Любовь по договоренности

Писателем быть плохо. Потому что надо постоянно писать. Даже тогда, когда совершенно не хочется. И еще тогда, когда ничего не хочется вообще. В принципе. Могут спросить: «Кто тебя заставляет?» Да никто! Даже редактор моего издательства не в силах заставить меня писать. Она лишь может сказать: «Ну вот как работать с автором, у которого проблемы с вдохновением?» Что надо понимать так: «Стоит мне только свистнуть, и набегут новые авторы, у которых с этим делом все в порядке! Свято место пусто не бывает!» И еще! Как говаривал отец народов: «Нэзамэнимых людэй у нас нэт!» В общем, у современных писателей не может быть проблем с вдохновением. Потому что они должны писать не в состоянии вдохновения, а на постоянной основе. Это ж у них работа такая! Например, инженер или учитель, или даже продавец моющих средств – они ведь не ждут вдохновения, а идут и работают каждый день от звонка до звонка. Вот и писатель должен… Впрочем, не писатель, а, как я помянула выше, – автор. Это раньше были писатели, штучный товар… Толстой, например, или Достоевский… Теперь авторы… Нет, писатели тоже, конечно, есть, но они где? Они заняты номинированием на Букера или еще какую-нибудь престижную премию. А пока писатели заняты, народу ж надо что-то читать. И вот тут выплывают авторы! То есть мы! Когорта! Пятая колонна! А что? Вдруг мы когда и ударим с тыла? Некоторые наши романчики вполне можно считать диверсией в стане великой отечественной литературы. Шпионажем мы, конечно, не занимаемся, ибо некогда: пять-шесть книг в год – это вам не шутки! Но саботаж иногда случается. Сегодня я нахожусь в состоянии саботажа, то есть злостно уклоняюсь от работы при соблюдении видимости ее выполнения. Как? Очень просто. Для редактора я пишу роман. На самом деле я его не пишу. Когда запишу – не знаю. Но не сегодня.

Сегодня я еду в гипермаркет «Всё!». Да, в магазин с таким самонадеянным названием. Думаю, что там действительно найдется все, что мне нужно. Запросы у меня самые непритязательные. Еду в маршрутке. В «Газели». Вы удивлены? Думали, что все писатели ездят на «Лексусах»? Ха! Ха! И еще раз – ха! Наивные вы люди, читатели! Как я вам уже доложила выше, не всякий автор – писатель! Не всякий писатель – автор! Ну… в том смысле, что своих произведений он, конечно, автор, но не более того. Авторы – особый род людей. Это ломовые лошади отечественной популярной литературы. Попсы, проще говоря. Массокульта. А жрецы массокульта и должны ездить в «Газелях», чтобы быть поближе к тем самым массам, для которых пишут. Я и одета соответственно. Черный пуховик в талию с опушкой по краю капюшона. Опушка из крашеного песца. Черные джинсы. Черные же шнурованные ботиночки на небольшом каблучке. Чтобы ноги не устали бродить по гипермаркету. В общем, я незаметная. Никто никогда не подумает, что я писательница. Однажды, не дождавшись, когда мне из издательства пришлют авторские экземпляры по почте, я купила собственный роман в магазине. Это было в самом начале моей литературной деятельности. Ткнув пальцем с кургузым ногтем в свой мааааленький портретик на «спине» книжки, где меня и родная мама не узнала бы, я сказала продавщице: «Это я!» Та, смерив меня презрительным взглядом, даже не удосужилась ответить. Еще бы! Писатели свои книги не покупают! Зачем это им? Писателям их литагенты авторские экземпляры в клювах приносят сразу после выхода. А вот авторам… особенно в начале карьеры… собственные книжки ой как нужны! Прямо не дождешься! Надо ж всем подарить: и друзьям, и родственникам! Хотя, например, мои друзья и родственники до моих книг не очень и охочи. Дамские романы – это моветон в хороших кругах. Вот если бы подруга писала интеллектуальную прозу, таким знакомством можно было бы и блеснуть, а про дамскую беллетристку лучше вообще помалкивать. Даже детективы котируются куда выше. А романы про любофф – это примитив, для узколобых молоденьких блондинок и брюнетистых старых дев на вечном выданье.

