Хватит врать

От Автора.

Уважаемый читатель!

Сюжет книги, сцены, диалоги, герои, их действия и мысли являются вымышленными.

Текст носит исключительно развлекательный характер и не используется для распространения информации с целью опорочить или оскорбить граждан по признакам пола, возраста, расовой или национальной принадлежности, человеческого достоинства, общественной нравственности, религиозных чувств верующих; а также для осквернения литературы, предметов религиозного характера, знаков, эмблем, мировоззренческой символики или атрибутики.

Произведение не призывает к осуществлению или поддержке террористической, экстремистской или иной противоправной деятельности, в том числе к изготовлению, хранению, употреблению и распространению наркотических средств, и не является пропагандой вышеуказанной деятельности или организаций.

Приятного прочтения.

Глава 1. Давайте познакомимся

— Настя! Шевелись! — стоя у кафетерия университета, кричала одногруппница.

Коридор «вышки» гудел в предвкушении уникального события. В аудитории расставлены видеокамеры, перед зданием собрались сотни журналистов. Несмотря на середину июля, двор учебного заведения переполнен студентами. Лишь единицы особо отличившихся учеников допущены к событию. Остальным придётся подглядывать в дверной проём и окна. Словно малолетние абитуриенты, рядом с возбуждёнными студентами перешёптываются деканы факультетов и доктора наук. Периметр оцеплен стражами порядка. Здание проверено на наличие взрывчатых веществ, входные группы оборудованы рамками металлоискателей.

Ректор психолого-психиатрического университета почти год упрашивал министра науки и образования согласовать сегодняшнюю встречу, после чего потребовалось ещё полтора на положительный ответ от Федеральной службы исполнения наказаний. Встреча, находящаяся под контролем верховной власти, не могла остаться без внимания прессы и общественности.

Толпа зевак за охраняемой территорией, как Инь и Ян, разделилась на фанатов и лютых ненавистников. Первые периодически скандировали слова поддержки, поднимая к небу постеры с сердечками и коллажами из фотографий. Вторые — напротив. Их плакаты были «украшены» однотипно: разделённое надвое полотно — слева улыбающийся портрет, справа — место преступления сегодняшнего гостя. Толпу лихорадило. Автозаки и стражи порядка в полной боевой готовности. Словно при параде, улицу перекрыли для проезда кортежа машин, перевозящих заключённого. Битые полчаса автомобилисты стоят в «багровой» пробке, не понимая, что мимо них сейчас проедет человек, на счету которого не один десяток жесточайших убийств.

Валерий Николаевич истоптал пол-аудитории вдоль и поперёк. Под мышками расплывались следы волнения. Он работает ректором пятнадцать лет. Пойдёт хоть что-то не по плану — голова слетит быстрее, чем на плахе. Среди гостей именитые и не последние люди, которые сейчас потеют вместе с ним в помещении, залитом июльским солнцем и нашпигованном техникой. Старый кондиционер не может остудить жар сегодняшнего дня, а конвоиры не торопятся появляться.

— Пётр Павлович, рад видеть, — сказал ректор, протягивая руку. — Такое событие нельзя пропустить!

Доктор медицинских наук, психиатр, профессор, главный врач-психиатр министерства здравоохранения — и Бог ещё знает, какими регалиями можно окрестить Петра Павловича, но именно ему выпала честь открывать сегодняшнее собрание.

— Может, начнём? — спросил Пётр, пожимая руку.

Валерий окинул взглядом самую крупную аудиторию вуза. Яблоку негде упасть: заняты посадочные места и лестницы, ведущие к ним. Перед первым рядом уселись прямо на пол.

— Они вот-вот приедут. Может, хотите пару слов, так сказать, вводных, произнести нашим слушателям? Увидеть и послушать вас для наших студентов куда большее событие, — лебезил ректор.

— Используете меня в качестве шута? — поинтересовался доктор наук, чем поставил в тупик собеседника.

— Я не…

— Да бросьте, я пошутил. Давайте начнём. Напомним всем и себе в первую очередь, с какой целью собрались.

Валерий Николаевич с облегчением выдохнул: как минимум таращиться теперь будут на другого. Он подал сигнал аспиранту включить микрофон и заставку, проецирующуюся на белом фоне заранее занавешенной доски.

