Динамическое равновесие

Стоило Люте переступить порог, как ее подхватили и прижали к стене.

– Дорогая, я уж думал, ты не появишься…

…едва не задохнувшись от крепкого винного духа, она слабо пискнула и подумала, что, возможно, идея ее была не столь уж хороша. Темнота скрывала лицо мужчины, но не его хрипловатое учащенное дыхание.

– Извиниться не собираешься? – он игриво прикусил ухо и выругался, когда на зубах заскрежетали матушкины сапфировые серьги. Хоть бы не поцарапал в пылу-то страсти… – Что за…

И Люта решилась, она обвила шею – весьма себе массивную шею с жесткой стойкой воротничка – подтянулась и губами коснулась губ.

…нет, целоваться она умела, во всяком случае так утверждал кузен, который, собственно говоря, и выступал в роли наставника, но занятие это категорически Люте не нравилось, особенно, когда кузен язык в рот засовывал. Но ради дела и собственного светлого будущего, которое требовало решительных действий, она потерпит… хотя… этот, скрытый в темноте, целовался много лучше кузена… определенно, лучше…

…главное, что пузыри в рот не пускал.

…и слюни тоже.

А волосы у него кололись. И на затылке дыбом…

– Ты кто? – спросил мужчина, отстранившись. Холодный нос его скользнул по щеке Люты, по шее ее, замерев на пульсе.

– Какая разница? – она надеялась, что произнесла это достаточно уверенно.

– Действительно, никакой… а ты пахнешь вкусно.

Он елозил носом по горлу Люты, и все сильней вжимал ее в стену. Этак или стена затрещит, или, что вероятней, ребра Люты.

– Вкусная… маленькая только.

Не маленькая, а изящная! И нечего ее за губу кусать, не то, чтобы больно, но… Он отстранился и на руки подхватил.

– Маленькая… и легкая…

Квадратные пуговицы его кителя едва не расцарапали нос.

– Надеюсь, ты любишь музыку?

Люта кивнула: любит, но не конкретно в данный момент времени, а вообще, глобально, так сказать.

– …и не станешь возражать против клавесина?

Клавесин? Вот зачем им сейчас клавесин?! Он что, играть собрался? Это, конечно, безумно романтично, но Люта не для того сюда пришла… а… вряд ли хозяева дома обрадуются, что на их клавесине сидела Люта… неудобно, кстати, скользко… и… и этот юбки задирает…

Мамочки!

Она, конечно, собиралась пасть морально, но не так, чтобы сразу… и чтобы физически. Падать физически Люта морально не готова.

– Какие милые ножки…

…и туфелька упала на пол.

Под клавесин.

Почему-то клавесин было очень и очень жаль, и еще себя… этот схватил за ногу и держит. И вторую держит, разул, гладит ступни. Щекотно! Главное, не лягнуть и не рассмеяться, а то неудобно получится, он-то старается как… Люта зажмурилась, но не сдержала сдавленный стон.

– Какая ты…

Ступни оставили в покое, но лишь затем, чтобы пощекотать под коленкой. Нет, он определенно испытывает терпение Люты… а выше коленки лезть зачем… и панталоны не надо трогать!

Не надо трогать панталоны!

– Не спеши, маленькая, – нежно пророкотали на ухо, правда, сережку грызть не стали, что уже хорошо. И плохо, ужасно плохо, что панталоны все-таки куда-то пропали. Нет, Люта представляла, что пропали они не сами по себе, и нынешняя ситуация в принципе способствовала исчезновению, но чувствовала себя на редкость глупо.

На клавесине.

Без панталон… и этот в ухо сопит… опять полез целоваться.

А терпение-то на исходе… и где, спрашивается, матушка, которая всегда появляется крайне не вовремя. Этак, глядишь, одними панталонами дело не обойдется!

Но все-таки он хорошо целуется… вкусно. И запах терпкий сильный кружит голову… или не запах, а корсет затянули слишком туго? О корсете почему-то думать не хотелось… и вообще не хотелось думать.

…вот только руки его…

…нет, ему что, больше девать их некуда?

– Милые чулочки…

Милые. Люте тоже очень нравятся, она даже не против была бы, чтобы эти самые чулочки с подвязками на месте остались, а не… нет, на такое она не согласна! Категорически!

