Понаехали

Глава 1

В которой царь-батюшка думу думает и не в одиночестве

…закопав труп, посадите сверху редкие и охраняемые растения, выкапывать которые незаконно.

Милостью Богов пресветлейший и державнейший великий государь и великий князь Луциан Пересветович всея Великия и Малыя и Белыя Беловодья самодержец: Китежский, Великоградский, Новогородский, царь Дальногорский, царь Приморский и царь Северных земель изволил маяться. Что животом, который вновь раздулся, сделался непомерно велик и даже пышные складки парадного облачения, казалось, не способны были скрыть и малой толики того величия, а теперь вот и скукою.

В парадной зале было жарковато.

Ветерок проникал сквозь распахнутые окна, гулял под расписным потолком, изредка обдувая покрасневшее от жары царское лицо. Хотелось скинуть шапку парадную, шубу, шелка вот эти вот, которые, казалось, пропитались испариною и прилипли к телу. Убрать посох.

Венец, сделавшийся непомерно тяжелым.

Выгнать бояр, что расселись по лавкам и подремывали под мерный голос чтеца. А тот, ирод проклятый, не спешил. Нет бы скоренько изложить суть да дело, так он разливается мыслею по древу… и главное, мысль эту государь-батюшка упустил.

Вот как есть, упустил.

Об чем он вовсе?

О школах храмовых, которые он, Луциан, приказал открыть, дабы учить грамоте всех людей свободных, а буде на то желание хозяйское, и холопского сословия, но за плату.

Школы – дело хорошее.

Пусть там старший жрец недовольный был. Вона, пристроился в уголочке, оделся нарочито скромно, в рясу черную, из сукна, которым иной селянин побрезгует. Губенки поджал, на царя своего не смотрит. И боярство при нем.

Чигиревы, Муховедовы.

Медведев рядышком склонился, сгорбился, желая меньше стать, потому как неудобственно, что человек божий худ да сухопар, тогда как сам Медведев – чисто медведь, да еще в шубе. Но слушает, едва ль дыхание не затаивши. После челобитную составят очередную, тут и думать нечего. Станут рядиться, мол, дурная затея эти вот школы. На кой народу грамота? Писцы вон есть, чтоб составить прошение, коль нужда выйдет. Или кляузу какую. Или еще чего. А от излишнее грамоты повальное один только вред.

Да и храмам тяжко.

Храмы, они ж для иного придуманы…

…магики тоже не радые. От них Ступенцов сидит. И явился ведь, не постеснялся государя-батюшки, в платье иноземном. Парика вздел. Лицо набелил. Срамота.

Хотел было Луциан сплюнуть, но одумался. Брови насупил. Глянул на писца, который продолжал себе бубнить, только изредка от мухи назойливой, что над головою кружилась да на лоб присесть норовила, отмахивался.

Тоска…

…маги тоже школам не рады, хотя, казалось бы, им-то какая забота? Или с того, что велел Луциан по этим школам прохаживаться да наглядывать детишек на предмет одаренности? Так ведь за таких-то с казны платить велено.

Или чуют…

Не дураки, небось. Дар-то сам по себе что? В том и дело, что ничего-то. Оно ж как меч боевой. Один воевать им станет, другой по глупости сам зарежется. Учить надобно.

И понимают, что дело этое на них возложат. Оттого и хмурится, поглядывает на бояр, пытаясь понять, с кем союзничать. Троепаловы? Сами не маги и магов недолюбливают с одной стороны, а с другой сколько они к тем же Никановским сватались, пытаясь взять кого из девок, пусть слабосильных, но способных силу детям передать. Если магики пообещают поспособствовать, то Троепаловы поддержат.

Курские.

Седовы…

Один Гурцеев в стороне стоит, на посох свой опираясь, глядит на прочих мрачно, недовольно. Из старых, верных, которые служить готовы, ибо клятву давали. И по-за чести родовой. Но мало их осталось, да и… старший Гурцеев служит, а вот про младшего сказывали, что норовом отнюдь не в батюшку пошел, что не столько о чести родовой заботу проявляет, сколько об интересах Гильдии.

Надо бы их вовсе разогнать…

Эта мысль вызвала совсем уж недоброе бурление в животе, и Луциан, поняв, что еще немного и вовсе опозорится перед верными подданными – мелькнула дурная мыслишка, что потравили, но государь-батюшка от нее отмахнулся – встал.

Тотчас смолк писец.