С первых рядов послышался хохоток опытных журналистов.

— Началась самодеятельность, Боже мой! — издевательски громким шёпотом произнёс женский голос.

Укол по самолюбию достиг цели. Волнение ректора достигло максимума. Забыв текст, занимавший полных три листа и декларируемый больше недели супруге, Валерий Николаевич подошёл к микрофону:

— Дорогие гости, спасибо, что пришли… хочу передать слово Петру Павловичу.

«Ох, старый олух!» — мысленно корил он себя.

Аудитория стихла. Уверенным и мерным шагом, как ледокол в Антарктиде, Пётр подошёл к микрофону.

— Добрый день, уважаемые коллеги! Мы с вами собрались сегодня не для осуждения или оправдания, а для понимания и анализа, для работы над ошибками в методиках, выверенных годами. Времена изменились, а наши подходы — нет. То, что тогда было единственно верным, сейчас многовариантно.

Глава 2. Не суй свой нос!

Меня зовут Даниил. Я родился двадцать первого февраля тысяча девятьсот девяносто второго года. На сегодняшний день мне полных тридцать два. Меня не интересуют деньги, меня не интересуют алкоголь и девицы. Всё, что мне интересно, — это причины. Причины того или иного поведения людей.

Как говорят многие психологи, все наши проблемы идут из детства. Моё детство — сплошная проблема. Из счастливого мальчика, которому выпала удача расти в полной семье, я превратился в круглого сироту. Двадцать семь лет я не произносил слов «мама», «папа», «бабушка» и «дедушка».

В канун Нового года к нам в общежитие должны были приехать родители мамы. У отца на тот момент оба родителя скончались. Помимо праздничного застолья, отец хотел преподнести сюрприз: мы наконец-то переезжаем в собственную квартиру. Как рассказала Людмила — соседка по коммуналке, которую мне удалось разыскать, — мама попросила приглядеть за мной. Просьба элементарная, тем более что малютка Даня спал крепким сном. «Люд, сорок минут, не больше» — именно столько занимала дорога от общаги до вокзала и обратно. Почему она не осталась дома со мной? Как бы там ни было, сорок минут длятся по сей день. Путь от вокзала до дома оказался фатальным. Горстка отбитых зеков, заприметившая родителей в зале ожидания вокзала, сопроводила их до автобусного парка. Тела членов моей семьи нашли утром тридцать первого декабря с ножевыми ранениями. Не пощадили никого. Стоимость четырёх жизней равнялась золотым украшениям, часам и бабушкиной шубе. Людмила выполнила просьбу матери — приглядела за мной до её приезда! Приезда на прощание в последний путь.

Толком ничего не объяснив, не проработав, меня забрали социальные работники и поместили в детский дом. Не так страшно попасть сюда с рождения — ты не знаешь, что может быть иначе. Но я знал нормальную жизнь! «Чужак», «везунчик», «мямля», «маменькин сынок» — именно такие ярлыки вешали на меня злобные малолетки. Я был виноват в своих счастливых, «домашних» пяти годах. Могу сравнить себя с выброшенным щенком. Дворовая стая не принимала меня, брехала и нападала, но и к жизни в одиночку я не был приспособлен. Воспитатели, холодные как лёд, отталкивали мои руки, не давая ни шанса оказаться в тёплых объятиях хоть кого-то из взрослых. Не поймите меня неправильно, мне хотелось спрятаться от всех детей под крылом воспитателя. Не могу сказать, что я был единственным «домашним» — приходили ребята, изъятые из неблагополучных семей. «Неблагополучников» лет до восьми чаще всего забирали родственники. А вот ребята постарше, словно миниатюрная копия родителей, уже имели зависимость от алкоголя либо наркотиков. Стоило им хоть раз-другой попасться с пакетом, полным клея, — получали билет в психиатрическую лечебницу, из которой возвращались «овощами».