Вот я и еду в «Газели» в магазин. Поскольку он гипермаркет, то там, наверно, и книжный отдел имеется. Посмотрю, есть ли мои книги. Их почему-то вечно нет. Я часто захожу в книжные магазины. Из интереса. Не обнаружив своих книг на полках, подхожу к продавщице и спрашиваю:

– У вас есть романы Анастасии Кузнецовой?

– Посмотрим, – обычно отвечает продавщица, потому что ни мое лицо, ни фамилия Кузнецова ей абсолютно ни о чем не говорят. Она лезет в компьютер и через пару минут сообщает: – Было два экземпляра «Любви по блату», но уже нет.

Если вы считаете, что это я придумала такое название, то здорово ошибаетесь. Названия придумывают издательства, которые уверены, что «Любовь по блату» вызовет куда больший читательский интерес, чем, например, «Мужененавистница» или «День синих занавесок», мои родные, выстраданные названия. Мне кажется, что «Мужененавистница» – ничуть не хуже такого классического варианта, как, допустим, «Герой нашего времени». Да! Чем мужененавистница не герой нашего времени? Еще какой герой! Или вот есть такое всем известное произведение «Обрыв». Или «Обломов». Нам же, авторам, ни за что не позволят назвать свой роман, к примеру, «Синюкова», или «Мария Сидорова», или хотя бы «Кортик». «Занавески» тоже не сгодились… А между прочим, я сама скорее заинтересовалась бы занавесками, чем любовью по блату, но… может, издательству лучше знать, что купят, что нет.

На самом деле я вовсе не Кузнецова. Я Осипчук. Да, Анастасия Николаевна Осипчук. Но авторы – они не писатели, а потому должны иметь псевдонимы. Русские, поскольку являются винтиками и гаечками русского издательского бизнеса. Осипчук нынче фамилия заграничная, а потому мне пришпандорили Кузнецову. Без отчества. Да. Даже в выходных данных книги вы не найдете отчества Анастасии Кузнецовой. У нее никогда не было отца, потому что ее родило издательство! Сразу взрослой дамой в крашеном песце. Впрочем, русские фамилии были в моде в качестве псевдонимов, когда я только начинала свой путь в литературу. Нынче перешли на такие пафосные и звучные, как Дорн-Гаше, Тренц-Але и им подобные. Я поторопилась к раздаче, а потому быть мне вечно Кузнецовой.

Хотя опять-таки никто не заставляет меня ею быть. Я вполне могу выкинуть эту Кузнецову из головы как страшный сон, навсегда вернуться в ипостась Анастасии Осипчук и отправиться, например, преподавать русский язык в школу. А что? Мое филологическое образование это позволяет. И ведь никто никогда не заподозрит, что Кузнецова и Осипчук – одно и то же лицо…

– Разрешите… – Мужской голос прервал мои размышления на особо трагическом месте, когда мне уже сильно хотелось всплакнуть над собственной вдребезги разбитой жизнью.

Я оторвалась от заоконного городского пейзажа, на который бессмысленно пялилась, прибрала под сиденье свои не слишком длинные ноги и уставилась на вошедшую в «Газель» пару. Мужчина и женщина пытались удобно расположиться прямо напротив меня. Лицом к лицу. Не друг к другу, а ко мне. Вообще-то я терпеть не могу сидеть с кем-либо нос к носу, но особенного выбора нет, когда садишься в маршрутку не на кольце. Одно свободное место, правда, еще было, но рядом с бабусей, которая везла на своих остреньких коленках синюю эмалированную кастрюлю, из которой во все стороны топорщило ветви невероятно густое домашнее растение неизвестного мне вида. Сидеть в этом кусте мне не улыбалось. И вот теперь я не могу вытащить свои нижние конечности из-под сиденья, поскольку пространство, предназначенное для ног, плотно занято четырьмя чужими.