И бояре поспешили повскакивать с лавок, только лишь Сенятовский замешкался, не сообразивши спросонья, что заседание-то завершилось. Но и он вскочил, шапку свою ручищею придержавши.

– После договорим, – сказал Луциан важно и, развернувшись, неспешною поступью, – хотя организм как раз-то требовал поспешить – двинулся прочь. За ним потянулись рынды и просители, коих, как обычно, вышло много. Но их аккурат и задержали в дверях на царскую половину.

И уже там Луциан шагу прибавил.

Успел.

…а может, и вправду потравили? Вона, читал он, что есть такие яды, которые не сразу действуют, а через седмицу или даже две, вызывая в теле человеческом немалые возмущения. Собственное тело возмущалось изрядно.

Или все ж севрюга несвежею была?

Совсем страх потеряли…

Луциан хотел было кликнуть целителя, да вспомнилось, что прислан оный был от Гильдии. В душу вполз страх. Нехорошее чувство, заставившее тело вновь испариною покрыться. И руки затряслись мелко. И…

– Кликни Гурцеева, – велел он Никодиму, который при государе с маленства состоял, сперва дядькою, теперь вот просто ближником.

Сам Луциан выпростался-таки из облачения, оставшись в одной исподней рубахе. И тело задышало, да и облегчение государь испытал немалое.

Кваску хлебанул, жажду утоляя, и застыл, к себе прислушиваясь: а ну как вновь пучить начнет?

Гурцеев вошел, поклонился, и вновь же Луциан отметил, что поклон этот был исполнен с уважением немалым.

– Звали, государь-батюшка? – лет Гурцееву было немало. А Луциан его иным помнит… тут же… вон, борода седа, волосы тоже белым припорошило.

– Присядь, – велел он, махнувши на креслице резное.

Никодим тотчас креслице подвинул. И столик, расписанный дивными птицами. На столике появился кувшин свежего квасу, миска с сушеною клюквой, другая – с орехами медовыми.

Пряники.

И… нет, пряников не хочется. Совсем даже.

Гурцеев присел осторожно. Посох свой примостил с краешку кресла и поглядел этак, вопросительно.

– Недовольные? – поинтересовался Луциан, ответ наперед ведая.

– А то…

Луциан кивнул, потянулся было к яблочку наливному, до которых всегда охоч был, но руку убрал, потому как в животе вновь заурчало, напоминая, что не совсем государь-батюшка и здоров.

– И… кто?

– Да, почитай, все, – Гурцеев голову склонил виновато.

А ведь упреждал… как есть, упреждал.

– А ты?

Ответил боярин не сразу. Молчал долго, до того, что прямо на сердце похолодело, кольнула мыслишка, что, может, не стоило вот так и сразу…

– Школы – дело доброе, что бы там ни говорили… я-то своим еще когда поставил, в имении, – заговорил Гурцеев, и голос боярина звучал низко, раскатисто. – Оно-то, может, и кажется, что иным людям наука – дело вовсе лишнее. На кой хлебопашцу грамота? Аль там еще кому? Но с другое стороны… человек ученый, он же ж не просто так. Он с пониманием ко многому подходит. Если ученость на пользу пошла.

– А если нет?

– Дурака, сколько ни учи, а без толку, – махнул рукой Гурцеев и тяжко вздохнул. – Мыслю, не в школах дело? Магики?

– Маги, – поправил старого друга – а Гурцеева он мыслил именно другом еще с тех самых пор, когда они вдвоем лезли на ту яблоню, матушкою посаженную в стороне от прочих. И чего, спрашивается, лезли? Главное, что ветки поломали.

Матушка осерчала крепко.

Батюшка и вовсе за розгу взялся, не поглядел, что сын единственный да наследник… Гурцееву тоже досталось. А он зубы сцепил да все повторял, что Луциан невиновный, что, мол, его задумка – молодильных яблочек добыть.

Яблоня тоже жива.

Стоит себе. Огорожена. И никому-то с неё, кроме самого Луциана, яблоки брать неможно. Пусть и вовсе даже не молодильные, обыкновенные оне, какие бы там слухи ни ходили, но матушкина…

– Мало их, – сказал Луциан, на креслице поерзавши. И живот обеими руками накрыл.

– А те, что есть, служить не хотят, – Гурцеев всегда-то верно все понимал. И вздохнул тяжко. – Избаловалися.

Луциан ничего говорить не стал.