Собачья стая меняла агрессивное поведение только лишь при визите «новых» родителей или благотворительных компаний. «Детишки» становились милыми, тихими, улыбчивыми. «Умеют держать зверя в узде», — думал я. Моя кандидатура в качестве приёмного сына почти не предлагалась — воспитатели продвигали своих любимчиков. Избалованный и вечно ноющий, я, словно бракованный, отматывал срок в казённом доме. Чем старше становишься, тем меньше вероятность найти семью. Да я и не хотел. Они не такие, как были. Хоть прежних смутно помню, но других не надо. Парнишку, что спал рядом, взяла на попечение многодетная пара. Спустя месяц вернулся. Били, тушили окурки. Одному Богу известно, что ещё. Спасла лишь наблюдательность соседей, вызвавших милицию на крик ребёнка. Зачем брали? Всё просто — он был источником выплат.

— Наталья Евгеньевна, а если меня возьмут и мне не понравится, я могу вернуться? — интересовался маленький я у лояльного воспитателя.

— Что значит «вернуться», Даня? Нет, не можешь. Тебя, дружок, даже спрашивать не будут… Хах, вернуться… найди ещё, кто возьмёт! — с ухмылкой проговорила она.

С живыми людьми общение не складывалось. На помощь пришли книги, потом журналы и газеты. Они «открыли» для меня ворота детского дома. Да, пусть я здесь, но голова на воле! Не буду врать, нас отпускали на прогулки и не запрещали общаться с обычными детьми на детской площадке. Но стоило лишь появиться в поле зрения мамаши-невротички, любой контакт с «этим мальчиком» прекращался. А читая, я оказывался наравне со всеми. Истории не тыкали в меня пальцем, не обижали и не убегали от меня. Я был в диалоге с автором, думал о том же, о чём и он.

Журналисты, корреспонденты, ведущие — это ли не мечта стать одним из них? Разъезды по городам и странам, приключения, события, раскрытие тайн, поднятие важных тем! Вторгнуться в разум, осветить то, что было во тьме, стать услышанным, наказать виновных и оправдать невинных только лишь словом — всё это под силу журналисту!

Я учился, точнее, пытался научиться думать не так, как все. Пытался найти смысл там, где его, казалось бы, нет. Скрытый смысл всего. Не столько важно, понадобится мне предмет или нет, сколько — «раскачать» мозг, заставить его вникать, разбираться в нюансах, тонкостях. Учителя же говорили то, что велено, и слышать были готовы только то, что положено. Шаг влево или вправо от «правильного» приравнивался к созданию «хаоса». Знаете, что они делали с такими? Конечно, знаете. Наказывали. Наказание в детском доме — особое искусство, изощрённое. Поставить в угол? Отшлёпать ремнём? Как можно.

Возмутителя порядка вместе с его группой, состоящей из пятнадцати, а то и двадцати человек, выстраивали в линейку. Мы укладывали руки на плечи друг другу и начинали приседать. Задача несложная — присесть сорок раз. Ровно столько в минутах длится урок. Но стоило кому-то оторвать пятки, опустить голову или расплакаться — счётчик обнулялся. Не стоит рассчитывать, что на этом всё. Нет-нет-нет. Виновника упражнений ждала «тёмная», а здесь уж кто во что горазд. Меня неоднократно избивали в душе. Кто бил — сложно сказать. Сперва «псины» выключали свет, накидывали что-то мягкое и били. Пары минут хватало, чтобы прибежала охрана или воспитатели, но и хватало, чтобы отключиться. Конечно же, администрация была в курсе происходящих расправ. Пресекают ли они их? Нет! Побои, унижения, оскорбления — всё это я получал только за то, что пытался думать, хотел обсудить или донести свою мысль.