Если б я была нормальным человеком, то, все же с горем пополам угнездив собственные ноги между соседскими, погрузилась бы обратно в прерванные думы или в какие-нибудь другие, более приятные. Впрочем, нет! Более приятные – это не мой профиль. Я люблю расковыривать свои раны и упиваться болью. Ментальность такая. В страданиях – особая драматургия. Радость – она глупа и быстротечна! Из нее роман не слепишь! Да, вы, которые еще никогда не читали книг Анастасии Кузнецовой, правильно догадались: я пишу с уклоном в достоевщину. В самом худшем смысле, который вкладывают в это понятие. Непременные атрибуты моих романов – слезы, заломленные руки, самокопание, самобичевание и ужасно несчастливое стечение обстоятельств. Меня часто ругает редактор. Она говорит, что читательницам нужны светлые и счастливые истории любви, потому что страданий и в жизни хватает. Да, ругает, но почему-то принимает мои опусы… Может, читательницы все же не прочь утвердиться во мнении, что не только они так несчастливы в этой жизни. Сотни других женщин вокруг находятся аккурат в таком же состоянии, а потому несчастливость – один из вариантов нормы. После этого осознания им, читательницам, возможно, легче жить. В тесной компании с другими, такими же. Плечом к плечу. Ноздря в ноздрю. Строем. Пятой колонной!

Итак, нормальным человеком я не являюсь, а потому начинаю разглядывать сидящую передо мной пару с корыстными целями. Возможно, сделаю их героями того романа, который якобы пишу, хотя в действительности еду в гипермаркет «Всё!». Вот он, положительный момент моей безвестности! Обратная, так сказать, сторона медали! Никто и никогда не подумает, что сидящая рядом женщина замышляет что-то недоброе, а именно собирается без всякого спросу вставить соседей-пассажиров в книжку! Ну… это ваши проблемы, господа читатели! Читали бы мои романы поактивнее, я ездила бы в «Мазде», а не в общественном транспорте и высасывала бы свои книжки из пальца. А так они из жизни.

Так что там с моими попутчиками? Они явно являются супругами. На безымянных пальцах их правых рук тускло поблескивают одинаковые золотые обручальные кольца. Не новые, здорово уже пообносившиеся. Тоже мне – благородный металл! Вечно весь в царапинах. В качестве обручальных есть смысл покупать кольца с алмазной гранью или, на худой конец, усыпанные бриллиантами, тогда никто не догадается, что в браке вы состоите уже изрядное количество лет. У меня, правда, вообще нет кольца, хоть и замужем, но я – не образец. Ни для подражания и ни для чего другого.

Супруги, несмотря на поистрепавшееся золотишко, нежных чувств к друг другу, видимо, не растеряли, поскольку то и дело соприкасаются руками в своих тусклых кольцах. То мужчина сожмет ладонью кисть жены, то ее пальцы, выскользнув, принимаются гладить руку мужа. В общем, есть на что приятно посмотреть, как любил говаривать старшина Васков.

Внешности супругов тоже нестандартные. Но только рядом друг с другом. По отдельности каждый из них довольно зауряден, вместе же они являют собой весьма странный союз. Такое впечатление, будто мужчина и женщина соединились как бы от противного. То есть все, чего не хватало каждому в собственном образе, он нашел в супруге. То, что брюнет увлекся блондинкой, разумеется, никого удивить не может. Мой муж – брюнет, женатый на брюнетке, пропустить мимо себя блондинку не в силах. Даже если идет по улице со мной. У мужа голова сама собой поворачивается вслед белокурым волосам. Он над ней, своей головой, в этот момент совершенно не властен, а потому я не обижаюсь. Мне только всегда интересно, почему женщины так не ведутся на блондинов. Невозможно представить брутального мачо со светлыми волосами? Да, это внешний признак горрррячих северных парней угрофинской группы. Ну тех, которые из анекдотов. Хотя… про блондинок тоже тьма анекдотов… Впрочем, оставлю белокурых красоток мужчинам!