Его Прекраса когда-то крепко обижалась, что ей яблоньку пересадить не позволили. Все хотела на то место какую-то иную поставить, магами подаренную. Дескать, и яблоки с нее сладки, что мед, и сами золотые, и вовсе. А он не позволил.

Ругались.

Та, золотая, в саду место нашла. Яблоки и правду сладкие, но… не такие, что ли? Луциан одного разу испробовал, то после долго еще не мог от этой вот сладости отделаться.

…а может…

Взгляд его остановился на яблоках. Кто его знает, сколь эта магия для человека вредна? Но нет… это Прекраса магические яблоки жаловала. А Никанор знал, что государь-батюшка обыкновенные предпочитает.

– Мой-то старшенький… как есть, надо пороть было, – Гурцеев шапку-то все же снял, и шубу расстегнул, скинул ворохом мехов драгоценных. Утер рукавом испарину. – Ничего не хочет. Ни службу нести, ни делами семейными заниматься… думал, подрастет, будет помощь. А он… одни приятели на уме. Пьянки. Игры эти… запретил бы ты их, что ли?

– А толку-то? – Луциан рукой махнул.

Запретить – дело недолгое. Но кто ж этого запрета послушает? Напротив. Станут тайком собираться, сперва для игр, а там сойдутся с людишками дурными, то и хуже нынешнего выйдет.

– Пятьсот рублей проиграл, – пожаловался Гурцеев. – Как донесли. А мню, что и поболе… на службе не показывается. А коль и показывается, то лишь затем, чтоб в долг взять. Про границу и слышать не желает. А ведь силы-то немалой!

Луциан лишь головой покачал. Посочувствовал даже. И порадовался тишком, что его старшенький к играм особого пристрастия не выказывает. И в дела вникает со всею старательностью. Вона, со школами он подсказал.

Разумник.

Одно что жениться не желает, хотя пора бы… нет, и молодшенькие нехуже, пусть и годами молоды, но видно, что подрастут – будут помощниками брату в делах его.

Святогор силен, даром, что осемнадцатый годок пошел только, да дядьки на него не нахвалятся. Грозен царевич, умел, что с копьем, что с луком, что с плетью огненною. А клинок в руках его песню поет.

Мирослав, пусть и мало брата слабее, да больше к книжной науке склонен. К своим шестнадцати уж семь языков выучил…

…и Авдеюшка, пусть и самый молодшенький, но за старшими тянется.

Корабли вот мастерить наладился, пусть из досочек, но такие, что дядьки старшие диву даются. Мастера, коих к царевичу приставили по просьбе его, говорят, что руки у него золотые… не в руках дело. Решил, что, как вырастет, так по самому южному морю пойдет, до края мира и страны Хинь, из которой возят слоновью кость драгоценную и многие иные товары.

Или еще дальше, ибо хватает в мире земель неизведанных.

Да, повезло Луциану с детьми.

Не оттого ли, что сам учил, Гильдии не больно доверяя? Их наставники были, конечне, но средь многих иных.

– Маги нужны, – Гурцеев все ж зачерпнул горсточку орешков, кинул в рот. – Везде нужны… не поверишь, хотел поправить земли свои, родники-то закрываться начали, да и река не туда повернула, думал на старое русло вывести. Так с трудом нашел того, кто взялся!

И в голосе его прозвучало искреннее удивление.

– Управляющий писал, писал… я думал, что придуривается. Как так, чтоб в городе да мага не было? А оказалось, что отделение Гильдии закрыли. Закрыли!

– Как?

– А за ненадобностью! Мол, люди не обращаются, выгоды нет, так на кой держать?

– Они и вправду…

– Вправду, – боярин дотянулся до посоха и сдавил его так, что, почудилось, еще немного и треснет заговоренное дерево. – А как им обратиться, когда Гильдия цены подняла? Для обыкновенного человека проще мышей потравить, чем платить семь золотых за амулет…

– Сколько?

Не то, чтобы Луциан в ценах понимал, хотя, конечно, старался следить, чтоб не драли за зерно там или пеньку, и в счетные книги заглядывал время от времени, пускай и были оне заботой Переславушки, но мало ли…

– Вот то-то и оно… я поглядел. В последний год они трижды цены поднимали.

– Интересно, – Луциан нахмурился.

– Интересно, – согласился Гурцеев, посох поглаживая нежно. – А еще в том году закрыли девять отделений в малых городках. И в нынешнем уже четыре. Приятель же мой, из Гильдейных, сказывал, что готовы они принять новый план. Как это…

Боярин задумался ненадолго, а после с важностью произнес:

– Реструктуризации.

