. И поешь хлеба на дорогу.

На ней было синий бурнус из грубого шерстяного полотна, в котором она выглядела чуть ли не вдвое толще, голова была повязана платком, тоже синим, и он тоже придавал ее прическе с косой пышный вид. Йован поспешно оделся в свою вычищенную одежду, обул царухи и вышел с учительницей на дорогу. В руках она держала по огромной длинной и толстой свече, завернутой в розовую бумагу.

— Закрой дверь, тихонько, не шуми, — вполголоса сказала она ему, — а то соседей разбудим.

Они зашагали по проторенной дороге — в этот час все было спокойно — и когда они отошли от домов, она переложила обе свечи на правое плечо и сказала Йовану:

— А теперь скажи мне: как ты добрался сюда от Нижних Хижин? И как ты меня нашел?

Тот робко поднял взгляд на две ее свечи.

— Дайте мне понести хотя бы одну, — попросил он.

Но она отказала.

— Не надо, погнешь еще. А то послезавтра, на Михаила и Гавриила, как наши ребята будут праздновать?*

Острым глазом она заметила тень, прежде чем увидела турка-заптьеса, что возник из-за кустов. Без паники, но сразу же она опустила свечи и схватилась пальцами за фитили, держа их на весу по одной в каждой руке.

Турецкие жандармы-заптьесы

— Доброе утро, кир сержант, — крикнула она турецкому жандарму.

— Доброго вам утречка, кира учительница, — ответил тот, отвесив ей поклон, прикоснувшись к сердцу и лбу. — Куда так рано идете со святыми свечами?

— В Алакилисэ. Наша церковка бедная, а послезавтра праздник…

— И вам не страшно так далеко идти?

— Да разве ж это далеко, кир сержант? Мы люди привычные, и вы, и я…

Заптьес польщенно улыбнулся, они обменялись еще несколькими любезностями и разошлись, он в деревню, она со своим спутником — за околицу.

— Этот турок ваш друг, кира Электра? — спросил Йован, когда они отошли достаточно далеко.

Учительница сверкнула глазами.

— Никакой он мне не друг, — ответила она. — Но мы живем среди турок… И у нас есть общий враг — болгары.

Она снова взвалила свечи на плечо и добавила:

— Теперь расскажи, как ты сюда дошел.

Йован рассказывал на ходу, как плава капитана Аграса доставила его на берег, как он направился прямо туда, откуда выглянуло солнце. Вначале все было легко и прекрасно. На равнине сухо, вокруг — никого. Он поел и поспал в кустах. И снова пустился в путь, бо́льшую часть бегом, догоняя свою тень, с солнцем за спиной.

Но солнце рано зашло за черные тучи, и начался дождь. И все равно он бежал. Когда сильно запыхался, и стали слабеть ноги, он присел на минутку и снова пошел. Но дождь все лил и лил, его бурка отяжелела, и в темноте стало трудно идти. Тогда он отыскал чью-то ригу, тайком проник внутрь, улегся поспать на соломе и снова, как только посветлело пошел, переходя на бег, насколько мог, останавливаясь только чтобы отдышаться, когда ноги уже не держали его. И шел, и шел, и шел.

Эти места он знал, но не очень хорошо. Все время шел дождь, весь день; бурка стала тяжелой. Когда стемнело, он сбился с пути и не знал, куда идти. Он не знал, что рядом мост Кара-Азмак, по которому пролегает большая дорога. Но он слышал турецкую речь и тяжелые шаги. То по мосту проходил турецкий караул. Он прокрался за ними на расстоянии и, когда обнаружил мост, то спустился по камням и лег под мостом, там дождь не доставал его. На рассвете он легко отыскал свою дорогу и по берегу дошел до пристани Цекри. Там никого не было. Он завыл по-волчьи, чтобы подать знак Апостолису, как в тот день. Но никто не пришел. И тогда он отчаялся и вернулся назад, в Зорбу…

— Как тебя еще ноги держали! — воскликнула учительница сочувственно.

— Плохо держали, — сказал смущенно Йован. — И хлеб еще кончился… очень хотелось есть накануне… не рассчитал…

— Сильно топко? — спросила учительница? — Грязи, небось, по колено.

— Да, ноги вязли… Я ослаб и упал пару раз…

— Ударился? — снова спросила кира Электра.

— Не знаю, не помню…

— Что не помнишь? Не знаешь, ударился или нет?

— Не помню, как упал. Только когда очнулся, вокруг была темень… И еще два раза провалился в грязь.

Учительница взглянула на него с пеленой слез на глазах.