У женщины, которая сидит передо мной, большие серые глаза с легкой голубизной. Они выпуклые, как у стрекозы. Впечатление стрекозиности особенно усиливается из-за соседства с глазами супруга, небольшими, глубоко посаженными, с темно-карей радужкой, в которой теряется зрачок. Наверно, такие глаза были у муравья. Того самого, что изрек: «Так поди-ка попляши!» Возможно, пока Крылов Иван Андреевич не видел, тот муравей тоже держал за лапку свою стрекозу и даже поглаживал ее в точности, как это сейчас делает мой попутчик, а потом послал плясать. Многие мужчины так поступают.

И вообще этот чужой супруг похож на муравья. Он какой-то весь темный. И дело даже не в одежде, которая черная. Мужчина – смуглый брюнет. Стрижка очень короткая, ежиком. Я на его месте не стала бы так стричься, потому что этот ежик демонстрирует окружающим абсолютно все неровности черепа. Хотя… может быть, так и задумано… Череп у гражданина выдающийся, бугристый, шишковатый. Не помню, писал ли что-нибудь про шишковатость Ламброзо, но я на его месте написала бы. Почему-то муравьиный мужчина кажется мне умницей, доказательством чего и являются бугры его черепа. Но поскольку я пока на своем месте, просто продолжу описание чужого супруга. Сквозь короткие темные волоски проглядывает очень блестящая кожа, которая особенно туго натянута на лице. Она обтекает лоб, чуть нависший над глазами, почти не защищенными бровями, ибо та редкая поросль, что призвана их изображать, ни от чего защитить не может. И если, трудясь на каком-то поприще, например, на заготовках припасов на зиму, этот муравей обильно вспотеет, пот, благополучно минуя жалкие, редкие ости бровей, затечет ему в самые муравьиные глазки. Далее, масляно блестя, кожа обтягивает выпуклые азиатские скулы и спускается во впадины щек. Да! Не обтекает выпуклости, а именно спускается во впадины! Там, в щечных впадинах, она покрывается легкой щетиной, от чего вовсе не перестает блестеть. Плотно укрыв выпуклый, острый подбородок, кожа резко обозначает еще одну выпуклость – не менее острый, подвижный кадык – и благополучно спускается за расстегнутый ворот рубашки стального цвета, выглядывающий из-под черной кожаной куртки.

Я так подробно задержалась на лице мужчины, чтобы показать, что тип выбранной им в супруги женщины абсолютно другой. Она белокожа и натурально светловолоса. Волосы завиты в многочисленные кудряшки. Именно многочисленные. Каждая из них изготовлена отдельно и существует как бы сама по себе, но в абсолютной гармонии с остальными. В общем, на голове муравьиной подруги хорошо продуманный и художественно организованный хаос. Ее крупное, круглое лицо кажется неприятно плоским. Возможно, только в соседстве с выразительными выпуклостями и впадинами мужниной головы. Вероятно, если б я сначала рассматривала женщину, то решила бы, что у мужчины неприятно безгубый рот. Теперь же мне кажется, что губы его супруги интенсивно цикламенового цвета чрезмерно выпуклы и неестественно вывернуты, будто накачанные ботоксом.

Я представила, как супруги целуются, и с трудом удержала улыбку. Впрочем, с чего я взяла, что они испытывают с этим делом какие-то затруднения?! Возможно, данный муравей долго искал стрекозу с такими соблазнительными губами. Не зря же медийные тетки впрыскивают себе только что всуе помянутый ботокс. Наверно, такие губы нравятся всем мужчинам без исключения: и безгубым, и с приличного размера собственными губами. Мне тут же очень захотелось вытащить зеркальце и еще раз взглянуть на свои губы. Порыв сдержала, ибо очень хорошо их представляю: весьма средних размеров, ничем не примечательных очертаний, вслепую намазанные в лифте нейтрально-коричневой помадой.