И тихо заскулив, Люта попыталась отползти.

Клавесин заскрипел.

А в следующий миг дверь распахнулась…

– Занято, – не дав себе труда обернуться, рявкнул мужчина. На что получил ответ:

– Вижу, что не свободно…

И белый свет газового рожка ослепил Люту…

– Люта!

– Инголф!

– Какого…

Люта, упираясь обеими руками в грудь, очень даже широкую грудь в темно-зеленом кителе… и пуговки квадратные. Если смотреть только на пуговки, то…

…свет был настолько ярким, что закружилась голова.

Или все-таки корсет виноват? Зачем было так туго затягивать… но следовало признать, что чувств она лишилась весьма своевременно. Последнее, что Люта слышала, был протяжный хруст… крышка клавесина все-таки не выдержала.

– …да она сама явилась!

– …вы хотите сказать, что моя дочь настолько бесстыдна, чтобы…

Ой, как в голове-то шумит… наверное, как в тот раз, когда они с кузеном стащили папенькино виски, и пила-то Люта исключительно из интереса…

…она многое в жизни делала исключительно из интереса.

– …я хочу сказать, что понятия не имел…

– Инголф, это переходит всякие границы…

…и зачем так орать? Нет, последний-то не орет, но папенька… и этот… Инголф, значит… неудобно получилось… нет, хорошо получилось, после такого на ней точно никто не женится.

…отправят в деревню, но не на год, а на всю оставшуюся жизнь, что очень даже с собственными Люты планами согласуется.

– Я смотрел сквозь пальцы на твои… приключения, но соблазнить невинную девушку… в моем доме! В моей гостиной! На любимом клавесине моей жены, это, согласись, чересчур.

Соглашаться Инголф не собирался, и в чем-то Люта его понимала. Хотя да, с клавесином неудобно полечилось. Она приоткрыла глаза, но перед ними маячила лишь зеленая гобеленовая обивка.

Диванчик?

Или стена. А за стеной – голоса. И оттого стена эта кажется ненадежно тонкой.

– Ваша невинная, уж извините, целовалась как…

– Еще слово и… – а это уже папенька.

Очень-очень злой папенька.

И стыдно-то как…

Люта поспешно закрыла оба глаза, в полной темноте стыдиться было легче.

– Полагаю, – этот обманчиво-мягкий голос пугал ее. – Есть вариант, который устроит обе стороны…

О нет! Только не свадьба!

…три дня Люта провела взаперти, а на четвертый ее выдали замуж. Даже не выдали – выпровадили, предварительно упаковав в кружева и рюши.

Красота.

Особенно страусовые перья в прическе хороши. И боа из шиншиллового меха, на котором просто-таки тянет удавиться. Не то, чтобы Люте жить разонравилось, скорее уж она подозревала, что дорогой новообретенный супруг ее подготовил казнь более изощренную.

Глазами вон сверкает.

Особенно левым.

А правый прищурен, и улыбка на оскал похожа.

– Я… – пискнула Люта, сдувая треклятое перо, которое покосилось и маячило перед глазами. – Я все объясню! Честно!

Он только хмыкнул. И перо из прически вытащил к вящему маменькиному возмущению. А больше не проронил ни слова, и лишь, когда в экипаже оказались, бросил:

– Жду.

– Чего?

– Объяснений, – он скрестил руки на груди… жуткий какой.

Злой.

– Понимаете, – Люта заерзала и веер сжала. – Я не хочу выходить замуж.

– Поздно.

– Ну да… наверное, – на руке переливалась свежая вязь обручального браслета. – Поздно… но когда еще не было поздно, то я не хотела выходить замуж. А меня отдавали.

– Желали избавиться, – понимающе кивнул муж.

– Нет! То есть… выдать… первый жених от меня сбежал…

– Разумно с его стороны.

– …но ведь все равно бы нового нашли. И я решила, что если меня скомпрометируют, то… меня отправят в деревню… и там неплохо… я бы жила себе дальше спокойно…

Куда это он уставился? На кружева или… «или» Люта торопливо прикрыла боа.

– Ясно, – он все еще пялился, но на сей раз на боа, и выражение лица было таким… говорящим. Люта на всякий случай за горло схватилась.

Не начнет же он ее в карете душить?