— Бедняга… — проговорила она.

Йован обеспокоился.

— А меня не будет ругать Апостолис, что я так припозднился, а, кира Электра? — робко спросил он.

— Конечно, нет, дружок! Ты такой долгий путь проделал, да стремглав, а сам-то с ноготок!

Ее голос был так же мил, как и ласка ее рук. Его охватило какое-то сладкое чувство, прежде незнакомое. Ах, как прекрасна, как добра кира Электра… Непривычному к ласкам, сочувствию и милым словам, ему еще со вчера казалось, что он попал в сон — какой-то сон, где Богоматерь спустилась с иконы, чтобы поговорить с ним, откинуть ему волосы со лба своими длинными узловатыми пальцами… В явь его вернул голос учительницы.

— Налево, быстро, в заросли…

Они поспешно спустились в овраг и затаились на корточках за густым кустом палиуруса. Вскоре послышался чей-то разговор с дороги позади них. Учительница выглянула из-за веток.

— Это деревенские… — прошептала она. — Но лучше, чтобы они нас не видели. Как пройдут, пойдем прямиком к Болоту.

Они оставили проторенную дорогу и углубились в заросли безлюдного Озера. Там царили мир и спокойствие. Проваливаясь в грязь по щиколотку, они прошли севернее пристани Святых Апостолов и достигли Цекри. Вокруг только топь, вода, тростники и покой. Никого не видать. Учительница исследовала место вдоль и поперек, отыскала овражек и спустилась вглубь вместе с Йованом. Внезапно, два выстрела в воздух заставили мальца резко дернуться. Йован испуганно обернулся на учительницу, а та спокойно улыбнулась ему. В руке у нее был еще дымящийся пистолет, неспеша она сунула его в карман своего бурнуса.

— Сейчас придут, — прошептала она.

Они ожидали в молчании. Прошло немного времени. Тишина, никого кругом. И вдруг — голос из озерных камышей и слова на греческом:

— Кто зацокал?

Учительница вышла из овражка.

— Белый сокол!.. — крикнула она и пошла к пристани.

Йован остался на месте. Из тростников возникла плава с двумя вооруженными лодочниками и уткнулась в глинистый берегу.

— В добрый час, — сказали они. — Залезайте, быстро. Командир ждет вас перед тем, как тронуться в путь.

— Куда? — спросила учительница.

— Поднимайтесь на борт, кира Электра, и дайте мне ваши свечи, — ответил первый боец.

Он принял у нее свечи и с улыбкой взвесил их на руке. Учительница забралась в лодку и села, осмотрительно запахнув на себе бурнус. Йован с любопытством следил за всеми ее движениями, прислушивался к словам, которыми они обменялись с теми мужчинами — казалось, их связывала какая-то кровная клятва. Она кивнула ему сесть рядом и спросила:

— А куда собрался командир?

— В обход на Нихори, к Ниси и еще не знаю куда. Он все деревни обходит, — ответил лодочник, оттолкнулся веслом от земли и столкнул плаву в воду.

Учительница недовольно подняла голову.

— Не надо ему уходить… Не сегодня, — прошептала она.

Плава снова вошла в тростники, следуя по змеистой тропке. Один лодочник греб сидя, а другой, стоя за ним на корме, своим веслом направлял путь. До хижины оказалась недалеко, они успели. Их узкая водная тропка открылась вдруг широкой протокой, до самой гати. Молодой человек, высокий, выбритый, стоял во весь рост в ожидании их, опираясь на ружье. Тут и там сидели и другие мужчины, все они были вооружены. Человек протянул руку, чтобы помочь учительнице подняться на настил.

— Хорошо, что рано пришли, — сказал он ей. — Через час вы бы нас не застали. Я жду бойцов из соседних хижин и снова собираюсь в обход.

— Успеете еще, капитан Никифорос, — весело ответила та. — Мне нужно с вами поговорить.

Они зашли в хижину. Йован остался стоять у порога. Он видел, как учительница сняла свой бурнус и отстегнула с пояса пять шнурков, на которых висел пистолет. После раскрыла внутренние карманы, вшитые в подкладку, и высыпала оттуда множество патронов. Затем развязала головной платок и из-под уложенной корзинкой косы вынула еще патронную ленту. Тем временем лодочник принес две свечи, разорвал бумагу, кинул ее вместе с фитилями в угол и прислонил к стене хижины две винтовки. У Йована аж глаза на лоб полезли. Кира Электра вновь предстала перед ним худенькой, стройной, какой он видел ее накануне вечером — она что-то рассказывала капитану Никифоросу, кивала в сторону Йована, и снова продолжала говорить, сдержанно жестикулируя. Никифорос что-то сказал ей, она повернулась к двери и крикнула мальчику:

— Йован, заходи внутрь.