– Чегой? – Луциан потер подбородок. Бурление в животе поутихло, но что-то подсказывало, что не стоило надеяться, что вовсе унялось. Отнюдь. Скорее всего, сия тишь есть явление куда как временное.

– Реструктуризации, – повторил Гурцеев важно. – Мол, выяснилось, что на содержание этих вот отделений они немалые деньги тратят, а выгоды никакой…

– С такими-то ценами.

– Вот! Я ему тоже сказал, а знаешь, что ответил?

– Что?

– Что они и набор в следующем году сокращать будут. На треть.

– То есть…

– Маги-то все, почитай, после выпуска в Китеже остаются. Может, кто еще в Новый город едет или в Великомир, или еще куда, но городов больших не так и много. И получается, что тут аккурат магов с избытком, да еще каждый год прибавляется. А там…

Луциан подхватил с блюда орех в толстой кожуре.

Сдавил.

– Мне не докладывали.

– Так и мне не докладывали. А когда сунулся с вопросами, то и ответствовали, что, мол, сие внутренние дела Гильдии и мне в них нос свой совать не с руки. Так-то…

Луциан орех сдавил, вымещая на нем свое раздражение.

Граница…

Не голая пока. Стоит Засечная черта, еще дедом его поставленная, стережет цепь. И заклятья на ней крепки. И крепостицы возвышаются грозно, да только… не бывает заклятий вечных.

А магов не хватает.

– Всем-то хочется в тепле и сытости, – сказал Гурцеев тихо. – И чтоб с прибытком немалым да без ущерба чести родовой… вот и выходит.

– Выходит.

Скорлупа треснула.

– Я им покажу… так выйдет, что и не радые будут… р-разбаловались, стало быть… позабыли…

Скорлупа истлела и осыпалась серым пеплом, глядя на который Луциан ощутил укол совести. Вот ведь, с юных лет с ним подобного не случалось. Но Гурцеев лишь сгреб пепел в ладонь да сказал:

– Нужны школы. И не гильдейные… царские нужны.

Слово было сказано.

И услышано.

Глава 2

Где ведьмы отправляются в путешествие, да не одни, но с немалым сопровождением

Мое отношение к окружающим зависит большей частью от того, с какой целью они меня окружили.

Стася совершенно не удивилась, обнаружив на пристани Козелковича с супругой, тещей, тещиною дочкой, на сей раз одетою прилично, как подобает барышне хорошего рода, с Лилечкою и свеями, Лилечку окружившими этаким кольцом.

Только подумалось, что уж теперь точно все собрались.

Ан нет…

– Государыня ведьма! – зычный голос Фрола Матвеевича вспугнул чаек, что поднялись по-над водою белым галдящим облаком.

Стася закрыла глаза. Не помогло.

– Государыня-ведьма! – отозвался и Матвей Фролович поспешая за братом.

– И они? – как-то обреченно осведомилась Эльжбета Витольдовна, то ли у Стаси, то ли у своей приятельницы, то ли вовсе просто так, в стороночку, на ответ не особо рассчитывая.

Купцы шествовали по пристани со всей возможной поспешностью. За ними цугом вытянулись люди в одинаковых темно-зеленых кафтанах. Люди катили бочонки, тащили сундуки, корзины, что-то еще. Где-то там, совсем уж в отдалении, блеяли овцы да заливался отчаянным криком петух, явно не желавший отправляться в столицу.

– Батюшка беспокоится, – сказала Баська, носом шмыгнувши от избытка эмоций.

– Агась, – ответствовала ей Маланька, перехватывая корзину с котятами. Корзина была огромной, но и котят в нее влезла дюжина. Для остальных, впрочем, нашлись и другие корзины.

– Едва поспели, – сказал Фрол Матвеевич с укором. – Оно ж рано еще!

Солнце уже поднялось высоко, но, видать, недостаточно высоко.

– И без обеду, – Матвей Фролович головой покачал укоризненно.

– Корабль чужой…

– …будто не родные вовсе…

Купцы замолчали, уставившись на Стасю. И в глазах их виделся немалый укор.

– А…

– У батюшки своя ладья имеется, – поспешила пояснить Баська. – Он и довезет.

– И мой… тоже довезет, – Маланька не собиралась уступать подруге. – Только скажи!

Стася благоразумно промолчала, что две ладьи для одной её многовато.