– И вы выбрали меня. Извольте объяснить, в чем я перед вами так провинился?

– Ни в чем. Просто… вот… я однажды слышала, как про вас говорили… я не подслушивала…

Приподнятая бровь. Ну да, не верит. Хотя правильно делает, потому что Люта именно подслушивала и совершенно в том не раскаивается. Маменька утверждает, что раскаиваться Люта в принципе не способна, поскольку совести у нее нет…

– Одна… леди… – под его взглядом Люта цепенела. – Она сказала, что вы… хороший любовник.

Он хмыкнул. Как-то самолюбиво так хмыкнул…

– …но при этом редкостная скотина.

И взгляд у него выразительный. А что, Люта же не сама придумала! Она лишь процитировала и… и вообще все должно было быть иначе.

– Позвольте продолжить, – он наклонился и коснулся боа. – И на основании услышанного вы составили гениальный план.

Сказано было так, что Люта осознала: плану ее категорически гениальности не доставало. Но как она могла знать, что он жениться вздумает?

– Вы рассказывайте, леди, рассказывайте…

И за боа тянет, заставляя наклоняться, пока Люта не оказывается с ним нос к носу.

– Да я уже все рассказала… почти все. Я увидела вас и вспомнила… и вы еще с леди Альви договорились… я посмотрела, куда вы идете, а ей отправила записку, что все отменяется. И вот…

– И вот, – странным тоном повторил он. – Действительно, «и вот»…

Помолчав с минуту, супруг задал следующий вопрос:

– Скажите-ка, а кто вас научил целоваться?

– А… вам зачем?

– Да так… спасибо сказать… при личной встрече.

Почему-то Люта ему не поверила, а про кузена промолчала. В конце концов, кузен точно в нынешних обстоятельствах не виноват. Супруг настаивать на ответе не стал, он отпустил боа, и Люта отпрянула, пожалуй, чересчур энергично. Затылок с глухим звуком ударился о стенку кареты.

– Аккуратней, леди, – ее супруг оскалился. – Голову не ушибите, мозгов в ней и так немного. А мне с вами жить еще…

Сказано это было печально.

И Люта отчасти его понимает. Ей с ним тоже жить, а не хочется.

Ее новый дом – пухлый особнячок о четырех колоннах и красной крыше. Пять спален. Явно заброшенная музыкальная комната – верно, собственный клавесин супруга не слишком-то вдохновлял на подвиги, огромная библиотека и подвалы, в которые Люте соваться нельзя. Муж повторил это трижды и встал поперек двери, загораживая.

И Люта кивнула.

Не сунется. Во всяком случае, в первое время, а вот когда муж немного к ней привыкнет…

Ну и наоборот тоже.

К вечеру она про мужа не то, чтобы позабыла, скорее уверилась, что он, несмотря на показную суровость, существо в целом спокойное и незлобливое. Привез. По дому провел и скрылся в подвале, ну и предвечная жила с ним. Люта к общению не стремилась, и оттого появление супруга в спальне стало для нее сюрпризом, и нельзя сказать, чтобы приятным. Мало того, что заявился на ночь глядя, так еще и нагишом.

– Вы… вы… вы зачем сюда пришли? – осторожненько поинтересовалась Люта, натягивая одеяло по самый кончик носа.

– Потому что это моя комната, леди. И моя кровать. Я в ней сплю.

– Голым?

– Голым, – зловредно подтвердил муж.

– А я где сплю?

– Тоже здесь.

Люта задумалась, нет, не то, чтобы ее совсем уж пугала перспектива спать с ним на одной кровати – муж все-таки – но некоторые моменты она предпочитала прояснить заранее.

– А вы не могли бы сегодня поспать где-нибудь еще?

Он приподнял бровь.

– Или одеться…

И вторую тоже.

Ясно.

И неудобно… ему, кажется, тоже, потому что стоит, переминается с ноги на ногу. А ноги ничего, мосластые, только волосатые какие-то. Интересно, у братца тоже такие? Или у кузена, с которым Люта целовалась… если бы знала про ноги, про то, что волосатые, в жизни не стала бы целоваться.

– Леди… – осторожно начал муж, хватая за край одеяла. Люта тут же вцепилась в другой и потянула на себя. – Одеяло, между прочим, тоже мое. И подушки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.