Тяготы детдомовской жизни подходят к концу. Мне шестнадцать лет, я активно готовлюсь к вступительным экзаменам на журфак. Хоть детдомовским и полагается оплата обучения в вузе, к сожалению, выбор профессии остаётся за руководством. Точнее сказать, мы привязаны к определённому заведению. «Хочешь быть журналистом? Идея отличная! Ты молодец! Пойдёшь на токаря!» Ничего против не имею, но, пожалуй, без меня, я определился! Конкурс на одно место бешеный, бюджетных по пальцам перечесть. Образование, полученное в школе-интернате при детдоме, уступает обычному школьному. Это не из-за преподавателей, нет. Дело в том, что нас много, и заниматься углублённо никто ни с кем не будет. Как говорят учителя, мы отстаём в развитии от сверстников на пару лет. Когда те решают синусы и косинусы, мы осваиваем деление столбиком. Конечно, я не причислял себя к группе отстающих в развитии. Среди своих я был: гением, светилом, а ещё «долбаным ботаном», книжным «обсосом», «заучкой». Сейчас не об этом. Реальность опустила с небес на землю. Посетив день открытых дверей университета, я осознал: сюда не поступить! Оставить мечту не могу, она ведёт меня, даёт силы и желание жить. С этого дня появилось два варианта развития событий. Первый: я поступаю, живу в отцовской квартире, выпускаюсь знаменитым и востребованным специалистом. Ха-ха. Второй — я проваливаю экзамены, иду в армию, возвращаюсь, продаю отцовскую квартиру, поступаю на платной основе, снимаю жильё либо, каким-то чудом, получаю место в общежитии. А дальше уже знаменитость и востребованность. Скромные выплаты от государства на «карманные расходы» были потрачены на учебники по подготовке к поступлению на курс «Журналистика» МГУ. Словно Библию, я хранил их под подушкой.

Юрий Николаевич — руководитель одной из благотворительных организаций — не смог пройти мимо меня.

— Даня, они обязаны тебе помочь! Галина Викторовна лукавит. Есть внутренняя кухня и для тех ребятишек, кто не вникает или им всё равно, — им говорят идти туда учиться. Они пойдут туда, но ты не такой! У тебя светлая голова! — ободрял он меня. — Борись, мальчик мой, за свои права! Тебя некому защитить, ты уже взрослый! Тебе положено!

В годы моего взросления неоткуда было почерпнуть информацию о правах и обязанностях «государственных» детей. Обитатели не знали и не интересовались этим вопросом. И я пошёл ва-банк.

Галина Викторовна, наша директриса, или, как мы её называли за глаза, «мутер», и слышать ничего не хотела про журфак. Я прибежал к ней не в то время и не в то место. В кабинете проходило собрание с неизвестными мне людьми в пиджаках и строгих платьях. Ни про какое важное мероприятие, естественно, знать не знал. Постучавшись в кабинет и приоткрыв дверь, я уточнил:

— Здрасьте, можно?

Взгляды взрослых дядек и тётек вонзились в меня. «Ой-ё-ёй, вали отсюда!» — подсказывал мозг.

— Извините, — сказал я и начал закрывать дверь.

Неизвестный мне голос крикнул:

— Данилка, проходи!

«Данилка?» — прокручивалось услышанное в голове. «Кто ты, добрая женщина?» Моя физиономия вновь торчала в приоткрытой двери. Кто мог подумать, что «мутер» может извергнуть из себя что-то приятное уху.

— Можно? — переспросил я.

Гроза детдома натянула парадную улыбку и жестом пригласила войти. Под неотрывным взглядом присутствующих я нелепой походкой, мотая руками, подошёл.

— Что ты хотел? — цедила она сквозь зубы, положив руку мне на спину.

— Галина Викторовна, я не пойду учиться на токаря. Я хочу пойти на журфак. А вы сказали мне неправду. Я могу выбирать и буду! И мне положено место! — оставалось только топнуть ножкой.

Опытный руководитель не дрогнул, но я почувствовал — зацепил! Шепотки пошли по кабинету. Мужики замотали головами, как игрушечные собачки на приборной панели автомобиля. А тётки сложили губы в утиный клюв, не забыв приподнять одну бровь. Именно одну, это важно! Такая мимика часто встречалась на лицах наших воспитателей. По этим приметам можно безошибочно предсказать: грядёт буря. В этот момент ухо нашей руководительницы, словно локатор, шевелилось, выхватывая приглушённые голоса. Взбучка неминуема, Галина Викторовна!

— Даня, так ты же всё понял не так! Ты можешь хоть космонавтом, хоть хирургом, но у тебя есть предрасположенность к токарному делу, — несла чушь директриса наидобродушнейшим голоском.

— Вы говорили иначе! — настаивал я.

Её ногти моментально впились в мою спину. Она буквально взяла меня за шкирку. Ещё чуть-чуть — и проколет кожу, выдернет хребет, сожрёт мясной мякиш назойливого Данилки. Я издал тихий стон от боли.