– От и чудесно, – нарочито бодро произнесла Марьяна Францевна. – Не будет нужды ютиться в тесноте… мага отправим к купцам, а вы, моя дорогая…

– Вместе с ним, – закончила Стася. И улыбнулась. Надеясь, что улыбка получилась в должной мере дружелюбною.

– Вам удобнее будет с нами, – Эльжбета Витольдовна хмуро поглядела на Ежи, чье присутствие явно, по её мнению, было лишним.

– Я сама решу, где мне будет удобнее, – отрезала Стася чересчур, пожалуй, резко.

Но…

…за прошедшую неделю ведьмы достали её неимоверно. И ведь, если посмотреть, ничего-то они не делали, никуда-то они не лезли, просто были рядом. И…

…ведьме надлежит держаться с людьми отстраненно, ибо в противном случае люди имеют привычку забывать, кто есть ведьма.

…дорогая, связи стоит устанавливать с людьми, которые и вправду что-то да значат. Ваша привязанность к этой девочке, безусловно, мила, но к чему тратить свое драгоценное время…

…этот юноша и так получил от вас больше, чем следовало. Пусть будет благодарен, что вовсе жив остался. Ни к чему эти визиты. Вы все равно силу ему не вернете, а надежду дадите.

…послушайте, в провинции, конечно, нравы иные, но жить в одном доме с посторонним мужчиной… этот маг не про вас…

И на все-то у них находились советы. Ненавязчивые, отнюдь.

Но…

Раздражало.

И раздражение крепло день ото дня. Вот и выплеснулось.

Эльжбета Витольдовна губы поджала и отвернулась, сделавши вид, будто совершенно не понимает, чем заслужила подобную отповедь. Пожалуй, будь Стася помоложе, она бы смутилась.

И извинилась бы.

И конечно, сказала, что рада будет сделать все так, как Эльжбете Витольдовне угодно. Но… то ли старше она стала, то ли умнее, то ли все сразу, но Стася промолчала. И услышала тихое:

– Правильно, детонька… не стоит подпускать их близко.

Не стоит.

Но и далеко они не уходят.

– Что ж, – барон Козелкович кивнул купцам, которые в свою очередь барону поклон отвесили. – Так и вправду лучше. До волока дойдем, а там, если получится, по воде и до самого Китежа.

– Лучше дорогой…

– Не стоит, – барон покачал головой. – Три дня дожди шли, тракт старый, наверняка, развезло. Да и дольше получится. А вода на порогах как раз высокая…

– Волок дороже обойдется, – недовольство Верховной ведьмы ощущалось кожей. И Стася не утерпела, поскребла руку.

– Как-нибудь не разорюсь…

– Так, господин барон, там свои людишки… – встрял Фрол Матвеевич. – Чай, не обидят…

– Как есть, не обидят, – Матвей Фролович поддержал сродственника.

– И замечательно…

Эльжбета Францевна так, похоже, не считала, но, глянув на Стасю, мнение свое оставила при себе.

– А… это что? – уточнила Стася, глядя на вереницу людей, потянувшихся к пристани.

– Так ведь… все одно до Китежу пойдем, – слегка смутившись, ответил Фрол Матвеевич. – Вот и возьмем малость…

– Маслице ламповое.

– Деготь.

– Воск.

– Сукно небеленное пару штук…

– Веревки конопляные.

– Наряды…

– Какие? – Стася спросила уже так, порядку ради.

– Так… Басюшкины…

– Маланечкины…

– До Китежа…

– …и без нарядов.

– Батюшка…

Фрол Матвеевич отвернулся, показывая всем видом, что дочь бестолковую еще не простил, однако все ж не столь и гневается, чтоб её, неразумную, вовсе без нарядов оставить.

– С Никанорой поедешь, – ответствовал в сторону и добавил, чуть тише. – Женой моей!

– Батюшка?! – взвизгнула Баська так, что подскочила и Стася, и Маланька с корзиной, и коты в корзине, и ведьмы, и все-то, кроме, пожалуй, Лилечки и свеев, который лишь нахмурились да топоры подняли, готовые оборонить всех и вся от неведомой опасности.

– Цыц! – рявкнул Фрол Матвеевич и кулаком погрозил, правда, как-то невдохновенно, без души. – Давно надо было… а я все тянул, тебя тревожить не желал. Вот и вышло…

Баська насупилась.