Малец робко приблизился и встал перед командиром, подняв на него взгляд, нервно скрючивая и распрямляя пальцы. Командир взглянул на него, потирая выбритый подбородок.

— Ты был в Нижних Хижинах? С капитаном Аграсом? Сколько ты там провел? — спросил он.

— Две недели, может больше, — ответил Йован.

— Скажи капитану Никифоросу что тебя просил передать капитан Аграс, — велела учительница.

И ободряюще улыбнулась ему.

— Он хочет сделать набег на комитаджей, — тихо проговорил Йован, подбирая слова, — Но у него нет ни бойцов, ни винтовок, ни плав.

Встретившись взглядом с учительницей, он добавил с большей храбростью:

— Он просит вас прийти к нему на помощь, капитан Никифорос… И поскорее.

Капитан Никифорос задумчиво, с сомнением посмотрел на него.

— Ну хорошо, — сказал он. — А ты кто таков? Кира Электра не знает тебя, а ты не знаешь по-гречески. Как я могу тебе верить?..

Йован рывком нырнул рукой за пазуху и снял с шеи шнурок с серебряным крестиком.

— Мне Апостолис сказал показать вам это.

— Это?

Никифорос взял крестик в руки и недоуменно произнес:

— Я же подарил его моему проводнику, Апостолису!

— Да, — дрожа от волнения сказал Йован. — И Апостолис сказал: «Если капитан Никифорос не поверит, что это я послал тебя, покажи ему это и он поверит». Апостолис велел мне показать вам это, кир Командир.

Никифорос повернулся к учительнице:

— Крест убедил меня, — сказал он решительно. — Я немедленно отправляюсь к Нижним Хижинам.

И крикнул людям снаружи:

— Есть кому провести нас к Нижним Хижинам?

Йован поднял руку.

— Я знаю, где они, — робко сказал он. — Я отводил туда Апостолиса…

— Ты знаешь, как найти протоки? И водные тропки?

— Да, и я знаю одну новую тропку, которая срежет нам путь.

После принятого решения капитан Никифорос не стал рассиживаться. В два счета он раздал приказы, и его люди начали собираться.

— Плава отвезет вас на пристань, к Святым Апостолам, — сказал он кире Электре. — Оттуда недалеко до Зорбы.

Йован смотрел и слушал. Кира Электра повязала платок на голову, надела бурнус и попрощалась.

— Будешь в наших краях, заходи в мою школу, — сказала она. — Научу тебя читать.

С настила, посреди подготовительной суматохи, Йован смотрел, как лодка с ней отдаляется от берега. Что-то сжалось внутри него. Вместе с кирой Электрой погасла греза о Богоматери, что спустилась с иконы пригладить его по волосам своими узловатыми пальцами.

Глава 7 Z / Разведка

— Капитан, ты так ненароком попадешь к ним в лапы, и тогда уж несдобровать.

— За этим мы и пришли сюда. Знамо, не на сельскую пирушку.

— Я уж побывал в их лапах и знаю, что тебя ждет.

— Со щитом или на щите! —неунывающе ответит тот.

Перепрыгнув через борт лодки, капитан поднялся на настил. За ним медленно, тяжело, ступал старик Паскаль, покачивая головой.

— Все веду да веду… — ворчал он сквозь зубы, — но снова попасть в их лапы… да не будет на то божьей воли…

Капитан Аграс послал ему бодрую улыбку, обнажив свой белоснежный ряд зубов.

— Не бойся, Паскаль, — сказал он. — Если в атаке нас ранят или мы попадем в западню, обещаю, что разряжу пистолет в твою голову, перед тем, как всажу себе свинца в свою. Только скажи!

Паскаль не отвечал. Тяжело, согнувшись, он следовал за молодым командиром. Аграс пожал плечами.

— Смерть не должна нас тревожить, если мы хотим выполнить свое задание до конца, — сказал он серьезно.

Из плавы, выпрямившись во весь рост, с гребком в руке Апостолис жадно впитывал его слова, раскрыв глаза, навострив уши и открыв рот. Таков уж был капитан Аграс, что за него можно было прыгнуть в огонь. Один из бойцов вышел из хижины на голос командира, слегка улыбаясь. Аграс спросил его:

— Есть новости, Адонис?