— Я потом к тебе зайду, — то ли угрожала, то ли выпроваживала она.

Второй раз повторять не надо. Для меня «совещание» закончилось. Я вылетел в коридор с чувствами, доселе мне неизвестными: «ПОБЕДА», «СПРАВЕДЛИВОСТЬ», «ЖИЛКА ЖУРНАЛИСТА!» Да, чёрт побери, СЧАСТЬЕ! ВОТ ОНО!

Процесс пошёл! Я сообщил Юрию Николаевичу о моей первой победе в борьбе за светлое будущее. Он сиял и лишь подбадривал меня. Галина Викторовна отправила запрос в вуз, и уже через месяц я был приглашён на подготовительные курсы! У них даже нашлись квоты на бюджетные места, есть общежитие! Я смогу сдавать квартиру отца, отдаться образованию, не отвлекаясь на подработки. От меня требовалось только усердие. Я нагонял своих сверстников по уровню знаний! День и ночь — учёба! До вступительных экзаменов восемь месяцев. Я почти готов!

Но месть — это блюдо, которое подают холодным. Солнечным пятничным утром Галина Викторовна вызвала меня к себе. Не чуя беды, я явился по зову. Помимо неё в кабинете сидели мужчина и женщина, больше похожие на строителей. Пару лет назад нам клали плитку, и рабочие были все перемазаны побелкой, цементом и какой-то белой ерундой, вечно уставшие и утомлённые. Именно такими были визитёры.

— А вот и наш Данечка пришёл! — подскочившая с места «мутер» известила чумазых.

— Доброе утро! — поздоровался я в полном непонимании.

— Ну что, сын! Давай знакомиться, — сказал мужчина, оборачиваясь ко мне.

Директрису распирало. Она обмахивала себя ладонями, делая вид, что растрогана развернувшейся перед ней картиной. Слёзы «счастья», естественно, не обмыли её размалёванные глаза, зато адский огонёк мелькал. Спросите, в чём подвох? Сейчас расскажу.

Сирота — это особый статус. Ребёнка можно взять в опеку, в моём случае — попечительство, так как я уже старше четырнадцати лет. Ну, неважно. Тогда за ним закрепляются все льготы и выплаты. Попечителям тоже полагаются бонусы, то есть человек берёт на себя обязанности воспитателя. А можно усыновить…

И знаете, что сделали «новые родители»? Они усыновили меня за месяц до семнадцати лет. В эту солнечную зимнюю пятницу я лишился всего! Дело в том, что «усыновлённый» утрачивает права сироты. Никаких льгот, никаких квот и плат за обучение. А самое страшное — ребёнок теряет права на имущество биологических родителей, в том числе право наследования. Эти чумазые твари лишили меня трёхкомнатной квартиры отца! А ради чего? Как выяснилось позже, ради единовременной выплаты и постановки в очередь на расширение жилплощади. Проще говоря, год они меня потерпят — и до свидания. Всё, на что я могу претендовать, — доля в квартире. И знаете, что ещё? Я третий ребёнок в семье. Эта доля ничтожно мала! Помимо всего прочего, из столицы меня забирают в регион, более чем в пяти часах езды от университета, чьи двери для меня теперь закрыты навсегда.

Конечно, директриса ликовала! Урыла, сопляка. На тот момент я уже знал: отказаться никак. Тебя усыновили — всё. Хочешь не хочешь, выгодно тебе это или нет. Прости, парень. Свершилось то, о чём мечтает каждый детдомовец. Тебя усыновили, поставив крест на будущем, обесценив пережитое в детдоме. Воспитатели в этот же день организовали «выпускной». Первый и последний раз эти «люди» улыбались мне, обнимали, целовали, как родного. «Для кого они устроили это шоу? Для меня? Мне не надо! Для „чумазых“? Судя по тому, как они нервно трутся у машины, поглядывая на часы, им тоже не надо!»

Директриса держала мои вещи. Поджидала у выхода.

— Ну что, Даниил, поздравляю тебя! Ты получил то, что тебе положено, — протягивая сумку, с мерзкой улыбкой проговорила она.

— Вы испортили мне жизнь.