Я как раз думала о том, что в следующий раз тщательно нарисую себе губки дома, когда зеркальце вдруг вытащила женщина и принялась что-то разглядывать в своем глазу. Похоже, в него залетела соринка. Муж тут же принял деятельное участие в деле извлечения инородного предмета, а именно: поддерживал зеркальце, с беспокойством вглядывался в лицо супруги и изображал собой общую заинтересованность происходящим и даже тревогу. Мой муж в подобной ситуации буркнул бы что-то вроде: «А нефиг глаза мазать!» и принялся бы рассматривать… да вот хотя бы бабкино растение, выразительно трясущее ветвями, предоставив мне возможность самой справиться с мусором в очах.

Не успела я как следует расстроиться по сему поводу, как женщина отвела руку от лица и, ткнув зеркалом в бабку, выдохнула:

– Боже! Маринка!

Поскольку рядом с нами, кроме старушки с острыми коленками, не наблюдалось ни одной особи женского пола, я с недоумением посмотрела на супругов. Оба враз очень одинаково испугались, чем подтвердили мнение, что много лет прожившие вместе люди делаются в чем-то похожими друг на друга. Потом они совершили весьма странные действия. Мужчина поднял воротник своей куртки и даже попытался в ней как бы утонуть лицом, а женщина сняла с шеи скользкий шелковый шарфик цвета осенних листьев и не без труда повязала им голову, тщательно укрыв округлости щек. Обоим, вдруг одномоментно утратившим интерес друг к другу, явно хотелось сбежать, но, видимо, ринуться на выход по какой-то причине супруги не могли и чувствовали себя запертыми в маршрутке, как в мышеловке. Они и сидели напротив меня, словно две подопытные лабораторные мыши, которым вкололи парализующий препарат.

В этот момент «Газель» остановилась, и в нее вошла женщина. Она оглядела салон в поисках свободного места. Как я вам уже доложила, оно было только одно – рядом с бабулей и растением в синей кастрюльке. Женщине пришлось сесть прямо в этот терновый куст. Кое-как устроившись на не слишком удобном месте, пассажирка выглянула из-за ветвей и, небрежно осмотрев салон, остановила глаза на паре, сидящей напротив меня.

Несмотря на громкое урчание транспортного средства, глухие звуки, доносящиеся с улицы, хныканье малыша с переднего сиденья, в нашем микроотсеке все как бы онемело и окаменело. Бабулька с растением боялась пошевелиться, чтобы соседка, которой неудобно сидеть в кусте, не устроила сцену и не выкинула бы ее вместе с этим кустом из маршрутки. Я переводила взгляд с супругов на новую пассажирку, которой те явно опасались, и обратно. Мужчина и женщина, как уже было отмечено выше, застыли, по-прежнему изображая полную индифферентность друг к другу. Остальные наши попутчики полностью погрузились в себя, и происходящее их не интересовало. В общем, немая сцена. Гоголь отдыхает. В самом деле, что есть переживания какого-то почтмейстера, превратившегося в вопросительный знак, или Коробкина с его прищуренным глазом и едким намеком на городничего, или самого городничего с распростертыми руками и запрокинутой назад головой по сравнению с ужасом, изобразившимся на лицах супругов и только что вошедшей в маршрутку женщины, в полном безмолвии глядящих друг на друга? Именно в этот момент я поняла, что Николай Васильевич перестарался с позами: они слишком вычурны. Мои попутчики сделались бесформенными, аморфными, не способными вообще ни на какие позы. Я как-то разом все поняла про них. Супруги – вовсе не супруги, несмотря на одинаковые обручальные кольца! Да они и не одинаковые! Сейчас я совершенно явственно вижу на кольце мужчины два крохотных бриллиантика или, может быть, фианита. На кольце женщины, полускрытой ветками бабкиного растения, точно такие же блестючки. Я их очень хорошо могу рассмотреть, потому что правой рукой пассажирка схватилась за горло, будто ей стало трудно дышать. И эта женщина по имени Марина куда больше подходит мужчине, чем блондинка. Марина смугловата, черноволоса, и, как мне кажется, умна. Впрочем, блондинка, возможно, тоже не лыком шита. Откуда мне знать?