И сама от отца отвернулась, встала, вперившись взглядом в ладьи, которые стояли тут же, рядышком. Корабли эти были невелики и Стасе донельзя напоминали деревянных уточек-кадушек, разве что без обычной росписи.

– И все-таки, – Эльжбета Францевна оказалась рядом. И как это у неё получается? Под руку Стасю подхватила. – Вы действительно собираетесь путешествовать с этими вот… простите Боги… людьми.

Она подняла взгляд к небесам, но боги то ли были заняты, то ли в принципе не имели обыкновения показываться местным, и знака не подали.

– Эти девицы… бестолковые пустые люди. Купцы опять же… не самое лучшее окружение. С ними вас никто не воспримет всерьез.

– А надо? – уточнила Стася.

– Если вы желаете составить хорошую партию, то да.

– У меня уже имеется одна, – Стася пошевелила пальцами и посмотрела на запястье, на котором пока еще не было узора.

Но…

Когда он появится?

И как отреагирует на это Радожский, который совершенно точно не желал отпускать обретенную силой судьбы невесту. Вон, держится будто бы в стороне, но со Стаси взгляда не спускает.

– И весьма неплохая, – обрадовалась Эльжбета Витольдовна. – Вы слишком строги к мальчику. Присмотритесь. Он ведь неплохого рода…

И богат.

И собой хорош.

Стася уже слышала. И от повтора только зубы защемило.

– Отстаньте вы уже от меня, – попросила она, межу прочим, вежливо. – Вам что, и вправду, больше нечем заняться?

Наверняка, заняться было чем, но ведьмы почему-то иные занятия, включая все еще спящего – не повредит ли такое количество сна? – княжича Гурцеева, которого уже отнесли на корабль, растерянную Аглаю с ее кошкой и котятами, да и… в принципе.

– Девочка, ты просто не понимаешь, – вздохнула Эльжбета Витольдовна.

И Стася согласилась.

Не понимает.

Категорически.

– …здесь все для тебя непривычно…

Грохотали бочки, катились по сходням. Гудели люди, которых на пристани было, пожалуй, больше, чем Стасе хотелось бы видеть. И Бес, тяжко вздыхая, наблюдал за этой вот суетой с обычною кошачьей снисходительностью.

– …ведьме не выжить средь людей без покровительства.

– Почему? – Стася посмотрела на ведьму, кожей чувствуя, что та… нет, не врет, слишком умна она для прямой лжи, которую ко всему и почуять легко. Но кто сказал, что с правдою нельзя играть?

Можно.

– Потому что мир жесток. И люди… не так давно ведьмам приходилось прятаться. Тебе о том не рассказывали, верно?

Стася повела плечами. Рассказывали… когда бы ей рассказали, если, почитай, с самого начала ей не позволено было оставаться одной хоть на сколь бы продолжительное время. Всегда-то у них вот, что у Эльжбеты Витольдовны, что у Марьяны Францевны, находилось срочное дело, требующее всенепременного Стаси присутствия.

– Что девочек, если в них случалось проснуться дару, просто убивали? Свои же родные. Когда прямо, а когда, если вдруг случалось проснуться жалости, отводили в лес. Мол, ведьме там самое место…

И теперь она тоже не лгала, эта женщина в просторном платье, в складках которого она терялась.

– Что кому посчастливилось выжить, скрывались, сколько могли, только… силу не удержишь. И ползли слухи. Сперва одни, потом другие, третьи… и находились те, которые говорили, что подле людей жить можно, что главное оным людям не вредить. И ведьмы старались. Лечили. Помогали, только…

– Всех не спасти?

– И это тоже, – Эльжбета Витольдовна слегка склонила голову. – Но и другое… сила… ведьма через себя не переступит. А мы ведь тоже живые. К одним с приязнью относимся, а другие… другие нас злят неимоверно. С того и случаются… неприятности.

Она поглядела на Аглаю, которая присела на бочонок, а корзинку с малышами на колени поставила. И кошка тоже на эти колени забралась, и вдвоем они в корзинку заглядывали, проверяя, как малыши.

– Сперва одно, после другое. Третье… и вот уже ведьме приписывают дела, которые она не совершала. А так уж вышло, что в зло люди верят куда охотнее, нежели в помощь ближнему, – Эльжбета Витольдовна замолчала, позволяя Стасе самой додумать.

А что тут думать-то?

У соседки молоко скисло, у другой – издохла корова, а от третьей муж гуляет, но не сам по себе, а потому как ведьма прокляла.