— Я преподала тебе урок! Не суй свой нос куда не следует.

— Мы с вами ещё поговорим, — сдерживая слёзы, промямлил я и добавил, зачем-то: — На равных.

Это были последние слова, произнесённые в стенах детдома. Погрузив единственную сумку в багажник серебристой Lada Samara, «новый папа» Олег попросил поторопиться в путь. «Новая мама» Даша села спереди, а я погрузился в тяжкие думы на заднем сиденье.

Как писал Михаил Булгаков: «Только через страдание приходит истина». Я хотел понять, для чего всё это со мной происходит, в чём эта истина?!

Моим новым домом стал город Ржев. Приехали мы глубокой ночью. За почти шесть часов пути толком не познакомились. «Мать» и «отец» переговаривались между собой. Такое чувство, что не человека забрали, а везут старый пылесос, взятый бесплатно у знакомых. Чужие друг другу люди. Куда-то едем, зачем-то, непонятно зачем. Лишь изредка «отец» смотрел в зеркало заднего вида, кивал и подмигивал. «И что это может значить?» — пытался догадаться я.

«Мать» говорила одно и то же: «Как дела?», «Скоро приедем», «Не устал ещё?», «Голодный, наверно?» и в таком духе. Я не особо болтлив. Казалось бы, да — будущий журналист, а молчун! Её фразы пропускал мимо ушей, слышал, но не реагировал. Смотрел в окно на пролетающий пейзаж. Наверно, у многих бывает состояние полнейшего опустошения, когда ты лишь оболочка. Сейчас то самое чувство. К чему стремился и что имел — всё перечёркнуто, уничтожено, растоптано!

«Знает ли этот пентюх, что испортил мне жизнь? Или эта, теперь уже многодетная, дама? Если сейчас его занесёт и мы влетим под фуру, я ведь снова осиротею? И тогда что? Мне вернут то, что отняли, или я стану наследником этих двух?» Переваривая эти прекрасные мысли, я созрел план дальнейших действий. Прожив в детдоме одиннадцать лет, я видел многое. Видел, как уходили и возвращались дети. Знал, что от них вновь отказывались, и знал за что. Если я не могу отказаться от них, значит, они откажутся от меня. И тогда, получается, мне вернётся всё, что было?

Юридических знаний не было абсолютно. Спросить не у кого. Но и плыть по течению не хочу!

По приезде меня мог ожидать плакат с приятными словами, приклеенный на входную дверь, праздничный стол, накрытый разными вкусностями, друзья и близкие семьи, с трепетом ждущие появления нового члена семьи. Всё это и многое другое снилось мне неоднократно. Но жизнь — не сон! Раскладушка на кухне старенькой хрущёвки, застеленная залатанным постельным бельём, встречала хозяина. На столе — тарелка с бутербродами и уже остывший чай. Квартира в состоянии ремонта, который, как выяснилось позже, делали больше двух лет.

— Давай-ка, кушай и спать. Завтра со всеми познакомимся, — сказала «мама» Даша и ретировалась в ванную комнату.

— Тебе чего-нибудь принести? — спросил «папа».

«Чего принести? Верни МЕНЯ ОБРАТНО!» — кричало сознание. А я молча прошёл на кухню.

Небольшая квартира располагалась на первом этаже. На окнах — решётки. «Совсем как в психбольнице», — подумал я. Маленький коридор, где мы едва втроём разместились друг за другом, завален строительными материалами: банками с краской, плёнкой, обоями и Бог знает чем ещё. Справа от склада-коридора — туалет, ванна и кухня, слева — две комнаты с закрытыми дверями. Ознакомительной экскурсии не требовалось. Моё койко-место обозначили, не дав даже времени снять пуховик.

Бросив сумку под раскладушку, сняв с себя детдомовскую одежду, я улёгся. Есть в кровати всегда было строжайше запрещено, но теперь-то я «дома». Обветрившиеся бутерброды исчезали один за другим. Чем меньше еды оставалось, тем больше хотелось спать. Окна кухни, как, впрочем, и всех комнат, выходили на железную дверь подъезда. Измученный переживаниями, сменой места и вообще всем происходящим, я подпрыгивал от грохота двери, а потом старательно пытался заснуть вновь.