Да, наверное, и блондинка не дура, потому что не проронила ни единого звука. Все трое оказались хорошо воспитанными людьми, которые явно не хотели демонстрировать посторонним характер своих отношений. Они молчали, хотя я понимала, что каждый внутренне если и не кричит, то стонет. На лице Марины застыла гримаса болезненного удивления. Было совершенно очевидно, что от собственного мужа, который прилежно носит обручальное кольцо с бриллиантиками или фианитами, она такого предательства никак не ожидала. На лице блондинки явственно читалось выражение «Все пропало!» Нет не так. «ВСЕ ПРОПАЛО!!!»

Я осторожно перевела взгляд на неверного мужа. Его глаза, еще сильнее запавшие, были закрыты, щеки втянулись сильнее и, как у Дон Кихота, будто целовались изнутри друг с другом. Лицо изображало усталость крайней степени. В общем, этот персонаж моего будущего романа гораздо лучше смотрелся бы в гробу на кружевной подушечке и с руками, сложенными на груди, нежели в салоне общественного транспорта. Я поняла блондинку. У нее, похоже, действительно все пропало. То, что любовник гладил ее ручку и трогательно поддерживал зеркальце, не значит вообще ничего. Просто в тот момент ему так хотелось – и все! Но и Марине ничего хорошего наверняка не светит. Скорее всего, этот муравьиный Дон Кихот уйдет и от жены, и от любовницы в поисках лучшей доли. Господи! Да зачем мне писать про них роман?! Зачем переживать за этих людей, с которыми я совершенно не знакома?! Как хорошо было просто ехать в маршрутке в гипермаркет «Всё!» и смотреть в окно. Созерцать окружающее, так сказать, не напрягая мозговые извилины. Конечно, я несколько печалилась о собственной никчемной писательской судьбе, но думы эти привычные, а потому где-то даже сладкие. Теперь же я просто не знаю, куда девать глаза, потому что все поняла про своих попутчиков и, по совершенно непонятной причине, чувствую себя виноватой. Отвратительное, я вам скажу, состояние.

И в этом состоянии вины я ехала до самого гипермаркета. Остальные пассажиры наверняка направлялись туда же, иначе не забрались бы в эту маршрутку. Полно и других. Только вот непонятно, куда бабуся потащит свою кастрюлю. Впрочем, возле магазина, конечно же, есть и жилые дома.

Когда наше транспортное средство остановилось, первым со своего места поднялся Дон Кихот. Еще бы! Он же так устал и ехать, и мысленно объясняться с двумя женщинами попеременно. Ему, само собой, требовался отдых. Вслед за ним припустил юркий мужичонка, сидевший впереди Марины. Я с неудовольствием отметила, что на капюшоне его куртки точно такой же крашеный песец, как у меня. Один в один. Потом встала Марина. Понятно, ей хотелось быть впереди любовницы мужа хотя бы на выходе из маршрутки. За Мариной сорвалась с места несколько подзадержавшаяся на старте жена мужичка в крашеном песце. С ворчанием: «Вот никогда не подождет…» она вывалила в проход свое очень круглое тельце, запакованное в блестящую искусственную кожу цвета давленой вишни. Затем с самым понурым видом пошла к выходу блондинка, так и не снявшая с головы нелепо повязанный шарф осенних тонов. Тут наконец из своего угла выпросталась бабуся и, отчаянно руля кастрюлькой с разлапистым растением, смачно хлеставшим сиденья ветками, потрусила за блондинкой. Ну а уж следом отправилась и я.