— Две, капитан! Кое-кто тебя разыскивает здесь и кое-кто ждет тебя в Нижних Хижинах.

— Здесь? Кто же отыскал нашу тайную лачужку? — удивился Аграс.

К нему подошел какой-то молодой сельчанин.

— Как ты обнаружил меня здесь, парень? — спросил его капитан.

Сельчанин поприветствовал его с глубоким почтением, отвесив поклон.

— Я македонец, — сказал он, — узнал о твоих подвигах и пришел вступить в твой отряд.

— Здрав будь, парень! Присоединяйся немедленно, нам нужны воины. Как тебя зовут?

— Стелио.

— Оружие есть?

— Нет! Мне сказали, что ты меня вооружишь.

— Много у меня нет, но кое-что найдется. А то у тебя только сердце. Но знаешь ли ты, что значит вступить в мой отряд?

— Я знаю, что ты громишь болгар. А у меня есть на них зуб.

— Хорошо! Но вступить в наши ряды значит не есть и не спать сутками. Выдерживать холод, тяжелый труд и лишения, рисковать собственной шкурой. Когда есть задание, сон и пища для меня теряют значение.

Сельчанин медленно помотал головой вправо-влево, по-болгарски, в знак согласия.

— Я все это знаю и принимаю, — ответил он. — Шесть месяцев это ведь не очень долго.

Аграс нахмурился.

— Шесть месяцев? Какие шесть месяцев? — спросил он.

— Мне сказали, у тебя срок службы шесть месяцев, капитан. После я буду свободен уйти, если захочу.

— Ха-ха! — вырвалось у Аграса. — Так ты что, надеешься выжить? Эх, парень, не подходишь ты для моего войска. Мы каждый день рассчитываем умереть, а не выжить! Так что до свидания. Ты не для нас.

Капитан повернулся к своим бойцам:

— Эй, ребята! Кто-нибудь из вас рассчитывает дожить до завтрашнего рассвета?

И все его эвзоны — богатыри, как на подбор, закаленные дерзкими вылазками своего Командира — он, не колеблясь, даже ночью подкрадывался тайком к болгарским хижинам, — обученные владению винтовкой и безжалостному рукопашному бою, иногда по горло в воде, часто бывая ранеными, но всегда выходя победителями, все они рассмеялись. А капитан Тилиадис, его ординарец, сказал:

— Свои жизни мы уже отдали тебе, Командир. Куда хочешь, бросай нас. Только дай направление.

Он проговорил это с любовью и гордостью. Аграс дружески хлопнул его по плечу.

— Молодец, боец, так я и знал, — сказал он, довольный.

И повернувшись к Адонису, что, сияя, стоял навытяжку рядом, спросил:

— А кто, говоришь, ждет меня в Нижних Хижинах?

— Капитан Никифорос.

— Черт! — воскликнул Аграс. — Чего же ты сразу не сказал?

Он бросил взгляд на Апостолиса, что тоже стоял навытяжку, стараясь стать выше своего пятнадцатилетнего роста, чтобы дотянуться до бойцов.

— Эй, Апостолис! — крикнул ему капитан, — болгарчик-то нас не надул. Дошел-таки до Цекри. Ребята, давайте, живо, собираемся все в путь. В Малой никого не оставляем. Плавы, живо. Уже смеркается, а нам еще полтора часа пути!

Сельчанин стоял понурый.

— Возьмите меня с собой, капитан, — попросил он.

— Беру тебя, пахарь, будешь расчищать дорожки, хочешь? — спросил Аграс.

— Возьми меня в отряд, — несмело сказал тот.

— Это как ты себя проявишь, Стелио, достоин ли ты будешь вступить в наши ряды, — серьезно ответил Аграс. — Давай, запрыгивай в свою плаву и следуй за нами. Ребята, все на весла!

За несколько минут Малая хижина опустела. Одна плава двигалась впереди всех, молчаливо скользя по неподвижным водам, в ней сидело трое вооруженных мужчин — они прислушивались к озерным шорохам, глядели во все глаза — все их внимание было сосредоточено на тенях среди тростников, а вовсе не на крике камышницы или скрипе весла. А позади, гуськом, одна за одной следовали черной цепочкой просмоленные плавы с такими же вооруженными мужчинами, бесшумно опускающими свои гребки — ни слова, ни шепота, в темноте, тайком, как призрачные тени. За каждым кустом могла скрываться засада комитаджей, каждый птичий или звериный крик мог быть сигналом, каждый поворот — ловушкой. Никто не курил. Все замерли в ожидании с рукой на спусковом крючке.