– А что у вас за цветок? – зачем-то спросила я бабульку. Наверно, для того, чтобы отвлечься от мыслей о только что происшедшей на моих глазах семейной трагедии.

– Это, доча, гибискус… китайская, стало быть, роза… – охотно отозвалась владелица кастрюльки. – Что-то не цветет, зараза…

Гибискус, китайская роза… Хорошее название для романа. Хотя издателям наверняка больше понравилось бы что-то вроде «Любви в гибискусах». О господи!!! Ну что я все о романах да об издателях! Будто подумать больше не о чем! Пожалуй, я не стану искать книжный отдел! Да провались он! Все равно там нет моих книг! Или они выложены на стойки вместе с переводами зарубежных love story в ядовито-розовых обложках, на которых брутальный мужчина в расстегнутой до пояса рубахе, похожей на исподнее белье мушкетера, лезет за корсаж красотки типажа Анжелики – маркизы ангелов. Хотите спросить, что изображено на обложках моих книг? Да почти то же самое… Только позы поскромней, женские корсажи без архаичной шнуровки и мужички не так сильно расстегиваются.

В общем, наплевать мне на мои же собственные книги, на издателей и даже на ту троицу из маршрутки, которую я собиралась вставить в новый роман. Нет новым романам! Хотя бы на сегодняшний день! Отправлюсь-ка я лучше в кафешку. Вон в ту, которая называется «Осенний блюз». Нормально. На дворе осень. И настроение у меня почти блюзовое. Интересно, а летом они переделывают вывеску на «Летний блюз», а зимой – на «Зимний…»? Или так и живут в своей осени круглый год? Впрочем, какое мне до этого дело? Может быть, владельцы кафе по какой-то причине так же не властны над названием своего заведения, как я над названием собственного романа… О боооже! Опять я о своих баранах!!!

А заведеньице-то и впрямь осеннее, да! Интерьер быстро не сменишь, как вывеску. И правильно! Знойным летом, наверно, приятно посидеть среди осенних листьев и под игриво развешенными над столиками самыми обычными зонтами. А зимой, возможно, радуешься тому, что зима – это вам не мокрая, слякотная осень. Весной зонты и желтые листья напоминают о том, что все в мире преходяще, и несмотря на то, что сирень, к примеру, только что распустилась, она непременно завянет в самом скором будущем, потом отцветут тюльпаны, следом какие-нибудь ноготки, а после пойдут грибы, а с ними и дожди… Хотя нет, сначала дожди, затем грибы… Но дела это никак не меняет.

Я выбрала столик у окна в той половине зала, где можно курить. Когда я не курю, меня злит, что теперь во многих заведениях в одной стороне курят, а в другой – нет. Можно подумать, что дым из одной половины не попадает в другую! Чушь собачья! Но когда я курю, мне плевать на то, что мой дым красивой струйкой плывет на соседнюю половину. Кому не нравится, пусть ищут кафе, где курить запрещено. Кстати, гораздо труднее найти не то кафе, где не курят, а такое, где не висит на стене плазменная телевизионная панель, в которую пялятся скопом все работники заведения. Поскольку они, работники, обычно постоянно курсируют по залу, то, чтобы слышно было каждому и отовсюду, врубают громкость на полную мощность. Бесполезно просить, скажем, бармена уменьшить звук. Он уменьшит, конечно, но официантка, выплывшая из кухни с подносом в одной руке, тут же свободной рукой снова врубит звук по полной. Еще бы! Находясь на кухне, она прослушала, сколько стоят резиновые сапоги в розовых розах, которые легко купить в «Магазине на диване», а значит, можно заказать их прямо сейчас, отставив в сторону поднос с чужим заказом и несколько раз нажав на кнопки мобильника.